Поделиться
Предыдущая темаСледующая тема
avatar
Lara!
Модератор
Модератор
StatusКогда любовь превыше всего и больше чем жизнь, нужно сражаться за тех кого любишь!

Sex : Женщина
МS13095
Multumiri487
20140125
Опубликовать эту запись на:diggdeliciousredditstumbleuponslashdotyahoogooglelive

Комментарии

avatar
Торжественный церемониал докторского отъезда будоражил соседей.
Сапожник бросал колодку, цирюльник высовывал завитую голову с гребенкою,
торчавшею в волосах, у дверей бакалейщика собиралась кучка зевак, и с
одного конца улицы до другого пролетала молва о том, что "доктор
выезжает в поместье".
Это были золотые часы для Дольфа. Не успевал доктор скрыться из виду,
как пестик и ступка забрасывались, лаборатории предоставлялось
заботиться самой о себе, и ученик удирал из дому, чтобы очколоть
какое-нибудь бешеное коленце.
И действительно, надо признать, что наш юноша, возмужав, шагал,
видимо, прямиком по пути, предсказанному пожилым джентльменом в бордовом
платье. Он был вдохновителем и устроителем всех воскресных и праздничных
забав, всех шумных ночных потех; в любой момент он был готов ко
всевозможным выходкам и отчаянным приключениям.
Нет ничего беспокойнее, чем герой в малом масштабе, или, вернее,
герой в маленьком городке. В глазах сонных, хозяйственных пожилых
горожан, ненавидевших шум и не имевших ни малейшей склонности к шутке,
Дольф превратился вскоре в какое-то пугало. Добродетельные матроны
смотрели на него как на самого отъявленного повесу; при его приближении
они собирали под свое крылышко дочерей и указывали на него своим
сыновьям как на пример никчемности и беспутства. Ни в ком, по-видимому,
не вызывал он ни капли доброжелательности, разве что в таких же
непутевых молодых лоботрясах, как сам, которых подкупали его
чистосердечие и отвага, да еще в неграх, видевших в каждом праздном,
ничем не занятом юноше некое подобие джентльмена. Даже славный Петер де
Гроодт, считавший себя покровителем Дольфа, и тот стал отчаиваться в
своем питомце; выслушивая бесконечные жалобы докторской
домоправительницы и смакуя маленькими глотками ее малиновую настойку, он
задумчиво качал головой.
Одна лишь мать, несмотря на необузданное поведение ее мальчика,
продолжала по-прежнему страстно любить его, и любовь эту не могли
поколебать бесконечные рассказы о бесчисленных его злодеяниях, которыми
так усердно потчевали ее друзья и доброжелатели. Ей, правда, не
досталось в удел того удовольствия, которое испытывают богачи, когда
слышат со всех сторон похвальные отзывы о своих детях, но она смотрела
на всеобщее нерасположение к Дольфу как на придирки и любила его по этой
причине еще более пылко и нежно. На ее глазах он преобразился в
высокого, стройного юношу, и при виде его ее материнское сердце
наполнялось тайною гордостью. Она хотела, чтобы Дольф одевался как
джентльмен; все деньги, которые ей удавалось сберечь, шли на пополнение
его кармана и гардероба. Она любовалась им из окна, когда он уходил в
город, одетый в свое лучшее платье, и сердце ее трепетало от счастья;
однажды, когда Петер де Гроодт, пораженный в одно воскресное утро
изящною внешностью юноши, заявил: "Что там ни говори, а из Дольфа
все-таки вышел пригожий парень!", слезы гордости увлажнили ее глаза.
"Ах, сосед, сосед, - вскричала она, - пусть твердят себе, что им
вздумается, но бедняжка Дольф будет еще так же высоко держать голову,
как и лучшие среди них!" Прошло несколько лет. Дольфу шел двадцать
первый год. Тем самым срок его обучения истекал: приходится, однако,
сознаться, что в области медицины он знал немногим больше, чем тогда,
когда впервые переступил порог докторского дома. Это произошло, однако,
не по недостатку способностей или сообразительности, ибо он обнаруживал
поразительные таланты в усвоении других отраслей знания, хотя занимался
ими только урывками, в свободное время. Так, например, он был отличным
стрелком, и все гуси и индюки, которых раздавали на рождественских
состязаниях в качестве приза, доставались ему одному. Он был также лихим
наездником, пользовался славою превосходного прыгуна и борца,, недурно
играл на скрипке, плавал как рыба, и во всем городе не было лучшего
игрока в кегли, чем он.
Впрочем, все эти достоинства не снискали ему благоволения в глазах
доктора, который становился все раздражительнее и все придирчивее по
мере того, как приближался срок окончания ученичества Дольфа. Фру Ильзи
по любому поводу обрушивала на его голову бурю; редко случалось, чтобы,
встретив его возле дома, она не давала воли своему языку, так что звон
ключей при ее приближении стал для Дольфа в конце концов чем-то вроде
режиссерского колокольчика, подающего знак к театральному грому и
молнии. Только бесконечное добродушие беспечного юноши позволяло ему
безропотно сносить эти проявления домашнего деспотизма. Было ясно, что
доктор и его экономка решили разделаться с бедным птенчиком и выкинуть
его из гнезда, лишь только придет срок, обусловленный договором: скорая
расправа с нерадивым учеником была в обычае доктора.
К тому же маленький человечек из-за забот и волнений, которые
доставляло ему поместье, сделался с некоторых пор раздражительней, чем
обычно. Ему неоднократно передавали досадные слухи и басни, ходившие в
народе о старом доме; он с большим трудом убедил крестьянина и его семью
не покидать фермы и вынужден был ради этого отказаться от ренты. Всякий
раз, как он туда приезжал, ему надоедали бесконечными жалобами на
загадочные стуки, а также на призраков, которые якобы беспокоят по ночам
обитателей дома, и по возвращении доктор рвал и метал, изливая на
домашних накопившуюся в нем желчь и досаду. И в самом деле, постигшие
его неприятности были совсем не пустячные: они ущемляли одновременно и
его гордость и его кошелек. Ему угрожала потеря доходов с имения, и
кроме того, - судите-ка сами! - какой удар по тщеславию! Быть
владельцем... "Дома с привидениями"!
Было замечено, впрочем, что как-никак, а доктор ни разу не ночевал в
своем пригородном поместье; больше того, никакими силами нельзя было
убедить его остаться в нем после наступления темноты; он неизменно
пускался в обратный путь в час, когда в сумерках начинают мельтешить
летучие мыши. Происходило это собственно оттого, что втайне он верил в
призраки и приведения, ибо начало своей жизни провел в стране, где их
особенно много: передавали, что, будучи мальчиком, он будто бы видел
однажды в горах Гарца, в Германии, самого дьявола.
В конце концов положение с фермой стало просто критическим. Однажды
утром, когда он сидел у себя в кабинете и клевал носом над большим
фолиантом, его дремота была внезапно прервана взволнованной
домоправительницей.
- Ну и дела! - вскричала она, входя в комнату. - Прибыл Клаус Хоппер
со всеми пожитками. Он клянется и божится, что на ферме ему заживаться
нечего. Вся семья окончательно рехнулась с перепугу. В старом доме такая
возня и такой грохот, что они не могут спокойно спать!
- Dopper und Blitzen! <Гром и молния (нем.).> - нетерпеливо
воскликнул доктор. - Когда же они прекратят, наконец, дурацкую болтовню!
Что за болваны! Несколько крыс и мышей выживают их из отличного
помещения!
avatar
- Ну уж нет, - сказала домоправительница, покачивая головой с таким
видом, точно ей доподлинно известно решительно все; она была уязвлена
неверием доктора, усомнившегося в правдивости чудесной истории с
привидениями, - там есть еще кое-что, помимо крыс и мышей. Вся округа
только и толкует о вашем доме; подумать только, чего-чего там не видели!
Петер де Гроодт вспоминает, что семья, которая продала вам ферму и
укатила обратно в Голландию, не раз делала какие-то загадочные намеки, и
бывшие владельцы пожелали вам "удачной покупки". Да что говорить - вы и
сами отлично знаете, что не найдется семьи, которая согласилась бы жить
в этом доме.
- Петер де Гроодт - чурбан и старая баба! - пробурчал доктор. - Готов
поручиться, что он-то и набил головы этих людей своими нелепыми
бреднями. Это такая же чепуха, как то привидение на колокольне, которое
он придумал, чтоб найти себе оправдание, почему в студеную зимнюю ночь,
когда горел Харманус Бринкерхоф, он не ударил в набат. Прислать сюда
Клауса!
Вошел Клаус Хоппер. Это был неуклюжий деревенский простак; оказавшись
в кабинете самого доктора Книпперхаузена, он оробел и не находил слов,
чтобы изъяснить причину своей тревоги и страхов. Он стоял, теребя одной
рукой шляпу, переминался с ноги на ногу и то посматривал на доктора, то
бросал косые испуганные взгляды на оскаленный череп, который, казалось,
потешался над ним с высоты платяного шкафа.
Доктор пытался любыми средствами убедить его вернуться на ферму, но
все было напрасно: в ответ на каждое его увещание или довод Клаус
неизменно бросал свое краткое, но решительное "Ich kan nicht mynheer"
<Не могу, сударь (голл.)>.
Доктор был, как говорится, "маленький горшок - мигом кипяток",
постоянные неприятности из-за имения и так стояли у него поперек горла.
Упрямство Клауса Хоппера показалось ему чем-то вроде открытого бунта. Он
внезапно вскипел, и Клаус поспешно ретировался радуясь, что ему удалось
улизнуть неошпаренным.
Когда увалень Клаус попал, наконец, в комнату экономки, он застал там
Петера де Гроодта и еще нескольких человек, готовых поверить каждому его
слову и принять его приветливо и радушно. Здесь он вознаградил себя за
все, что претерпел в кабинете, и рассказал целую кучу историй о
заколдованном доме, несказанно поразивших воображение слушателей.
Домоправительница назло доктору, который столь неучтиво принял ее
сообщение, верила всему без разбора. Петер де Гроодт выступил, в свою
очередь, с целым ворохом отменных преданий, относящихся ко времени
голландских правителей, а также с легендой о Чертовом переходе и о
пирате, вздернутом на острове Висельника и продолжавшем болтаться здесь
по ночам даже после того, как оттуда была убрана виселица; о духе
несчастного губернатора Лейслера, повешенного за государственную измену
и все еще посещающего старую крепость и присутственные места. Кружок
сплетников и болтунов, наконец, разошелся по домам, и каждый унес с
собою жуткую новость. Пономарь снял с себя ее бремя в тот же день на
собрании прихожан, а кухарка-негритянка, покинув свою кухню, полдня
провела у уличной помпы места встреч и, так сказать, клуба домашней
прислуги, делясь новостями со всеми, кто приходил за водой. Вскоре весь
город только и толковал, что о происшествиях в "Доме с привидениями".
Одни говорили, что Клаус Хоппер видел самого дьявола, другие
недвусмысленно намекали, что в доме собираются души залеченных доктором
до смерти пациентов и что в этом истинная причина, почему он собственно
и не решается в нем поселиться.
Все это приводило маленького доктора в дикую ярость. Он грозил
страшную местью всякому, кто сбивает цену его имения, возбуждая в народе
нелепые слухи Он жаловался на то, что у него, в сущности говоря,
отнимают поместье из-за каких-то россказней, но в глубине души решил,
однако, обратиться к священнику, дабы тот изгнал из этого дома засевшую
в нем нечистую силу.
Нетрудно представить себе, какова была его радость, когда в разгар
всех его треволнений к нему неожиданно явился Дольф Хейлигер и предложил
себя в качестве гарнизона для злосчастного "Дома с привидениями" Наш
юноша наслушался историй Клауса Хоппера и Петера де Гроодта; он жаждал
приключений, он обожал чудесное и таинственное, его воображение было
захвачено их рассказами, в которых все было загадочно и исполнено тайны.
Кроме того, жизнь его в доме доктора была настолько безрадостной - ведь
с раннего утра начиналось его нестерпимое рабство, - что мысль иметь в
своем распоряжении целый дом - пусть даже он кишмя кишит привидениями! -
приводила его в восторг. Доктор с готовностью принял его предложение;
было решено, что он в ту же ночь отправится на свой пост. Единственное,
чего просил Дольф, - это чтобы мать его не знала об этом: он предвидел,
что бедняжка ни на минуту не сомкнет глаз, если ей станет известно, что
сын ее затеял войну с силами тьмы.
С наступлением вечера Дольф пустился в опасную экспедицию. Старая
черная повариха, его единственный друг во всем доме, снабдила его
кое-чем из съестного на ужин и ночником; сверх того, она надела ему на
шею чудодейственный амулет, оберегающий, по ее словам, от злых духов и
подаренный ей еще в Африке одним колдуном. Его сопровождали доктор и
Петер де Гроодт, пожелавший сопутствовать Дольфу и удостовериться
собственными глазами, что ночлег его вполне безопасен. Вечер выдался
облачный, было совсем темно, когда они добрались, наконец, до участка,
посередине которого стоял дом. Пономарь с фонарем в руке шел впереди.
Они двигались по обсаженной акациями аллее; порывистый, мятущийся свет
фонаря, перебегавший с куста на куст и от дерева к дереву, не раз пугал
доблестного Петера, который пятился назад и натыкался на спутников,
причем доктор в таких случаях особенно цепко хватался за руку Дольфа,
оговариваясь, что дорога чертовски скользкая и неровная. Один раз они
чуть было не обратились в позорное бегство, будучи напуганы летучею
мышью, которую привлек свет фонаря; звуки, издаваемые насекомыми на
деревьях и лягушками из пруда по соседству, сливались в сонный и
скорбный концерт.
avatar
Дольф отворил парадную дверь; она завизжала на петлях; доктор стал
белый, как полотно. Они вошли в довольно большую прихожую, какие обычно
можно встретить в американских деревенских домах и какие служат гостиною
в теплые дни. Отсюда они поднялись по широкой лестнице, стонавшей и
скрипевшей у них под ногами, причем каждая из ступеней, подобно клавишам
клавикордов, издавала особый, присущий только ей одной звук. Эта
лестница привела их снова в прихожую, но уже во втором этаже, откуда они
попали в комнату, где Дольфу предстояло устроиться на ночь. Она
оказалась просторной и скудно обставленной; ставни на окнах были
закрыты, но так как в них зияли пробоины, то недостатка в притоке
свежего воздуха не ощущалось. Это была, по-видимому, та заветная
комната, которая носит у голландских хозяек название "лучшей спальни",
но в которой никому не разрешается спать. Ее великолепие, однако, отошло
в область предания. Тут находилась кое-какая увечная мебель; посередине
комнаты стояли массивный сосновый стол и просторное кресло с ручками,
причем и тот и другое были, очевидно, ровесниками самого дома. Большой
камин был облицован голландскими изразцами со сценами из писания;
отдельные изразцы выпали из своих гнезд, и черепки валялись тут же, у
очага. Пономарь засветил ночник. Доктор, опасливо осмотрев комнату,
начал увещевать Дольфа не терять хорошего расположения духа и не
унывать, как вдруг шум, раздавшийся в дымоходе, что-то вроде голосов и
возни, вогнали пономаря в панический страх. Он пустился наутек вместе со
своим фонарем; доктор, не мешкая, поспешил ему вслед; лестница стонала и
скрипела, пока они сбегали по ней; это еще больше усилило их тревогу и
прибавило быстроты их ногам. С грохотом захлопнулась за ними входная
дверь; Дольф слышал, как они торопливо прошли по аллее, наконец их шаги
где-то в отдалении стихли. Если он не присоединился к их поспешному
отступлению, то это произошло, должно быть, потому, что он был все же
храбрей своих спутников и угадал к тому же причину их безотчетного
ужаса: в печной трубе ласточки устроили себе гнездо, и оно свалилось в
очаг. Будучи теперь предоставлен себе самому, он тщательно запер входную
дверь на крепкий засов, осмотрел, заперты ли другие входы, и возвратился
в свою пустынную комнату. Поужинав содержимым корзинки, которою его
снабдила добрая старая кухарка, он столь же тщательно запер дверь своей
комнаты и улегся в углу на тюфяк. Ночь была тихая и спокойная, ничто не
нарушало безмолвия, кроме одинокого стрекотанья сверчка, приютившегося в
трубе дальней комнаты. Ночник, стоявший посередине стола, горел неярким
желтым пламенем, тускло освещавшим комнату и громоздившим на стене
странные тени, отбрасываемые одеждой, которую Дольф бросил на стул.
И хотя сердце его было полно отваги, это картина подействовала на
Дольфа гнетуще, и, лежа на своей жесткой постели и рассматривая комнату,
он почувствовал, что настроение его явно падает. В мозгу ворочались
тревожные мысли об его праздной жизни, о сомнительных видах на будущее,
и он то и дело тяжко вздыхал, вспоминая о своей бедной матери, - ведь
нет ничего, что могло бы в такой же мере окутать тенью самую безмятежную
душу, как одиночество и окружающее безмолвие. Время от времени ему
казалось, будто внизу кто-то похаживает. Он прислушался и действительно
услышал шаги, раздававшиеся на лестнице. Они приближались, торжественные
и медлительные - топ, топ, топ. Было очевидно, что это поступь какого-то
грузного существа. Но как же ему удалось проникнуть в дом, не произведя
ни малейшего шума? Ведь он, Дольф, проверил все запоры и был убежден,
что все двери заперты. Шаги становились все ближе и ближе - топ, топ,
топ. Ясно, что тот, кто приближается к комнате Дольфа, отнюдь не
грабитель; его шаги были слишком громкими, слишком размеренными -
грабитель, конечно, крался бы осторожнее и торопливее. Шаги на лестнице
смолкли; они слышались теперь в коридоре и отдавались глухим эхом в
безмолвных и пустых комнатах. Даже сверчок - и тот прекратил свое
меланхолическое, однотонное стрекотанье, и ничто не нарушало теперь их
грозной отчетливости. Дверь, запертая на замок изнутри, медленно
распахнулась, точно она это сделала сама по себе. Шаги раздавались уже в
самой комнате; никого впрочем, не было видно. Между тем Дольф явственно
слышал, как кто-то неторопливо шествует вдоль ее стен - топ, топ, топ,
но кто производил этот шум, он обнаружить не мог. Дольф протер глаза и
осмотрелся вокруг; он видел решительно все уголки тускло освещенной
ночником комнаты - все было так же пустынно, и тем не менее он продолжал
слышать те же таинственные шаги незнакомца, который торжественной
поступью обходил его спальню. Наконец шаги прекратились, воцарилась
мертвая тишина. В этом ночном посещении незримого гостя было нечто
неизмеримо более жуткое, чем бы то ни было, предстань оно перед его
взором. То, что находилось где-то возле него, было смутно и неуловимо.
Он чувствовал, что сердце его готово выпрыгнуть из грудной клетки; его
лоб покрылся холодной испариной; однако ничего не случилось - ничего,
что могло бы усилить его тревогу Ночник догорал - он едва-едва теплился
у самого ободка, - Дольф, наконец, заснул.
Когда он проснулся, утро было уже в полном разгаре. Сквозь дыры в
разбитых ставнях заглядывало в комнату солнце, вокруг дома беспечно и
шумно чирикали птицы. Яркий, веселый день быстро разогнал страхи
минувшей ночи. Дольф посмеялся, или, вернее, заставил себя посмеяться,
над тем, что произошло ночью, и постарался внушить себе, что все это не
более, как игра воображения, взбудораженного рассказами, которые ему
довелось слышать. Впрочем, его все-таки изумило, что дверь оказалась
запертой изнутри, несмотря на то, что он явственно видел, как она
отворилась, и слышал раздававшиеся внутри комнаты шаги. Он возвратился в
город с целой кучей нерешенных вопросов, но несмотря на это, счел
необходимым никому ничего не рассказывать до тех пор, пока эти сомнения
не будут разрешены в ту или иную сторону событиями будущей ночи. Его
молчание доставило немалое огорчение городским сплетникам, собравшимся
ожидать его возвращения у дверей докторского особняка. Каждый из них
приготовился к жутким рассказам, и они, можно сказать, пришли в ярость,
когда он объявил, что рассказывать собственно нечего.
avatar
На следующую ночь Дольф снова отправился на свой пост. На этот раз он
вошел в дом не без душевного содрогания. Он внимательно осмотрел все
запоры и удостоверился, что все в надлежащем порядке. Он запер дверь
своей комнаты и загородил ее креслом, затем, поужинав, бросился на тюфяк
и постарался уснуть. Все было напрасно: тысяча фантастических видений и
образов гнали от него сон. Время ползло поразительно медленно, каждая
минута казалась часом. Чем дальше, тем томительнее тянулась ночь, нервы
Дольфа напрягались все больше и больше; он едва не вскочил со своего
ложа, когда снова услышал таинственные шаги на лестнице. Как и в прошлый
раз, они поднимались наверх медленно и торжественно: топ, топ, топ -
слышал Дольф. Они прошли коридор; отворилась дверь, как будто бы не было
ни засова, ни баррикады из кресла, странного вида фигура проникла в
комнату. Это был пожилой человек, грузный и крепкий, одетый по старинной
фламандской моде. На нем было нечто вроде короткого плаща, под которым
виднелась куртка, стянутая у талии поясом, штаны с большими бантами на
коленях и рыжие сапоги, настолько просторные сверху, что голенища не
прикасались к ногам. На голове у него была широкая шляпа с опущенными
полями и свисающим с одного бока пером. Густые седые волосы прядями
спадали на шею; седоватая бородка была коротко подстрижена. Незнакомец
медленно обошел комнату, как бы желая удостовериться, все ли на месте,
затем, повесив шляпу на гвоздь возле двери, опустился в кресло и,
опершись локтем о стол, устремил на Дольфа неподвижный, мертвенный
взгляд.
Дольф по складу характера не был трусом, однако воспитание привило
ему безусловную веру в духов и призраков. В голове у него теснились
тысячи рассказов, которые ему довелось слышать об этом доме; когда он
взглянул на сидевшую перед ним странную личность в столь необычном
платье, с бледным лицом, седой бородой, застывшими, широко раскрытыми,
похожими на рыбьи, глазами, зубы его стали стучать друг о друга, волосы
встали дыбом, и холодный пот выступил на всем теле. Ответить на вопрос,
долго ли он пребывал в таком состоянии, Дольф был бы не в силах, ибо все
это время он провел в каком-то оцепенении. Он не мог оторвать взгляда от
призрака; он лежал и смотрел на него, и это созерцание полностью
поглотило его мыслительные способности.
Старик по-прежнему сидел за столом; он ни разу не пошевелился, ни
разу не изменил направления своего взгляда и все теми же застывшими,
мертвенными глазами смотрел, не отрываясь, на Дольфа. Наконец петух на
соседней ферме захлопал крыльями и прокричал свое громкое, бодрое
кукареку, которое разнеслось далеко, далеко над полями. Лишь только
пропел петух, старик медленно встал и снял с гвоздя шляпу; дверь
отворилась, пропустила его и снова бесшумно закрылась; было слышно, как
он неторопливо спустился по лестнице - топ, топ, топ, и когда он сошел
вниз, все смолкло. Дольф лежал и напряженно прислушивался; он считал
каждый шаг; он вслушивался, не возвращается ли незнакомец, до тех пор,
пока, наконец, истомленный ожиданием и волнением, не заснул беспокойным
сном.
Дневной свет снова возвратил ему былую отвагу и бодрость. Он готов
был смотреть на все происшедшее как на сон; впрочем, вот кресло, на
котором сидел незнакомец, вот стол, на который он облокачивался, вот
гвоздь, на который вешал шляпу, а вот, наконец, и дверь, так же
тщательно закрытая, как вчера, когда он сам ее запер, так же заставлена
тяжелым креслом. Он поспешно спустился вниз, внимательно осмотрел двери
и окна; все пребывало в таком же состоянии, как накануне: было
бесспорно, что нет такого пути, которым кто-нибудь мог проникнуть в дом
и покинуть его, не оставив после себя следов. "Тьфу, - сказал себе
Дольф, - это был сон, и ничего больше", но он сам в это не верил: чем
больше старался он забыть про ночную сцену, тем назойливее она маячила
перед ним.
Хотя он по-прежнему упорно хранил молчание обо всем, что видел и
слышал, тем не менее внешность его свидетельствовала, что он провел
беспокойную ночь. Чувствовалось, что за этой загадочной сдержанностью
скрывается нечто из ряда вон выходящее. Доктор позвал Дольфа к себе в
кабинет, запер дверь и пытался добиться от него исчерпывающего и
откровенного Сообщения о положении дел. Однако Дольф ничего не открыл.
Фру Ильзи зазвала его в кладовую, но ее попытка также окончилась
неудачей; наконец Петер де Гроодт, ухватившись за пуговицу на его
платье, держал его битый час на кладбище, - которое, как известно,
представляет собою наиболее подходящее место, чтобы разобраться в любой
истории с привидениями, - но не стал от этого ни на чуточку
осведомленнее, чем все остальные. Впрочем, замечено, что если истину
держать под спудом, она порождает по крайней мере дюжину лживых
известий. Она подобна гинее, которая хранится в государственном банке и
у которой имеется дюжина бумажных заместителей. Не успел окончиться
день, как вся округа наполнилась всевозможными слухами. Некоторые
рассказывали, что Дольф Хейлигер сторожит "Дом с привидениями", будучи
вооружен пистолетами, пули которых отлиты из чистого серебра; другие -
что у него произошел продолжительный разговор с призраком без головы;
третьи - будто на доктора Книпперхаузена и на могильщика в том месте,
где дорога отходит на боувери, напал целый легион духов, гнавшихся за
ними до самого города, и что это якобы были призраки их клиентов.
Некоторые покачивали с осуждением головой и считали позором и
безобразием, что доктор принуждает Дольфа проводить одинокие ночи в этом
заколдованном доме, откуда его могут похитить призраки и унести Бог
знает куда, в то время как другие, пожимая плечами, замечали по этому
поводу, что если бы дьяволу вздумалось утащить Дольфа, он в сущности
унес бы свое собственное добро.
Эти слухи достигли в конце концов ушей почтенной госпожи Хейлигер и
повергли ее, как нетрудно себе представить, в страшное беспокойство. Ей
казалось, что, встреться ее дорогой сын лицом к лицу с врагами во плоти
и крови, это не грозило бы такой страшной опасностью, как проводить ночи
среди ужасов "Дома с привидениями". Она поспешила к доктору и потратила
значительную часть дня, пытаясь убедить Дольфа воздержаться от его
ночных бдений; она пересказала ему кучу историй, сообщенных ей ее
болтливыми подругами и друзьями, в которых речь шла о людях,
стороживших, подобно Дольфу, старые, разрушенные дома и похищенных
духами. Ничто не подействовало. Тут были задеты и самолюбие Дольфа и его
любопытство. Он постарался рассеять опасения матери и убедить ее, что во
всех дошедших до нее слухах нет ни на волос правды. Она с сомнением
посмотрела ему в глаза и покачала раздумчиво головой, но, убедившись в
его непоколебимой решимости, принесла ему маленькую голландскую библию с
медными застежками, - чтобы он взял ее с собой, как меч, которым поразит
силы тьмы, - а на случай, если меча оказалось бы недостаточно,
домоправительница вручила ему гейдельбергский катехизис в качестве
кинжала для той же цели.
На следующую ночь Дольф в третий раз занял свой пост в старом доме.
Был ли то сон или нет, но повторилось все то же. Около полуночи, когда
все успокоилось, тот же звук отозвался эхом в пустых прихожих - топ,
топ, топ. Кто-то опять поднялся по лестнице; в комнату снова вошел
старик; он обошел ее, повесил на гвоздь шляпу, сел у стола. Тот же ужас
и та же дрожь охватили беднягу Дольфа. Он так же лежал, застывший и
оцепенелый, уставившись на незнакомца, который рассматривал его, так же
как накануне, своим пристальным, неподвижным, леденящим кровь взглядом.
В этом положении они провели порядочно времени, пока к Дольфу
мало-помалу не возвратилось его обычное мужество. Живой ли перед ним
человек или призрак, посещение его, несомненно, преследует какую-то
определенную цель; он вспомнил рассказы о том, будто духам не позволено
говорить до тех пор, пока их не вызовут на беседу. Набравшись решимости,
после двух-трех тщетных попыток привести в движение свой пересохший,
прилипший к небу язык, он обратился к незнакомцу с самой торжественной,
какую только мог вспомнить, формулой заклинания и попросил объявить, что
собственно является целью его посещения?
Не успел Дольф окончить, как старик встал и снял с гвоздя шляпу;
дверь отворилась; он вышел, преступая порог, он оглянулся назад, точно
приглашал Дольфа следовать за собою. Юноша ни мгновения не колебался. Он
взял в руки свечу, сунул подмышку библию и принял молчаливое
приглашение. Свеча бросала тусклые, расплывчатые отсветы, но все же
Дольф видел впереди себя незнакомца, который неторопливо спускался по
лестнице. Дольф дрожал всем телом, не отставая от него ни на шаг.
Достигнув первого этажа, гость свернул в сторону и направился к черному
ходу. Дольф, вытянув в руке свечку, свесился над перилами лестницы и,
стремясь во что бы то ни стало не потерять из виду незнакомца, так круто
наклонил свой огарок, что он внезапно погас. Впрочем, бледные лучи луны,
проникавшие сквозь узенькое оконце, освещали прихожую все же достаточно,
чтобы Дольф мог различить неясные очертания какой-то фигуры у двери.
Дольф поспешно сбежал по ступеням и направился к месту, где только что
видел ее, но там никого не было: незнакомец исчез. Дверь по-прежнему
была заперта на все задвижки и все запоры, другого выхода не
существовало, и тем не менее ночной посетитель - кто бы он ни был -
все-таки вышел из дома.
avatar
Дольф открыл дверь и выглянул в сад. Была лунная туманная ночь; тем
не менее на небольшом расстоянии глаз различал очертания предметов
довольно отчетливо. Дольфу показалось, будто он видит незнакомца на той
тропинке, что убегала прямо от двери. Он не ошибся. Но каким образом
гостю удалось выйти из дома? Размышляя об этом, он пошел вслед за ним.
Старик размеренною походкою, не оглядываясь, подвигался вперед; он шел
по утоптанной, твердой земле, и каждый шаг его был отчетливо слышен. Он
пересек яблоневый сад, находившийся вблизи дома, все так же на
сворачивая с тропинки. Она вела к колодцу, расположенному в небольшом
овраге и снабжавшему ферму водою. Около колодца Дольф потерял незнакомца
из виду. Он протер глаза и еще раз осмотрелся вокруг; незнакомец исчез
окончательно. Дольф все-таки дошел до колодца; там никого не было. Все
вокруг было открыто для взора: поблизости ни куста, ничего, где можно
было бы скрыться. Он заглянул в колодец и увидел где-то глубоко-глубоко
отражение неба в зеркально-гладкой воде. Постояв тут немного и не
заметив и не услышав чего-либо нового, что могло бы иметь отношение к
незнакомцу, он, испуганный и потрясенный, возвратился обратно в дом. Он
запер дверь, ощупью пробрался к себе в комнату, ощупью отыскал постель;
прошло немало времени, прежде чем ему удалось успокоиться и заснуть.
Сновидения его были причудливы и тревожны. Ему снилось, будто он идет
следом за стариком вдоль берега большой, полноводной реки; они подходят
к судну, которое вот-вот отчалит; старик, а за ним и Дольф поднимаются
на борт, но тут спутник его исчезает. Ему хорошо запомнилась внешность
шкипера: то был смуглый человек небольшого роста, с черными курчавыми
волосами, слепой на один глаз и хромой; все остальное носилось перед ним
как в тумане. То он плыл по реке, то находился на берегу, то вокруг него
грохотала гроза и бушевал шторм, то он мирно прогуливался по незнакомым
улицам незнакомого города. Образ старика причудливо вплетался в его
сновидения, и все в конце концов завершилось - это он помнил вполне
отчетливо - тем, что он снова плыл на борту судна, возвращаясь домой с
объемистым мешком денег. Когда он проснулся, серый холодный рассвет
подымался над горизонтом, и петухи уже пели свое "reveil" <"Вставай" -
собственно, утреннюю зорю (франц.).>, их кукареканье неслось над полями
от одной фермы к другой. Дольф встал в еще большем смущении и еще
большей растерянности, чем это было в последние дни. Он окончательно
потерял голову от того, что видел собственными глазами, и всего, что ему
приснилось; ему стало страшно, уж не повредился ли он в рассудке и не
было ли все это лихорадочным бредом больной фантазии? При таком душевном
своем состоянии он не испытывал ни малейшей охоты отправиться немедленно
к доктору и подвергнуться перекрестному допросу домашних. Проглотив
скудный завтрак, состоявший из остатков вчерашнего ужина, он вышел
наружу, дабы поразмыслить обо всем происшедшем. Погруженный в раздумье,
он уходил все дальше и дальше по направлению к городу. Утро было уже на
исходе, когда его, наконец, пробудила от полнейшего оцепенения какая-то
сутолока, среди которой он нежданно-негаданно оказался. Он обнаружил,
что находится на берегу реки, в толпе, устремляющейся к причалу, возле
которого стояло готовое отойти судно. Подхваченный общим движением, он
незаметно для себя самого очутился около шлюпа и узнал, что он отплывает
в Олбани вверх по Гудзону. Тут были в изобилии сцены трогательного
прощания, поцелуи старух и детей, необычайная активность в деле доставки
на борт корзин с хлебом, пирогами и провизией всякого рода, несмотря на
то, что на корме виднелись висевшие на крюках целые туши, ибо в те дни
отплытие в Олбани было событием из ряда вон выходящим. Шкипер суетился и
отдавал вороха приказаний, но выполнялись они, пожалуй, не очень-то
точно и не без промедления: один матрос был занят тем, что раскуривал
трубку, а другой невозмутимо оттачивал нож.
Наружность шкипера внезапно привлекла внимание Дольфа. Он был мал
ростом и смугл, с черными курчавыми волосами, слеп на один глаз и
прихрамывал - словом, это был тот самый шкипер, которого "и видел во
сне. Удивленный и взволнованный, Дольф внимательней присмотрелся к тому,
что окружало его, и пришел к выводу, что все в сущности происходило так,
как в его сновидении: и судно, и река, и многое-многое другое
поразительным образом походило на смутные образы, которые он сохранил в
своей памяти.
Он стоял и напряженно думал об этом; вдруг раздался голос шкипера,
обратившегося к нему по-голландски:
- Поторопитесь, молодой человек, если не хотите остаться!
Его поразило приглашение шкипера; он увидел, что шлюп уже
отшвартовался и медленно отваливает от причала; ему казалось, что его
влечет непреодолимая сила; он прыгнул на палубу, и в то же мгновение
судно, подхваченное течением и ветром, стало набирать ход. Мысли и
чувства Дольфа спутались и смешались. События, которые ему пришлось
пережить за последнее время, поглотили его целиком, и он не мог
отделаться от навязчивой мысли, что между его нынешним положением и тем,
что привиделось ему минувшею ночью, существует некая неуловимая связь.
Он чувствовал себя так, словно им руководит какая-то потусторонняя сила,
и старался внушить себе бодрость при помощи старой, полюбившейся ему
поговорки: "Так или иначе, но все обернется к лучшему". На мгновение в
его мозгу промелькнула мысль о негодовании, в какое придет доктор,
узнав, что он отлучился без его разрешения, но это, сказать по правде,
не очень-то его беспокоило. Он подумал также о горе и отчаянии своей
бедной матери, когда до нее дойдет весть о его загадочном исчезновении;
это вызвало в нем припадок раскаяния. Он охотно попросил бы, чтобы его
высадили на берег, но он знал, что при таком ветре, к тому же во время
прилива, подобная просьба тщетна. Кроме того, в душе его вдруг
пробудилась со всей силою жажда к приключениям и новизне; он
почувствовал, что вырвался - внезапно и исключительно странным образом -
в настоящую жизнь: теперь, наконец, он сможет увидеть чудесные земли,
что лежат по берегам могучей реки, за теми голубыми горами, которые с
детства закрывали перед ним горизонт Пока он пребывал в этом водовороте
мыслей, ветер надул паруса; берега, казалось, побежали от Дольфа вдаль,
и когда он очнулся и овладел собою, шлюп бороздил волны за
Дьяволом-Молотобойцем и Юношами <Названия скал близ Манхеттена.>, и
самая высокая труба Манхеттена скрылась из глаз.
avatar
Я говорил уже, что путешествие по Гудзону в те времена было событием
из ряда вон выходящим; в самом деле, подобная поездка обдумывалась так
же тщательно, как в наше время путешествие за океан. Нередко шлюпы
находились в пути по несколько дней; благоразумные шкиперы убирали
паруса, когда дул свежий ветер, и на ночь становились на якорь: они
нередко останавливались и для того, чтобы послать на берег лодку за
молоком к чаю, без которого почтенные старые дамы не могли
просуществовать на судне ни единого дня. Кроме того, ходило множество
слухов об опасностях, таящихся в Таппан-Зее и в прибрежных горах. Короче
говоря, осторожный бюргер, прежде чем решиться на подобное путешествие,
толковал о нем много месяцев и даже лет, и никогда не пускался он в путь
без того, чтобы не привести в порядок дела, составить завещание и
заказать в голландских церквах молебны о плавающих и путешествующих.
Дольф мог быть уверен поэтому, что во время переезда у него будет
достаточно времени: он успеет хорошенько обдумать свое положение и
подготовиться к тому, что ему делать в Олбани.
Хромой кривоглазый шкипер всем своим обликом постоянно напоминал ему,
правда, о его сне, и это порою снова ввергало его в смятение и тревогу,
но в конце концов его жизнь в последнее время представляла собою такое
смешение грез и действительности, его дни и ночи настолько переплетались
Друг с другом, что ему постоянно казалось, будто он живет и движется в
царстве иллюзий. Впрочем, есть даже нечто вроде мимолетного утешения в
сознании, что тебе на этом свете терять уже в сущности нечего; по этой
причине Дольф несколько успокоился и решил насладиться сегодняшним днем.
Назавтра начались горы. Во второй половине безоблачного жаркого дня
судно плыло уже, подгоняемое приливом, между суровыми горными кряжами.
Царило ничем не нарушаемое безмолвие, которое обычно властвует над
природою, истомленною летним зноем; свалившаяся доска или весло, упавшее
случайно на палубу, порождали эхо, грохотавшее в горах и
перекатывавшееся вдоль берегов; если шкиперу случалось отдать
приказание, тотчас же незримые голоса с каждого утеса принимались без
устали его передразнивать.
Дольф в немом восторге любовался сменявшимися перед ним картинами
великолепной природы. Слева Дундерберг <То есть Громовая гора, как ее
называют за звучное эхо.> громоздил свои лесистые кручи, вершину над
вершиною, лес над лесом, возносясь в глубокое летнее небо. Справа смело
вдавался в реку дерзкий Антонов Нос <Мыс на реке Гудзон.>, над которым
кружил одинокий орел, а дальше гора шла за горою, пока, как казалось,
они не сплетали друг с другом руки, заключая в свои объятия течение
могучей реки. При взгляде на широкие впадины, как бы выдолбленные то
здесь, то там между кручами, или на леса, уходящие высоко в небо и
дремлющие на краю какого-нибудь нависшего над бездной обрыва, с листвою,
которая, будучи освещена золотыми лучами солнца, казалась совершенно
прозрачною, Дольф ощутил в себе беспредельное восхищение перед этой
спокойною роскошью.
Среди этих красок он заметил вдруг груду блестящих, похожих на снег
облаков, которые виднелись над западными вершинами гор. За нею следовали
такие же груды, каждая, казалось, проталкивала вперед предшественницу;
ослепительные и яркие облака причудливо громоздились на синем небе.
Прошло немного времени, и послышались глухие раскаты грома, ворчавшего
где-то в горах. Река, еще недавно спокойная и зеркальная, отражавшая
небо и берега, теперь начала покрываться в отдалении черною рябью,
поднятой пробегавшими порывами ветра. Беспокойно, с пронзительным криком
метались птицы, известные под именем рыболовов; они стремились укрыться
в гнездах на высоких сухих деревьях; вороны, каркая во всю глотку,
летели к расщелинам скал; вся природа, казалось, чувствовала приближение
грозы.
Тучи клубились уже над горами; их снежные вершины все еще продолжали
сиять и искриться, но склоны, лежащие ниже, стали темными, как чернила.
Упали первые крупные и редкие капли; ветер крепчал; волны стали
завиваться барашками. Наконец вершины гор будто прорвали вздувшиеся, как
пузырь, тучи, и с шумом хлынули потоки дождя. Молнии перескакивали с
тучи на тучу и, извиваясь, низвергались по скалам и разбивали в щепы
могучие, раскидистые деревья. Оглушительными взрывами громыхал гром; эхо
отбрасывало его раскаты с горы на гору; они обрушивались на Дундерберг и
перекатывались в бесконечной теснине между горными кряжами; каждый мыс
отвечал новым эхом, пока откуда-то издалека не долетало мычанье Быка
<Название горы.>, который хотел, казалось, перекрыть своим ревом грозу.
На некоторое время стремительно несущиеся черные тучи, туман и густая
пелена ливня совершенно закрыли берег. Стало темно; неожиданно
сгустившийся мрак казался тем более жутким, что его то и дело
прорезывали вспышки молний, сверкавших сквозь потоки дождя. Никогда еще
Дольфу не доводилось видеть такого неистовства стихий; казалось, будто
буря пробивает себе дорогу через теснины в горах и ввела в действие всю
небесную артиллерию.
Судно, увлекаемое бешеным ветром, который усиливался с каждым новым
порывом, неслось теперь на всех парусах; так продолжалось до тех пор,
пока оно не достигло места, где река делает крутой поворот, кстати,
единственный на всем ее протяжении <Речь идет, по-видимому, об излучине
у Вест-Поинта. (Примеч, авт.).>. Как раз в тот момент, когда они
поворачивали, на них ринулся вырвавшийся из горного ущелья яростный
ураган, пригнувший к земле лес, видневшийся впереди, и в мгновение ока
превративший реку в сплошные белые гребни и пену. Шкипер своевременно
заметил опасность и приказал убрать паруса; но прежде чем его приказание
могло быть исполнено, вихрь всей своей силой навалился на шлюп и
накренил его набок. Все перепугались до смерти; все на судне пришло в
смятение; хлопанье парусов, свист и рев ветра, брань шкипера и команды,
крики пассажиров - все смешалось, все слилось с грохотом и раскатами
грома. В разгар этой суматохи шлюп, к счастью, выпрямился; одновременно
главный парус вывернулся в противоположную сторону; рея, к которой он
был прикреплен, пронеслась вместе с ним над шканцами, и Дольф,
неосмотрительно глазевший на тучи, не успел опомниться, как очутился в
воде.
Впервые в жизни ему пригодился один из его бесполезных, как казалось,
талантов. Долгие, якобы пущенные на ветер часы, которые, пропуская
занятия в школе, он отдал всевозможным забавам на Гудзоне, превратили
его в опытного пловца; но теперь, несмотря на всю свою силу и ловкость,
он с большим трудом добрался до берега. Его исчезновение не было
замечено командой, занятой заботами о собственной безопасности. Шлюп
несся дальше с невиданной быстротой. Ему предстояла нелегкая задача
обогнуть большой мыс на восточном берегу реки; около мыса она делала
поворот, так что судно вскоре окончательно скрылось из виду.
Место, где Дольф выбрался на сушу, находилось на западном берегу
реки; вскарабкавшись на прибрежные скалы, обессиленный и измученный, он
опустился у подножия дерева. Гроза постепенно стихала. Тучи неслись на
восток; там они высились пышными и легкими грудами, слегка окрашенными в
розовый цвет последними лучами заходящего солнца. В их нижних, темных
слоях все еще виднелись далекие вспышки молний; время от времени
доносились глухие, едва слышные раскаты грома. Дольф поднялся на ноги и
осмотрелся вокруг, не ведет ли от берега какая-нибудь тропинка, - но все
было пустынно и дико, нигде никаких следов человека. Скалы беспорядочно
громоздились одна над другой; повсюду лежали стволы могучих деревьев,
поваленных яростным ветром, свирепствующим в этих горах; иные, может
быть, обрушились, достигнув своего предельного возраста. Даже скалы - и
те были увиты диким виноградом и поросли кустами терновника; все это
переплеталось друг с другом, образуя трудно преодолимую живую преграду;
при малейшем движении Дольфа с мокрых листьев на него низвергался
ливень. Он стал карабкаться на одну из вздымавшихся почти отвесно
возвышенностей, но при всей крепости своих мышц и ловкости сразу же
понял, что это предприятие требует силы самого Геркулеса. Несколько раз
случалось, что единственною его опорою были осыпавшиеся под ногами
выступы скал; неоднократно цеплялся он за корни и ветви деревьев и почти
что повисал в воздухе. С характерным свистящим звуком стремглав пронесся
над его головой лесной голубь; пронзительно клекотал орел на вершине
нависшего над бездной обрыва. Карабкаясь таким образом, Дольф, чтобы
облегчить подъем, готов был уже уцепиться за очередной куст, как вдруг
что-то зашелестело в листве, и он заметил змею, молнией скользнувшую
почти у самой его руки. Змея тотчас же свернулась в клубок, готовая
отразить нападение; Дольф видел ее маленькую плоскую головку,
раздвинутые челюсти и быстро вибрирующий язычок, колыхавшийся, как
пламя, в ее широко разинутой пасти. Сердце у него замерло, он едва не
выпустил ветки; еще немного - и он свалился бы в пропасть. К счастью,
змея недолго занимала оборонительную позицию; это было инстинктивное
движение самозащиты; обнаружив, что ее не трогают, она скрылась в
расщелине. Провожая ее напряженным, исполненным ужаса взглядом, Дольф
заметил, что находится в ближайшем соседстве с гнездом гадюк, которые,
сплетаясь друг с другом, корчились и шипели над бездной. Он постарался
как можно скорее оказаться подальше от страшных соседок. Воображение его
было захвачено этой новой, грозной опасностью: в каждой изогнутой,
корявой лозе он видел теперь гадюку, в шелесте сухих листьев ему чудился
звук, производимый хвостом гремучей змеи.
Наконец ему удалось вскарабкаться на вершину; она густо поросла
лесом. Всюду, куда только в просветы между деревьями проникал его взор,
он видел высокий берег, поднимавшийся грядою громоздящихся друг над
другом возвышенностей и скал, и вдалеке - гигантские горы, которые
господствовали над всем остальным и замыкали пейзаж. Нигде не было видно
следов рук человеческих, нигде над деревьями не вился дымок, который
указывал бы на человеческое жилье. Все было пустынно и дико. Стоя у
обрыва, над глубоким ущельем, края которого поросли лесом, Дольф
случайно столкнул ногою большой обломок скалы; он полетел вниз, с
треском ломая верхушки деревьев. Громкий, пронзительный крик донесся
снизу; тотчас же прогремел выстрел, и пуля, скосив по дороге несколько
веток и листьев, вонзилась в кору большого каштана.
Дольф не стал дожидаться нового выстрела и поспешно ретировался,
опасаясь, как бы враг не вздумал его преследовать. Ему удалось
благополучно возвратиться на берег, и он решил оставить попытки
проникнуть глубже, в места, таящие столько опасностей.
Весь мокрый, он присел на влажный, еще не успевший просохнуть камень.
Что делать дальше? Где найти кров? Близился час всеобщего отдохновения:
птицы возвращались в свои привычные гнезда, в сумеречном воздухе стали
носиться летучие мыши, и козодой, паря высоко над землей, казалось,
выкликал на небо звезды. Наконец подкралась ночь и окутала все
непроницаемым мраком; хотя лето было в разгаре, ветерок, скользивший над
рекой и сырыми лесами, основательно пробирал и пронизывал Дольфа,
промокшего насквозь.
Поникший и подавленный, потерявший всякую надежду, сидел он на своем
камне. Вдруг между деревьев он заметил огонек, мерцавший совсем близко
от берега, в том месте, где изгиб реки образует просторную бухту. Этот
огонек вернул Дольфу бодрость: он принес с собою надежду, что, быть
может, невдалеке он разыщет человеческое жилье, в котором найдет чем
удовлетворить настоятельные требования желудка и - что в равной мере
было необходимо в его положении - удобный ночлег. С огромными
трудностями преодолевал он расстояние, отделявшее его от огня: он
двигался по выступам скал, подвергаясь опасности соскользнуть в воду,
перелезал через стволы огромных деревьев, иные из которых были только
что повалены бурей и лежали, так плотно примыкая друг к другу, что ему
приходилось с трудом пробиваться сквозь их ветви. Наконец он достиг
гребня скалы, нависшей над небольшою лощиной, в которой горел заветный
огонь. Оказалось, что это костер, разложенный у подножия старого дерева,
одиноко стоявшего посреди зеленой лужайки, зажатой со всех сторон
скалами. Костер бросал красные блики на серые камни и нависающие
деревья, оставляя кое-где темные пятна, казавшиеся входами в
многочисленные пещеры. Рядом журчал маленький ручеек; в нем виднелось
зыбкое отражение пылающего костра. Около огня двигались две фигуры;
кроме того, несколько человек сидели возле него на корточках. Так как
эти люди расположились между ним и огнем и находились в тени, Дольфу не
удалось разглядеть их как следует, но случайно один из них подошел к
костру с другой стороны, и благодаря тому, что его осветил отблеск
пламени, Дольф по раскрашенному лицу и сверканию серебряных украшений
определил, что перед ним был индеец. Он присмотрелся внимательнее и
увидел прислоненные к стволу дерева ружья и распростертый на земле труп.
Дольф насторожился: не попал ли он в еще худшее положение; судя по
всему, пред ним были те самые люди, которые стреляли в него из оврага.
Не решаясь в столь пустынном и диком месте довериться этим бесчеловечным
варварам, он сделал попытку потихоньку уйти. Однако он опоздал: индеец,
со свойственной его расе орлиною зоркостью, заметил легкое движение в
кустах среди скал и схватил одно из прислоненных к дереву ружей; еще миг
- и меткая пуля навсегда исцелила бы Дольфа от страсти к бродяжничеству
и приключениям. Он громко выкрикнул по-индейски дружеское приветствие;
сидевшие у костра вскочили на ноги. Ему ответили таким же приветствием и
приглашением подсесть к огоньку.
avatar
Он приблизился, на сердце у него отлегло: компания у костра состояла,
оказывается, не только из индейцев, но и из белых. Главарем был, судя по
всему, тот, кто сидел на пне у огня, - широкоплечий плотный мужчина, уже
немолодой, но еще свежий и крепкий. Лицо его, загорелое и обветренное,
приобрело почти такой же оттенок, как у индейцев. У него были крупные,
но свидетельствовавшие об открытом и веселом нраве черты лица, нос с
горбинкой и рот, заставлявший вспомнить о большом доге. Лицо до половины
было закрыто тенью, отбрасываемой широкополой шляпой с оленьим хвостом,
из-под которой виднелись коротко остриженные пряди седых волос. Одежду
его составляли охотничья блуза, индейские гамаши и мокасины; стан
перехватывал широкий бисерный пояс, на котором висел томагавк.
Всмотревшись внимательно, Дольф, к великому своему изумлению, уловил в
его облике что-то общее со стариком из "Дома с привидениями". Впрочем,
этот человек был моложе, совсем по-иному одет и отнюдь не мрачного вида;
установить, в чем именно заключается сходство, было бы в высшей степени
затруднительно, но что сходство тут действительно было, в этом не могло
быть никакого сомнения. Дольф подошел к нему не без страха, но ему был
оказан самый искренний и радушный прием, так что он несколько
успокоился. Оглядевшись вокруг, он увидел, что встревоживший его труп -
просто-напросто туша убитой лани; опасения его рассеялись окончательно;
наконец щекочущий ноздри лакомый запах, исходивший из объемистого котла,
подвешенного над огнем при помощи кривой ветви, и удостоверявший, что на
ужин варится вкусное блюдо, привел его в отличное настроение.
Оказалось, что он наткнулся на одну из тех бродячих охотничьих
партий, какие в те дни нередко составлялись из поселенцев, живущих на
берегах Гудзона. Охотник всегда гостеприимен, и ничто не делает людей
общительнее и проще, чем встреча в глуши. Начальник партии, лукаво
посмеиваясь, предложил ему глоток горячительного напитка, чтобы согреть,
как он выразился, простывшее сердце. Он велел также одному из своих
подчиненных принести из лодки, что стояла поблизости, в небольшой
бухточке, что-нибудь из одежды, так как та, что была на Дольфе, промокла
насквозь, и ее следовало просушить у огня.
Дольф выяснил, что, как он и прежде подозревал, выстрел из ущелья,
чуть-чуть не положивший предел его земному существованию, когда он стоял
у самого края пропасти, исходил от тех самых людей, с которыми он сидел
теперь у костра. Один среди них едва не был раздавлен обломком скалы,
который случайно свалил Дольф, и жизнерадостный охотник в широкополой
шляпе с оленьим хвостом выстрелил, целясь в то место, где, как он видел,
зашевелились кусты, предполагая, что это какое-нибудь животное. Он
весело посмеивался над своей ошибкой и, будучи уверен, что отпускает
великолепную охотничью шутку, сказал: "Честное слово, голубчик, если бы
я увидел вас хоть мельком, вам пришлось бы сковырнуться с вашей скалы.
Антони ван дер Хейден бьет обычно без промаха". Последние слова
раззадорили любопытство Дольфа, и несколько предложенных им вопросов
уяснили ему характер этого человека и окружающей его ватаги лесных
бродяг. Охотник в широкополой шляпе и охотничьей блузе был, таким
образом, не кто иной, как Антони ван дер Хейден из Олбани, о котором
Дольфу не раз приходилось слышать. О нем и в самом деле ходила куча
всяких рассказов: будучи человеком во многих отношениях незаурядным и
ведя причудливый образ жизни, он приводил в изумление своих тихих и
смирных голландских соседей. Обладая значительным состоянием, - отец
оставил ему в наследство обширные пространства дикой, никем не
заселенной земли и целые бочонки, полные вампума <Раковины и бусы,
которые имели хождение среди индейцев в качестве денег.>, - он имел
возможность беспрепятственно удовлетворять свою склонность к
бродяжничеству. Вместо того чтобы вести спокойное и размеренное
существование, есть и пить в положенное для этого время, выкуривать для
развлечения трубку на скамье перед домом и проводить ночь в удобной
постели, он находил удовольствие в опасных и утомительных странствиях по
горам и лесам. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым и
жизнерадостным, как бродя где-нибудь в лесных чащах, ночуя под деревьями
или в наскоро сложенном из древесной коры шалаше, а также плавая по реке
или какому-нибудь неведомому горному озеру, занимаясь рыбной ловлей или
охотою на болотную дичь и живя один Бог знает как.
Он был большим другом индейцев и горячим поклонником их образа жизни,
в котором находил подлинную свободу и который казался ему мужественным и
благородным. Даже в Олбани он постоянно имел при себе нескольких
краснокожих, которые слонялись по всему дому, спали, подобно собакам, на
солнцепеке, готовили охотничьи и рыболовные снасти для очередной
экспедиции и стреляли из лука по цели.
И хотя эти дикари подчинялись геру Антони столь же беспрекословно,
как подчиняется охотнику свора собак, тем не менее они немало досаждали
привыкшим к тишине и порядку соседям. Антони ван дер Хейден был, однако,
богат, и никто не решался перечить ему в чем бы то ни было; кроме того,
он был прост в обращении и всегда оживлен и весел, и это снискало ему
популярность. Идя по улице, он неизменно напевал какую-нибудь старинную
голландскую песенку и за целую милю шумно приветствовал всякого
встречного; входя к кому-нибудь в дом, он дружески хлопал хозяина по
спине, жал ему руку до тех пор, пока тот не начинал корчиться и стонать,
целовал у него на глазах его хозяйку и дочерей - словом, у гера Антони
не было ни капельки чванства или надменности.
Кроме индейцев вокруг него постоянно толклись трое или четверо белых;
эти люди смотрели на него как на своего покровителя, пользовались его
столом и время от времени удостаивались приглашения отправиться вместе с
ним в экспедицию. Вот и сейчас, в сопровождении своей разноцветной
свиты, плавал он по Гудзону на небольшой пинассе <Небольшое судно,
ходящее под парусами и на веслах.>, которую выстроил ради подобных
скитаний. С ним были двое белых, одетых наполовину по-европейски,
наполовину на индейский лад; на них были мокасины и охотничьи рубашки;
четверо остальных были его любимцы - индейцы. Они без всякой цели
довольно долго бродяжили по реке, пока не оказались, наконец, среди гор.
Тут они провели два-три дня, охотясь на ланей, которые все еще
встречались в этих диких местах.
avatar
- Ваше счастье, молодой человек, - сказал Антони ван дер Хейден, -
ваше счастье, что вам довелось свалиться за борт сегодня - и только
сегодня, ибо завтра ни свет ни заря мы снимаемся с лагеря и отправляемся
по домам, и вы напрасно стали бы искать среди этих пустынных гор, чем
утолить свой голод... Но пошевеливайтесь, ребятки, пошевеливайтесь!
давайте посмотрим, что там за варево поспело на ужин? Котел уже давно на
огне, и мой желудок кричит караул; я готов поручиться, что наш гость
также не станет раздумывать над едой.
В маленьком лагере поднялась невообразимая суматоха. Один из
охотников вывернул содержимое котла в деревянную миску огромных
размеров; другой притащил плоский обломок скалы, из которого устроил
нечто вроде стола; третий, сбегав к пинассе, принес все, что нужно для
сервировки, тогда как гер Антони собственноручно достал из своего
погребца бутылку-другую драгоценной живительной влаги - он слишком
хорошо знал своих давних приятелей, чтобы доверить кому-нибудь ключ.
Вскоре на столе появилась простая, но сытная пища: дымившаяся в миске
дичина, холодная ветчина, вареная кукуруза и огромные караваи румяного
домашнего хлеба. Никогда еще Дольф не ел с таким наслаждением. Он оросил
свой ужин парой-другой глотков из бутылки Антони ван дер Хейдена и
почувствовал, как веселая влага согревает кровь в его жилах и
обволакивает теплом его сердце; теперь ни за что на свете не согласился
бы он поменяться с кем-нибудь своим положением, будь то даже сам
губернатор края.
Гер Антони тоже оживился и повеселел. Он выложил по крайней мере с
полдюжины крепко посоленных анекдотов, которые заставили его белых
спутников хохотать до упаду, тогда как индейцы хранили свою обычную
серьезность и невозмутимость.
- Вот это и есть настоящая жизнь, мой мальчик, - сказал он, хлопая по
плечу Дольфа. - Тот не мужчина, кто не научился презирать ветер и
непогоду, бродить по лесам и пустыням, спать под деревьями и питаться в
нужде листьями липы.
Размахивая приземистой пузатой бутылкой, он спел несколько куплетов
из голландской застольной: его мирмидоняне <Название племени,
сопровождавшего Ахилла на троянскую войну, - синоним верности и
беспрекословного подчинения.> подхватили ее, лес огласился эхом, и все
было так, как в славной старинной песне:

На крик их стихии взметнулись кругом;
Лишь служба была свершена,
За стол они сели в бездумном веселье
И знатно упились вином.
avatar
Несмотря на свое веселое и добродушное настроение, гер Антони не
забывал тем не менее наблюдать за порядком. Одну из бутылок он
предоставил в полное распоряжение Дольфа; зная, однако, с кем ему
приходится иметь дело, своим приятелям он наливал сам и особо следил за
индейцами, которым достался весьма умеренный паек водки. По окончании
ужина индейцы выпили свою порцию, выкурили по трубке, завернулись с
головой в одеяла и, растянувшись на голой земле ногами к огню, вскоре
крепко заснули, напоминая собою свору уставших гончих. Остальные
продолжали сидеть, калякая у огня, который из-за окутывавшего лес мрака
и сырости - следствия пронесшейся недавно грозы - казался по-особому
привлекательным и уютным. Буйное веселье, которое царило за ужином,
понемногу угомонилось; речь зашла об охотничьих приключениях, подвигах и
опасностях, таящихся среди девственных диких лесов; многое из того, о
чем говорилось в тот раз у костра, было настолько необыкновенно и
невероятно, что, воспроизведя здесь эти рассказы, я рисковал бы заронить
сомнение в правдивости Антони ван дер Хейдена и его спутников.
Собеседники вспомнили множество легенд и предании, связанных с рекою и
расположенными на ней поселениями; было очевидно, что по части историй
этого рода гер Антони обладает совершенно исключительными познаниями.
Пока этот крепкий лесной бродяга, сидя на причудливо искривленных корнях
дерева, заменявших ему в известной степени кресло, выкладывал одну за
другой свои несусветные побасенки, Дольф глядел на это решительное лицо,
освещенное светом костра; что-то в нем снова напомнило ему призрак из
"Дома с привидениями", какое-то смутное сходство, сказывавшееся не
столько в отдельных чертах, сколько в общем выражении и во всем облике.
Вторичное обсуждение обстоятельств, при которых произошло падение
Дольфа за борт, повлекло за собою рассказы о несчастиях и злоключениях,
выпавших на долю тех, кто плавал по этой великой реке, в особенности на
заре истории здешних колоний, причем большинство событий гер Антони
глубокомысленно объяснял сверхъестественными причинами. Дольфа немало
удивили подобные толкования, но пожилой джентльмен заверил его, что
среди обитающих на реке поселенцев распространено глубочайшее убеждение,
будто местные горы находятся под властью сверхъестественных и враждебных
людям существ, затаивших, по-видимому, давнюю злобу против
колонистов-голландцев. В силу этого они с незапамятных времен находят
особое удовольствие - так они изливают желчь и удовлетворяют свои
причуды - в том, чтобы потешаться над голландскими шкиперами; они
досаждают последним внезапными шквалами, дующими в лоб ветрами,
встречными течениями и препятствиями всякого рода, так что
голландец-мореплаватель издавна вынужден был проявлять исключительную
осторожность и предусмотрительность: бросать якорь с наступлением
темноты, спускать бизань-рею или даже весь парус, едва лишь над горами
покажется круглое облачко, - короче говоря, принимать столько
предосторожностей, что зачастую ему приходится тратить невероятное
количество времени, чтобы с величайшими трудностями подняться вверх по
реке.
- Некоторые, - сказал он, - считают, что эти враждебные силы - не что
иное, как духи, вызванные в давние времена индейскими колдунами,
решившими отомстить чужеземцам, которые лишили их родины. Их чарам
приписывают даже неудачу, постигшую знаменитого Гендрика Гудзона во
время его смелого плавания вверх по реке в поисках северо-западного
прохода; сам он считал, что корабль его сел на камни, а на самом деле
это было не чем иным, как происками все тех же злонамеренных колдунов,
не позволивших ему следовать по правильному пути и проложить дорогу в
Китай.
- Большинство, однако, - продолжал гер Антони, - полагает, что все
невероятные происшествия, имевшие место на этой реке, а также трудности,
с которыми сталкиваются плавающие по ней голландские шкиперы, находят
объяснение в старинной легенде о загадочном корабле, появляющемся в
шторм у мыса Пойнт-но-Пойнт (англ.).>.
Узнав, что Дольфу это предание неизвестно, гер Антони воззрился на
него недоумевающим взглядом и, наконец, задал ему вопрос: где же он жил
и воспитывался, что не осведомлен о столь значительном в истории края
факте? Он решил поэтому, дабы скоротать остаток этого вечера, изложить
предание о загадочном корабле - насколько это будет позволено ему
памятью - в тех же словах, в каких оно было записано мингером Селином,
одним из ранних поэтов провинции Новые Нидерланды. Он помешал угли в
костре, который, как маленький вулкан, извергнул из себя снопы искр,
взвившихся между деревьями, устроился поудобнее на своем корневище,
откинул назад голову и, прикрыв на несколько мгновений глаза, чтобы
собраться с мыслями, принялся рассказывать следующую легенду.

КОНЕЦ
avatar
ЗАГАДОЧНЫЙ КОРАБЛЬ

Как-то давным-давно, в золотой век провинции Новые Нидерланды - ею
правил тогда Боутер ван Твиллер, по прозванию Глубокомысленный, -
обитатели Манхеттена были не на шутку встревожены страшной грозой с
громом и молнией, разразившейся знойным, душным днем в период летнего
солнцестояния. Дождь лил как из ведра; падая на землю, он рассыпался
мелкими брызгами и стелился над нею густой пеленой. Гром грохотал и
прокатывался, казалось, над самыми крышами; видно было, как у церкви
святого Николая металась зигзагами молния; трижды, но тщетно метила она
поразить ее флюгер. Почти до самого основания была разбита новая печная
труба на доме Гаррета Хорна; Доффи Мидлербергер при въезде в город
свалился без чувств со своей плешивой кобылы. Словом, пронеслась одна из
тех редкостных гроз, которая на памяти весьма уважаемой личности,
встречавшейся в любом городе и именуемой "старейшим из старожилов",
случилась только однажды.
Великий ужас охватил почтенных обитательниц Манхеттена. Они скликали
своих детей и искали убежища в погребах, предварительно повесив подкову
на железный стержень, поддерживающий полог каждой кровати, дабы он,
избави боже, не притянул как-нибудь молнии. Буря, наконец, стала
стихать; грозные раскаты сменились едва слышным глухим ворчанием
далекого грома; лучи садившегося за тучами солнца, прорываясь сквозь их
бахрому, превращали широкое лоно залива в ослепительно сверкающее море
жидкого золота.
Из форта сообщили, что в заливе показался корабль. Это известие
перелетало из уст в уста, с улицы на улицу и вскоре всполошило всю
крошечную столицу. Прибытие корабля в те далекие дни было для колонистов
событием величайшей важности. Он приносил вести из старого мира -
страны, в которой они родились и от которой были отрезаны просторами
океана; прибывая только раз в год, он привозил также изделия роскоши,
наряды и даже предметы первой необходимости. Почтенная голландская фру
не могла сшить себе ни чепца, ни нового платья до прибытия корабля;
художник ожидал его, чтобы приобрести принадлежности своего ремесла;
бургомистр - чтоб обновить чубук и пополнить запас голландской
можжевеловой водки; школьник - чтоб купить волчок и шарики для игры;
землевладелец - чтоб обзавестись кирпичом, необходимым для постройки
нового дома; одним словом, все - богатый и бедный, старый и малый - с
нетерпением дожидались прибытия корабля. Это было воистину величайшим
событием в жизни достославного города Нового Амстердама, и в течение
целого года во всех разговорах только и слышалось - "корабль",
"корабль", "корабль".
Новости из форта заставили все население города высыпать на берег, к
батарее, дабы собственными глазами насладиться столь радостным и
желанным зрелищем. Корабля, правда, в это время еще не ждали, обычно он
приходил несколько позже, и это обстоятельство породило немало толков.
Около батареи кучками толпился народ. Тут можно было увидеть
бургомистра, медлительного и важного, но с величайшей готовностью
делившегося своим мнением с кучкою старух и мальчишек. Чуть поодаль
собрались старые, бывалые моряки, некогда рыбаки и матросы, слывшие в
подобных случаях великими авторитетами; они высказывали различные
предположения, порождавшие горячие споры среди окружающих их зевак.
Однако человеком, на которого чаще всего устремлялись взоры толпы и за
каждым движением которого напряженно следили, был Ханс ван Пельт,
отставной капитан голландского флота и местный оракул во всем, что
касается моря. Он рассматривал судно в старинную, крытую просмоленным
брезентом зрительную трубу, мурлыкал под нос голландскую песенку и
отмалчивался. Впрочем, мурлыканье Ханса ван Пельта имело в глазах народа
значительно больший вес, чем многословные разглагольствования любого из
горожан.
Между тем корабль стал виден невооруженным глазом. Это было крепкое,
пузатое судно голландской постройки, с высоко задранным носом и такой же
кормою и с флагом голландских национальных цветов. Вечернее солнце
золотило вздувшиеся паруса, корабль стремительно несся вперед по
изборожденному волнами морю. Часовой, сообщивший о приближении судна,
заявил, что увидел его лишь тогда, когда оно оказалось уже посередине
залива, и что оно предстало перед его глазами внезапно, точно вышло из
черной грозовой тучи. Присутствующие, выслушав рассказ часового,
повернулись в сторону Ханса ван Пельта в надежде узнать, что он думает
по этому поводу, но он еще крепче сжал губы и не проронил ни единого
слова. Одни, глядя на него, стали многозначительно пожимать плечами,
тогда как другие - покачивать головой.
С берега несколько раз окликнули судно, но на борту никто не ответил.
Корабль между тем успел миновать укрепления и вошел в устье Гудзона.
Притащили пушку, и так как гарнизон форта не был обучен артиллерийскому
делу, Ханс ван Пельт, правда не без труда, зарядил орудие и выпалил из
него. Ядро, казалось, пробило корабль насквозь и запрыгало по воде с
противоположного борта, но, несмотря на это, судно, по-видимому, не
получило никаких повреждений. Странно было и то, что, двигаясь против
ветра и против течения, корабль тем не менее поднимался вверх по реке на
всех парусах. Поэтому Ханс ван Пельт, считавший себя как бы капитаном
порта, приказал подать лодку и отправился догонять корабль, но после
двух-трех часов безуспешной погони он принужден был возвратиться назад.
Согласно его рассказу, ему несколько раз удавалось подойти к судну на
сто - двести ярдов, но оно внезапно вырывалось вперед и через мгновение
опережало их на целую полумилю. Иные находили объяснение этому в том,
что гребцы в лодке Ханса ван Пельта были все люди тучные, страдающие
одышкой, - они то и дело бросали весла, чтобы перевести дыхание и
поплевать на руки; возможно однако, что это просто-напросто злостная
клевета. Ханс ван Пельт, впрочем, подходил к кораблю на достаточно
близкое расстояние, чтобы рассмотреть его одетую на староголландский лад
команду и офицеров, на которых были камзолы и шляпы с высокою тульей и
перьями. На борту царила мертвая тишина; люди были неподвижны, как
статуи; казалось, корабль несся вперед, предоставленный себе самому. Он
по-прежнему продолжал подниматься вверх по Гудзону и в последних лучах
заходящего солнца становился все меньше и меньше, пока, наконец, не
исчез из виду, как белое облачко, растаявшее в просторах летнего неба.
Появление этого корабля ввергло губернатора в одно из
глубокомысленнейших раздумий, одолевавших его когда-либо за все время
многолетнего губернаторства. Он дрожал за безопасность недавно
основанных поселений, расположенных на Гудзоне; возможно, что это -
корабль врага, применивший военную хитрость и посланный для захвата
голландских владений. Губернатор неоднократно созывал состоявший при нем
совет, дабы выслушать соображения своих подчиненных. Он восседал на
своем парадном кресле из дерева, срубленного в священном лесу под
Гаагою, и, затягиваясь из своего жасминного чубука, слушал советников,
распространявшихся о предмете, вовсе им не известном. Впрочем, несмотря
на все усилия мудрейших и старейших голов, Боутер ван Твиллер
по-прежнему продолжал пребывать в глубокомысленнейшем раздумье и не
принимал никаких решений.
Во все населенные пункты, лежащие на Гудзоне, послали гонцов; они
возвратились, но не сообщили ничего нового - корабль нигде не приставал
к берегу. Дни шли за днями, недели за неделями - корабль не возвращался.
Но так как совет при губернаторе жаждал добыть хотя бы какие-нибудь
известия, они посыпались вскоре целыми ворохами. Почти все капитаны
возвращавшиеся из плаванья шлюпов в один голос докладывали, что им
довелось видеть загадочный корабль в различных местах на реке: то у
Палисадов, то у Кротонова мыса, то там, где Гудзон зажат между горными
кряжами. Следует отметить, впрочем, что его ни разу не встретили
где-либо повыше этого места. Показания судовых команд, правда, обычно не
совпадали друг с другом, но это, быть может, объяснялось различием
обстоятельств, при которых эти встречи происходили. Иногда это бывало в
черную, как смола, грозную ночь, когда вспышки молний на мгновение
освещали этот странный корабль где-нибудь на Таппан-Зее или в пустынных
просторах Хаверстроу-бэй. Случалось, что его видели совсем близко, так
что казалось, что он вот-вот наскочит на них, и тогда на судне
начиналась суета и тревога, но, при следующей вспышке молнии
обнаруживалось, что корабль уже далеко и летит на всех парусах, как
всегда, против ветра. Порою в тихие лунные ночи его замечали у высокого
берега; корпус его скрывала в таких случаях черная тень, и только
стеньги светились в лунных лучах, но когда путешественники добирались до
того места, где только что виднелся корабль, его уже не было; проплыв
несколько дальше и оглянувшись назад, они снова видели за собою его
залитые лунным сиянием стеньги. Корабль этот неизменно появлялся или
пред непогодою, или в разгар ее, или тотчас за нею, так что все шкиперы
на Гудзоне и путешествующие по этой реке прозвали его "загадочным
кораблем, что появляется в бурю".
Эти известия не на шутку встревожили губернатора вместе с его
советом. Слишком долго пришлось бы излагать бесконечные мнения и
догадки, которые были высказаны по этому поводу. Некоторые вспомнили о
кораблях, встречающихся, как сообщали очевидцы, у берегов Новой Англии и
управляемых призраками и ведьмами. Старый Ханс ван Пельт, не раз
бывавший в голландской колонии у мыса Доброй Надежды, утверждал, что
этот загадочный корабль, несомненно, не что иное, как Летучий Голландец,
который раньше заходил в Тэбл-бэй, но, не имея возможности стать там на
якорь, разыскивает теперь какую-нибудь другую стоянку. Другие
высказывали предположение, что если и впрямь тут приходится иметь дело
со сверхъестественным, как это вполне естественно думать, то не Гендрик
ли это Гудзон с экипажем своего "Полумесяца". Ведь известно, что во
время поисков северо-западного прохода в Китай этому кораблю случилось
как-то сесть на мель в верховьях реки. Это мнение хотя и не было
поддержано губернатором, все же каким-то образом распространилось среди
горожан - ведь повсеместно рассказывали, что Гендрик Гудзон и команда
его "Полумесяца" время от времени посещают Каатскильские горы, и
предположение, что корабль носится в том самом месте, где он потерпел
некогда бедствие, или что он доставил команду призраков для очередного
посещения гор, казалось вполне основательным.
avatar
Произошли, однако, другие события, которые стали предметом
глубокомысленных раздумий мудрого Боутера и его совета; загадочный
корабль перестал быть предметом обсуждения в правительственных кругах.
Народ тем не менее верил в него по-прежнему, и о нем при голландском
правлении ходило множество самых необыкновенных рассказов, причем
особенное распространение они получили перед захватом английской
эскадрой Нового Амстердама и всего этого края. Приблизительно в это
время его неоднократно видели на Таппан-Зее и около Умхаука и даже еще
ниже, у Хобокена, из чего заключили, что его появление предвещало
близкую бурю на политическом горизонте, а также ниспровержение власти
голландцев. С этого времени мы не имеем о нем никаких достоверных
вестей, хотя, по слухам, он и сейчас еще появляется возле горных кряжей
и крейсирует у Пойнт-но-Пойнта. Прибрежные жители утверждают, что они
видят его порою в летние лунные ночи, и в тихую темную полночь до них
доносится иногда пение экипажа, словно на судне тянут канат; впрочем,
все, что видишь и слышишь у высоких обрывистых берегов, на широких
просторах заливов или в длинных протоках этой великой реки, настолько
обманчиво, что, признаюсь, я испытываю немало сомнений по поводу этих
рассказов. Все же - и это совершенно бесспорно - там, где горы вплотную
подходят к реке, происходили не раз в непогоду странные и необъяснимые
вещи, которые, как полагают, находятся в какой-то связи со старинным
преданием о "загадочном корабле". Капитаны речных судов сообщают о
маленьком приземистом призраке - голландце в коротких штанах и в шляпе,
напоминающей сахарную голову, с рупором в руке, который, по их словам,
властвует над Дундербергом. Они заявляют, что им приходилось слышать,
как среди рева бури он отдавал на нижнеголландском наречии приказание
выпустить очередной порыв ветра или дать оглушительный гром. Иногда его
видели в окружении стаи крошечных чертенят в широких штанах и коротких
камзолах, которые, кувыркаясь то среди бешено мчащихся туч, то в клубах
тумана, выделывали в воздухе тысячи забавных прыжков и кружились, точно
мушиный рой, около Антонова Носа, и после этого буря неизменно
усиливалась. Однажды какой-то шлюп, проходя мимо Дундербсрга, попал в
сильный шторм, сорвавшийся со склонов этой горы и обрушивший, казалось,
всю свою ярость на злосчастное судно. Хотя оно отличалось устойчивостью
и шло с хорошим балластом, его качало с такой силой, что вода доходила
до самых шкафутов. Вдруг кто-то увидел на мачте белую, похожую на
сахарную голову, шляпу, в которой сразу была опознана шляпа "хозяина"
Дундерберга, Вся команда была повергнута в величайшее изумление. Не
нашлось, однако, никого, кто бы отважился вскарабкаться вверх и
освободить судно от роковой шляпы. Шлюп продолжал качаться и
переваливаться с борта на борт, так что со стороны могло показаться,
будто он стремится во что бы то ни стало окунуть свою мачту в воду.
Каждое мгновение он мог опрокинуться или наскочить на прибрежные скалы.
Так в отчаянной схватке с ненастьем плыл он мимо гор и оказался вне
опасности лишь после того, как миновал остров Поллополя, за которым, как
говорят, уже не простирается власть "хозяина" Дундерберга. Едва судно
прошло этот рубеж, как маленькая шляпа взвилась в воздух и завертелась,
точно волчок; все ближние облака потянулись к ней, закружились вихрем и
понеслись назад к вершине Дундерберга; шлюп выровнялся и поплыл дальше
так спокойно и тихо, словно двигался по мельничному пруду. Ничто,
конечно, не уберегло бы его от ужасной судьбы, не будь к его мачте
прибита подкова; это мудрая мера предосторожности с той поры сделалась
обязательной для всех капитанов-голландцев, плавающих по этой кишащей
нечистою силой реке.
Существует еще один рассказ об этом духе ненастья, исходящий от
шкипера Даниеля Оуслестикера из Фишхилла, которого никто никогда не
изобличил ни в малейшей лжи. Он заявил, будто однажды, во время
отчаянной бури, увидел "хозяина" Дундерберга верхом на бушприте своего
судна; тот увлекал шлюп прямо к берегу на Антонов Нос, но его прогнал
домини <Священник (голл.).> ван Гизон из Эзопа, который, к счастью,
оказался на корабле и затянул гимн святого Николая. При первых же звуках
гимна призрак взлетел в воздух, как мяч, и скрылся в вихре, унесшем,
кстати сказать, ночной чепец супруги священника; чепец этот в ближайшее
воскресенье был обнаружен однако, на флюгере церкви в Эзопе, в сорока
милях от места происшествия. После ряда случаев подобного рода шкиперы,
регулярно плавающие по этой реке, долгое время не решались проходить
мимо Дундерберга, не спустив гафеля в знак приветствия горному духу, и
было замечено, что эта дань уважения, по-видимому, удовлетворяла его и
обеспечивала им безопасное плавание.

***
avatar
- Вот вам, - сказал Антони ван дер Хейден, - несколько историй о
"загадочном корабле", записанных поэтом Селином; по его утверждению,
этот корабль доставил из какой-то старой, одержимой призраками
европейской страны целую колонию зловредных духов. Я мог бы рассказать
вам, если угодно, целую кучу подобных историй, ибо все несчастные
случаи, происходящие столь часто на реке возле гор, - не что иное,
по-видимому, как злые забавы чертенят Дундерберга; но я вижу, что вы уже
дремлете, и потому давайте укладываться.
Луна только что выставила свой серебрянный серп над выгнутой спиной
Быка, осветила скалы и взъерошенный лес и заблистала на зыбком лоне
реки. Выпала ночная роса; еще недавно мрачные горы посветлели: лунный
свет окрасил их в мягкие сероватые тона. Охотники разгребли костер и
подбросили хворосту, дабы умерить ночную сырость. Для Дольфа они
приготовили под нависшей скалою постель из веток и сухих листьев, тогда
как Антони ван дер Хейден, завернувшись в огромную, сшитую из шкур шубу,
растянулся у костра. Дольф смежил глаза не сразу. Он лежал и
рассматривал причудливую, непривычную для него картину: вокруг - дикие
скалы, горы, лесные чащи; судорожные блики огня, играющие на лицах
спящих индейцев, и гер Антони, бесспорно и вместе с тем так смутно
напоминавший ночного гостя в заколдованном доме. Время от времени из
лесу доносился крик дикого зверя, завыванье совы или вопль козодоя -
по-видимому, их было великое множество в этой глуши; где-то на реке
слышался плеск: то был осетр, выскочивший вдруг из воды и снова всей
своей тяжестью плюхнувшийся на ее гладкую, без малейшей ряби,
поверхность. Дольф сопоставлял все, что видел и слышал, со своим
привычным гнездом на чердаке в докторском доме; там он знал по ночам
лишь тяжелый бой церковных часов, да сонный крик сторожа, тянувшего
нараспев: "все в порядке", да густой храп докторского солидного носа, да
осторожную возню какой-нибудь плотничающей крысы, трудолюбиво грызущей
деревянную обшивку стены. Мысли его обратились к старой опечаленной
матери: чего только не думает она о его внезапном исчезновении, какие
только страхи и тревоги не гложут ее старого сердца! Эта мысль помешала
ему насладиться до конца непосредственной радостью окружающего; она
несла с собою укоры совести и страдание; он заснул с непросохшими на
глазах слезами.
Если бы я вел это повествование, следуя прихоти моего воображения, то
здесь был бы чудесный случай нагромоздить целую кучу необыкновенных
приключений в глуши, среди диких гор, в обществе бродячих охотников.
Проведя моего героя через разнообразные трудности и опасности, я спас бы
его под конец от всех и всяческих бед с помощью какого-нибудь чудесного
стечения обстоятельств; но все, что я пишу, - сама правда; я должен
довольствоваться поэтому голыми фактами и придерживаться подлинного хода
событий.
Итак, на следующее утро - было еще совсем рано - после плотного
завтрака, сняв лагерь, наши путешественники погрузились в пинассу Антони
ван дер Хейдена. Ветра не было, индейцы гребли размеренно и спокойно,
следуя такту песни, которую монотонно тянул один из белых. Был чудесный
безоблачный день; на реке - ни малейшей ряби; суденышко, рассекая
зеркальную гладь, оставляло за собою длинный, долго не расходившийся
след. Вороны, почуяв, что после охотников осталось чем поживиться,
собрались и кружили в воздухе; они виднелись там, где вьющийся над
деревьями столбик голубоватого дыма указывал место недавнего лагеря.
Лодка плыла у подножия гор. Гер Антони указал Дольфу на орла с белою
головой, властелина здешних краев, который пристроился на сухом,
склонившемся над рекою дереве; голова его была запрокинута, и казалось,
будто он пьет сверкающие утренние лучи солнца. Наши путники нарушили его
царственное раздумье. Он неторопливо расправил одно крыло, потом другое,
слегка качнулся из стороны в сторону и плавно, со спокойным
достоинством, снявшись с дерева, медленно взмыл над их головами. Дольф
приложился к ружью и послал вдогонку ему просвистевшую в воздухе пулю,
которая срезала в его крыле несколько перьев. Звук выстрела, отдаваясь
от утеса к утесу, породил тысячекратное эхо, но властелин неба,
поднимаясь все выше и выше, невозмутимо плыл в воздухе; чем выше он
поднимался, тем шире становились круги, которые он вычерчивал, паря над
зеленой грудью поросшей лесом горы, пока не исчез, наконец, за выступами
громоздившихся над пропастью скал. Дольф почувствовал в этом горделивом
спокойствии как бы немой укор и стал внутренне упрекать себя за
бесцельное в сущности оскорбление царственной птицы. Гер Антони напомнил
ему, улыбаясь, что они еще не покинули территории "хозяина" Дундерберга;
старый индеец покачал головой и заметил, что убить орла - не к добру.
- Охотники, - сказал он, - обычно даже оставляют ему долю в добыче.
Ничто, впрочем, не омрачало их плавания. Они благополучно подвигались
вперед; величественные и дикие виды следовали один за другим, так что
они добрались, наконец, до того места, где, наподобие плавучей беседки,
лежит на воде остров Поллополя и кончаются горы. Здесь они сошли на
берег, чтобы выждать, пока впадет дневной зной или подует попутный ветер
и сменит гребцов. Несколько человек занялись приготовлением пищи,
остальные расположились под тенью деревьев. Кругом была разлита летняя
беспечность и нега; одолеваемые дремотой, лениво, полусонными глазами
любовались они окружающей их красотой. По одну сторону тянулись горные
кряжи, суровые, уходящие в беспредельную даль, ощетинившиеся у вершин
лесами и отражавшиеся в зеркальной воде, что едва слышно плескалась у их
ног; по другую - широкие просторы реки, похожей на большое озеро, ее
блистающие на солнце извивы, зеленые-зеленые мысы и где-то в отдалении
линия Шауенгенкских гор - подобие волны, застывшей у ясного горизонта, с
вкрапленными в нее кое-где клочковатыми облаками.
avatar
Я не стану, впрочем, задерживаться на подробностях их плавания по
реке; не стану рассказывать об их бродячей, привольной жизни, о том, как
они скользили по серебряной глади воды, как высаживались на дикие
лесистые берега, об их пиршествах под раскидистым деревом на
каком-нибудь мысе; о том, как река взбивала у их ног легкую пышную пену,
а далекие горы, утесы, деревья, белоснежные облака, синее бездонное небо
соединялись перед их взорами в роскошный летний пейзаж. Ведь все это,
открываясь глазам, никогда не вызывает чувства досады и пресыщения, но в
описаниях становится между тем скучным.
Высаживаясь на берег, они разбивали лагерь у самой воды; одни уходили
в лес и охотились, другие ловили на реке рыбу. Иногда они развлекались
стрельбой в цель, борьбой, состязанием в беге, в прыжках; Дольф снискал
любовь Антони ван дер Хейдена ловкостью и проворством, которые он
проявлял в упражнениях подобного рода и которые в глазах гера Антони
были наиболее ценными качествами в мужчине.
Так, медленно, не торопясь, плыли они вперед; они пускались в путь
лишь в такие часы, когда это было наименее утомительно, - иногда свежею
утреннею зарей, порою в тихие, робкие сумерки или когда сияние луны
сыпало блестки на кудрявые завитки зыби, а волны нашептывали что-то свое
у бортов их маленького суденышка. Никогда прежде Дольф не чувствовал
себя таким удовлетворенным и радостным, никогда не испытывал он ничего,
что было бы ему до такой степени по душе, как эта дикая, полная
случайностей жизнь. Антони ван дер Хейден со своей страстью к
бродяжничеству нашел в нем подходящего спутника; со дня на день его
симпатия к Дольфу росла и крепла. Старый бродяга всею душою тянулся к
юному другу, в котором подмечал все больше и больше своих собственных
черт и склонностей; под конец, когда они были совсем уже близко от цели
своего путешествия, он не удержался и расспросил Дольфа о его прежней
жизни.
Дольф откровенно рассказал ему о себе, о своих высокоученых занятиях
медициной, о ничтожных успехах, достигнутых им в этой области, и о
весьма сомнительных видах на будущее.
Узнав, что столь выдающиеся таланты, какими, по его мнению, обладал
Дольф, могут увянуть и сгинуть под докторским париком, гер Антони был
потрясен до глубины души. Он презирал от всего сердца лекарственное
искусство и прибегал к услугам лишь одного-единственного врача -
мясника: он возненавидел все до одной науки с тех пор, как его в детстве
выпороли за какую-то неудобопонятную книжку. Мысль о том, что молодой
парень вроде Дольфа, сильный, ловкий, умеющий стрелять, ловить рыбу,
прыгать, бороться и скакать сломя голову на коне, вынужден вместо этого
заниматься из-за куска хлеба изготовлением каких-то пилюль и бальзамов,
казалась ему чудовищной и не укладывалась в голове. Он начал утешать
Дольфа, уговаривая его не отчаиваться и "отправить медицину к чертям
собачьим"; молодой парень с такими выдающимися способностями,
разумеется, не пропадет!
- Так как в Олбани у вас нет, по-видимому, знакомых, пойдем прямо ко
мне; вы останетесь в моем доме до тех пор, пока не оглядитесь вокруг и
не привыкнете к новой для вас обстановке; тем временем мы разок-другой
постреляем и займемся рыбною ловлей, ибо нельзя допускать, чтобы
таланты, подобные вашим, оставались в пренебрежении.
Уговорить Дольфа, всецело зависевшего от милости случая, было
нетрудно. Обдумав хорошенько события последнего времени, он пришел к
выводу, что гер Антони так или иначе имеет какое-то отношение к "Дому с
привидениями" и что столкнувшее их столь необыкновенным образом
происшествие на реке так или иначе должно привести к чему-то хорошему,
короче говоря - нет ничего удобнее этого так или иначе, чтобы
приспособиться к сложившимся обстоятельствам. Это - главнейшая жизненная
опора людей вроде Дольфа, до последней степени беспечных и привыкших
жить задним умом; кто способен этим простым и легким способом
перебрасывать мост между минувшими неприятностями и нетерпеливо
ожидаемою удачей, тот обладает секретом счастья, почти равноценным
философскому камню.
Они прибыли, наконец, в Олбани. Возвращение Антони ван дер Хейдена
обрадовало, по-видимому, всех жителей города. Его без конца
приветствовали на набережной; бесчисленное количество людей здоровались
с ним на улицах; вокруг него, восторженно повизгивая, скакали собаки;
мальчишки при встрече с ним неистово вопили и гикали - все, решительно
все, казалось, знали здесь Антони ван дер Хейдена. Дольф молча следовал
за своим спутником; его восхищала чистота этого славного города. И
действительно, в те дни Олбани находился в зените славы и был населен
почти исключительно потомками первых голландских колонистов; его не
открыли еще и не успели заселить неугомонные обитатели Новой Англии. Все
было спокойно и на своем месте; все делалось не спеша и размеренно:
никакой суеты, никакой торопливости, никакой борьбы за существование. На
немощеных улицах бурно росла трава, ее сочная зелень радовала взор.
Тонкие высокие сикоморы или плакучие ивы укрывали тенью дома; на длинных
шелковистых нитях, свисающих с их ветвей, качались гусеницы, вокруг
которых, радуясь своему превращению, порхали щеголеватые мотыльки. Дома
были выстроены на староголландский лад, с двумя фронтонами по фасаду.
Трудолюбивая хозяйка сидела на скамье у порога в маленьком плоеном
чепце, ярком цветистом платье и белом переднике и усердно вязала; на
скамье напротив курил трубку хозяин, а маленькая любимица,
девочка-негритянка, примостившись у ее ног на ступеньке крыльца,
работала усердно иголкой. У навеса крыш сновали взад и вперед или
стремглав носились вдоль улиц ласточки; иные из них возвращались с
обильной добычей к своим прожорливым, крикливым птенцам; маленький
хозяйственный королек без устали то влетал в свой крошечный,
приколоченный к стене домик - иногда его заменяла старая шляпа, - то
вылетал из него. С пастбища возвращались коровы; они мычали на улицах,
требуя, чтобы их выдоили тут же, у порога хозяйского дома; и когда
какая-нибудь из них отставала, мальчишка-негритенок с помощью длинного
бича учтиво приглашал ее поторопиться домой.
Бюргеры степенно кивали Антони ван дер Хейдену; их жены посылали ему
вдогонку какое-нибудь дружеское словечко; все звали его по имени, как
было принято в этой твердыне добрых старых обычаев, - ведь они знали
друг друга с детства и выросли вместе. Гер Антони на этот раз не
останавливался и не отпускал обычных острот и шуток, так как торопился
домой. Наконец они добрались до его обиталища. Это было довольно большое
здание в голландском стиле, с крупными железными цифрами на фронтоне,
сообщавшими о годе его постройки, состоявшейся еще в раннюю пору
колонизации.
Весть о прибытии гера Антони предшествовала ему, и домашние уже
ожидали его. У дверей толпилась целая куча негров, старых и малых,
высыпавших ему навстречу. Седые старики, побелевшие у него на службе,
радостно ухмылялись, отвешивали неловкие, смешные поклоны и забавно
гримасничали, тогда как малыши вертелись у его ног. Но больше всех
обрадовалась его возвращению маленькая пухленькая цветущая девушка,
которая была его единственной дочерью и отрадою его сердца. Она выбежала
навстречу из дому, но, заметив, что рядом с отцом - незнакомый молодой
человек, смутилась и вспыхнула, как подобает воспитанной в добрых нравах
застенчивой юной девице. Дольф уставился на нее в немом восхищении:
никогда еще, как ему казалось, не видел он столь прелестного существа в
образе женщины. Она была одета по старинной голландской моде: на ней
были длинный корсаж и пышная короткая юбка, как бы созданные для того,
чтобы показать и подчеркнуть линии женского стана. Волосы, прикрытые
маленьким круглым чепцом, оттеняли красоту ее лба; у нее были чудесные
синие смеющиеся глаза, тонкая, изящная талия и нежная высокая грудь -
короче говоря, она была маленькою голландской богиней, и Дольф, который
ни в чем не останавливался на полпути, тотчас же потерял голову и
влюбился.
Она сердечно встретила Дольфа и пригласила его войти в дом. Внутри
все свидетельствовало о вкусах и привычках гера Антони и одновременно о
богатстве, оставленном ему предками. Комнаты были обставлены прекрасною
старинною мебелью красного дерева. В буфетах и поставцах сияла чеканная
серебряная посуда и расписной фарфор. Над камином в гостиной красовался,
как полагается, родовой герб, раскрашенный и заключенный в рамку; над
ним висело охотничье ружье, а по бокам - индейская сумка и рог с
порохом. Комнату украшало множество других предметов индейского
происхождения: трубки мира, томагавки, ножи для снятия скальпов,
охотничьи сумки и бисерные пояса; кроме того, тут можно было увидеть
различные рыболовные снасти и два-три ружья по углам. Хозяйство в доме
ван дер Хейденов велось, по-видимому, в соответствии со вкусами самого
хозяина, но не без участия мягкой и женственной руки его дочери. Здесь
царила атмосфера почтенной патриархальной простоты и благодушной
снисходительности. Негры без приглашения вошли в комнату повидаться с
хозяином и послушать рассказы о его приключениях; они молча стояли у
двери и слушали, пока он не кончил рассказывать, а потом вышли, широко
улыбаясь, чтобы повторить слышанное на кухне. Двое негритят - очевидно,
домашних любимцев - возились с собаками и делились с ними своим хлебом с
маслом. Все слуги выглядели сытыми и довольными, а когда накрыли стол к
ужину, разнообразие и обилие домашней снеди и лакомств свидетельствовало
о щедрой и широкой натуре хозяина, а заодно и о незаурядных
хозяйственных дарованиях его дочери.
avatar
Вечером явились многочисленные посетители из числа достопочтенных
обитателей города: ван Ренселаеры, Гансеворты, Розебумы и прочие
друзья-приятели ван дер Хейденов. Все пришли послушать отчет хозяина о
его странствиях, ибо он был местным Синдбадом-мореходом, и его подвиги и
приключения служили излюбленной темой для горожан. Пока они сидели в
гостиной у открытой двери, беседовали, делились городскими вестями и
выкладывали бесконечные таинственные истории, Дольф, уютно пристроившись
на скамье у окна, любезничал с молоденькой хозяйкой. Он был откровенен в
выражении своих чувств, ибо в те времена ложная скромность и прочие
церемонии не были в моде; к тому же в чудесной полутьме долгого летнего
вечера есть нечто благоприятствующее любовному объяснению: она придает
отвагу самому робкому языку и скрывает краску румянца на лице
застенчивой собеседницы. Спускалась ночь, только звезды ярко мерцали на
небосклоне; время от времени за окном вспыхивало мимолетно-призрачное
сияние светляка, который иной раз, заблудившись, попадал в комнату и
носился у потолка, точно искорка.
Что собственно нашептывал на ухо девушке Дольф в этот нескончаемый
летний вечер, передать невозможно: он говорил так тихо и так невнятно,
что слова его не достигли слуха историка. Возможно, впрочем, что они без
промаха били в цель, ибо он обладал способностью нравиться женщинам и
когда бывал в женском обществе, всегда воздавал ему должное. Между тем
посетители один за другим разошлись; Антони ван дер Хейден,
наговорившись до полного изнеможения, клевал носом в своем кресле у
двери. Внезапно его разбудил звонкий, от всей души отпущенный поцелуй,
которым Дольф неосмотрительно закончил одну из своих пылких фраз и
который прозвучал в тишине комнаты, как выстрел из пистолета. Гер Антони
вскочил на ноги, протер глаза, велел принести свет и заметил, что пора,
мол, и на боковую; уходя к себе, он дружески пожал Дольфу руку, ласково
посмотрел ему прямо в глаза и покачал головой с таким видом, будто ему
известно решительно все: ведь он помнил себя в свои юные годы!
Нашего героя поместили в просторной комнате с дубовой панелью, где
стояли платяные шкафы и вместительные комоды, натертые воском и
сверкающие медными украшениями. Здесь хранился обильный запас семейного
белья и полотен: голландские хозяйки отличаются похвальным тщеславием и
имеют обыкновение показывать гостям сокровища своего дома.
Впрочем, Дольф был настолько поглощен думами, что не обратил внимания
на окружающие богатства; тем не менее он не мог не почувствовать
различия между непринужденною доброжелательностью и веселостью,
царившими в доме ван дер Хейденов, и скудным, пропитанным скаредностью,
безрадостным бытом доктора Книпперхаузена. Но насладиться окружающим
по-настоящему ему мешала неотступная мысль, что рано или поздно ему
придется все же расстаться с добродушным, сердечным хозяином и
прелестной хозяйкою, чтобы снова пуститься в странствия по белу свету.
Оставаться дольше было бы непростительной глупостью: он бы влюбился еще
сильнее, а для бедного малого, каким он был, домогаться дочери великого
Антони ван дер Хейдена - разве это не сумасшествие? Самый отклик,
которым отозвалось на его чувство сердце юной девицы, заставлял Дольфа
торопиться с отъездом. С его стороны было бы черной неблагодарностью в
ответ на гостеприимство хозяина воспользоваться безрассудной любовью,
внушенной им его дочери. Короче говоря, Дольф как две капли походил на
весьма многих юношей с прекрасным сердцем и ветренной головой, которые
сначала действуют, а потом думают, причем действуют совсем не так, как
задумали, так что, приняв превосходное решение на ночь, они начисто
забывают о нем поутру.
"Чудесное завершение путешествия, лучше и не придумаешь! - сказал он
себе, погружаясь в свежие простыни. - Вместо того чтобы вернуться домой
с мешком золота, я высадился на чужом берегу с одним-единственным
стивером <Стивер - голландская, а также датская мелкая медная монета.>
за душою и, что хуже всего, влюбился по самые уши. Впрочем, - добавил
он, вытянувшись и повернувшись на другой бок, - сейчас я лежу в хорошей
постели, и это уже немало; насладимся же настоящим и позабудем про все
на свете; я осмеливаюсь настаивать, что так или иначе, а все наладится и
устроится к лучшему".
С этими словами он протянул было руку, чтобы погасить оплывающую
свечу, как вдруг застыл от ужаса и изумления: ему показалось, что он
видит перед собой призрака из "Дома с привидениями", который уставился
на него из погруженной в полутьму половины комнаты. Присмотревшись, он
понял, что предмет, принятый им сначала за призрак, на самом деле не что
иное, как старинный портрет фламандской работы, висевший в темном углу,
рядом с платяным шкафом. Это было, однако, поразительно точное
изображение ночного его посетителя. Тот же плащ, тот же камзол,
перетянутый в талии поясом, та же борода с проседью, тот же устремленный
в одну точку взгляд, та же шляпа с опущенными полями и пером, свисающим
с одной стороны. Дольф вспомнил о замеченном им сходстве между Антони
ван дер Хейденом и стариком из "Дома с привидениями"; сейчас больше, чем
когда-либо, он проникся убеждением, что между обоими существует какая-то
непонятная связь и что сама судьба руководит им в его странствиях. Он
лежал и смотрел на портрет, вызывавший в нем почти точно такой же страх,
как и призрачный оригинал, пока бой стенных часов не возвестил ему
наступления поздней ночи. Он погасил свечу, долго ворочался, размышляя о
странных обстоятельствах и совпадениях, и, наконец, заснул. Во сне его
продолжали преследовать те же образы, которые не давали ему покоя и
наяву. Ему снилось, будто он по-прежнему лежит, уставившись на портрет,
что понемногу портрет оживает; от стены отделяется фигура странного
старика; он выходит из комнаты, Дольф - за ним; они оказываются возле
колодца, незнакомец указывает ему на колодец, улыбается и исчезает.
Проснувшись. Дольф обнаружил у своего изголовья Антони ван дер
Хейдена, который пожелал ему доброго утра и осведомился, хорошо ли он
спал. Дольф ответил, что выспался он на славу, и, воспользовавшись
случаем, спросил о портрете, висевшим на противоположной стене.
- Это портрет старого Киллиана ван дер Шпигеля, - отозвался гер
Антони, - некогда бургомистра Амстердама, покинувшего Голландию в связи
с народными волнениями и прибывшего в провинцию во времена правления
Питера Стюйвезента. Это мой предок по материнской линии; старый скряга,
вот кем он был! После захвата англичанами Нового Амстердама - это
произошло в 1664 году - он удалился к себе в поместье. Его обуял страх,
что у него отнимут богатства и он пойдет по миру. Он превратил свое
имущество в наличные деньги и сумел схоронить их в надежнейшем тайнике.
В продолжение нескольких лет он скрывался в разных местах, воображая,
что за ним охотятся англичане, желающие отнять его деньги; в конце
концов однажды утром его нашли мертвым в постели. Так и осталось
невыясненным, куда он спрятал большую часть своего состояния.
Спустя немного Антони ван дер Хейден вышел из комнаты; после его
ухода Дольф предался размышлениям. Рассказ хозяина засел у него в
голове. Ведь его мать - урожденная ван дер Шпигель; больше того, она
упоминала о старом Киллиане как об одном из их предков. Она говорила к
тому же, что ее отец был прямым наследником старика, но после него
ничего не осталось. Теперь выясняется, что Антони ван дер Хейден - так
же его потомок и, пожалуй, тоже наследник этого нищего богача; выходит,
стало быть, что Хейлигеры и ван дер Хейдены между собою в отдаленном
родстве.
avatar
"Вот оно что! - подумал Дольф. - А почему бы в самом деле не
истолковать моего сна следующим образом: мне нужно было отправиться в
Олбани, чтобы найти свое счастье; что до спрятанных стариком богатств,
то я найду их на дне того колодца - на мызе. Но что за окольный способ
вести дела! Какого черта старый призрак не мог сразу сказать о колодце?
Зачем понадобилось ему гонять меня в Олбани? Неужели лишь для того,
чтобы я получил объяснения, которые велят мне возвратиться тем же путем
обратно?" Все эти мысли мелькали у него в голове, пока он одевался и
мылся. Он задумчиво спустился вниз, и представшее перед ним веселое,
сияющее лицо Мари ван дер Хейден дало ему в руки ключ к разгадке
мучительной тайны. "Выходит, - подумал он, - что старый призрак поступил
правильно. Он считает, что если я добуду его богатства и его хорошенькая
праправнучка станет моей женой, то обе ветви рода таким образом снова
соединятся, и деньги попадут в надлежащие руки".
Мелькнувшая в его голове мысль не давала ему покоя. Он стал
торопиться назад, чтобы обеспечить за собою сокровища, которые - теперь
он в этом не сомневался - таятся на дне колодца и в любой момент могут
быть кем-нибудь обнаружены. "Кто знает, - думал он, - вдруг страдающий
бессонницей старикашка имеет обыкновение являться каждому посетителю
"Дома с привидениями"? Не найдется ли кто-нибудь посообразительнее меня,
способный проложить себе путь к колодцу иначе, чем через Олбани?" Он
тысячу раз выражал в душе пожелание, чтобы старый неугомонный призрак
поселился поскорей на дне Красного моря вместе со своим непосредственным
двойником-портретом. Он жаждал выбраться как можно раньше из Олбани.
Прошло, впрочем, два-три дня, прежде чем представился случай отправиться
вниз по реке. Эти дни показались Дольфу целою вечностью, несмотря на то,
что его услаждали улыбки прелестной Мари, и с каждым днем он все больше
в нее влюблялся.
Наконец тот же шлюп, с которого он свалился за борт, приготовился
выйти в плаванье. Дольф в сбивчивых выражениях сообщил Антони ван дер
Хейдену о своем решении возвратиться домой. Его гостеприимный хозяин был
удивлен и огорчен этим известием. Он задумал уже с полдюжины прогулок в
лесную глушь; его индейцы деятельно готовились к длительной экспедиции
на какое-то озеро. Гер Антони отвел Дольфа в сторону и, пустив в ход все
свое красноречие, убеждал его забыть о делах и погостить у него в доме -
все было, однако, тщетно, так что в конце концов он отказался от
уговоров, заметив при этом, что "бесконечно жалко, когда чудесный
молодой человек разменивается на мелочи". Тем не менее он крепко пожал
ему на прощанье руку, присовокупив к этому рукопожатию свое любимое
охотничье ружье и приглашение посетить его дом, если Дольфу случится
побывать снова в Олбани. Прелестная маленькая Мари не сказала ни слова,
но когда он поцеловал ее напоследок, ее милые щечки с ямочками сделались
бледными, и в глазах заблестели слезинки.
Дольф легко прыгнул на палубу судна. Подняли парус; дул попутный
ветер; вскоре в далекой дымке исчез Олбани, его зеленые холмы и покрытые
рощами острова. Шлюп благополучно миновал Каатскильские горы, горделивые
вершины которых, свободные от облачной пелены, сверкали на солнце. Они
проплыли и мимо тех мест, где горы вплотную подходят к реке и где на
этот раз их не тронул ни дух Дундерберга, ни кто-либо из его подручных;
они прошли Хаверстроу-бэй, Кротонов мыс, Таппан-Зее, Палисады и,
наконец, на третий день, после обеда, увидели мыс Хобокен, висевший,
точно облако, в воздухе; вскоре за ним из воды поднялись и крыши
Манхеттена.
Сойдя на берег, Дольф отправился к матери: его все время мучила мысль
о страданиях, которые он причинил ей своим отъездом. По дороге он ломал
голову, обдумывая, как бы объяснить ей длительное отсутствие, не выдав
при этом тайны "Дома с привидениями". Все еще размышляя об этом, он
вышел на улицу, где стоял дом его матери, и вдруг остановился как
вкопанный: перед ним была груда развалин.
Очевидно, случился сильный пожар: сгорело несколько крупных домов и
вместе с ними скромное жилище госпожи Хейлигер. Стены, впрочем,
обрушились только частично; Дольф имел возможность разглядеть кое-что,
давно знакомое ему с детства. Он увидел камин, около которого когда-то
играл; он был облицован голландскими изразцами со сценами из священной
истории, вызывавшими его восхищение. На пожарище валялись обгорелые
обломки кресла с подлокотниками, на котором обычно сидела его бедная
мать и с которого она столько раз увещевала его образумиться; тут же
рядом - старая семейная библия с медными застежками, теперь - увы! -
превращенная почти в горстку пепла.
Это печальное зрелище взволновало и потрясло Дольфа; его охватил
страх, не погибла ли в пламени его добрая мать. Его успокоил, впрочем,
один из соседей, проходивший, по счастью, мимо и сообщивший ему, что его
мать жива.
Правда, почтенная женщина потеряла все свое достояние: народ с таким
усердием спасал мебель богатых соседей, что бедная обстановка и
имущество госпожи Хейлигер преспокойно сгорели дотла; больше того, если
бы не самоотверженная помощь старого друга Петера де Гроодта, достойная
старая дама и ее кошка могли бы разделить судьбу их жилища.
Все же, потрясенная несчастьем, она теперь лежала, больная телом и
удрученная духом. Впрочем, горожане окружали ее обычным вниманием. После
того как Имущество богатых соседей, насколько это оказалось возможным,
было извлечено из пламени, после бесконечных визитов, во время которых
многочисленные посетители, как полагается, церемонно утешали их в потере
имущества и выражали сочувствие их страдалицам-женам - ведь их нервы
подверглись таким испытаниям! - кое-кто вспомнил и о существовании
бедной госпожи Хейлигер. Она снова стала предметом всеобщей симпатии;
теперь ей сочувствовали даже больше, чем прежде; если бы сочувствие
можно было перечеканить в наличные деньги - боже милостивый, какой
богачкой могла б она стать!
На сей раз было решено окончательно и бесповоротно, что для нее
следует что-то сделать без всякого промедления. По этой причине домини
молился за нее в воскресенье, и весь приход истово присоединился к
молитве. Даже Кобус Гросбек олдермен и мингер Милледоллар, крупный
голландский купец, поднялись со своих скамей, не пожалев голоса для
доброго дела, а ведь молитвы столь великих мужей имеют, надо думать,
немало веса. Доктор Книпперхаузен собственной персоной посетил ее, как
врач, надавав ей gratis <Бесплатно.> кучу всяких советов, вследствие
чего был всюду превозносим за свою отзывчивость. Что касается ее старого
друга Петера де Гроодта, то он, будучи бедняком - а посему его молитвы,
сожаления и советы немногого стоят! - предложил ей все, что имел, то
есть предоставил ей кров. К скромному домику Петера де Гроодта Дольф
теперь и направился. По дороге он думал о нежности и доброте своей
простодушной матери, о ее снисходительном отношении к его бесконечным
проказам, о ее слепой любви и готовности забыть его многочисленные
проступки; это повлекло за собой мысль о собственной праздной, беспутной
жизни. "Я вел себя как бессердечный повеса, - сказал себе Дольф,
печально покачав головой. - Не человек, а какая-то бездонная бочка - вот
чем я до сих пор был. Однако, - добавил он, решительно сжав кулаки, -
пусть она только выживет, пусть она выживет, я покажу себя настоящим
сыном".
Подойдя к дому Петера де Гроодта, Дольф столкнулся с ним у порога его
жилища. Старик даже попятился, недоумевая, не привидение ли перед ним?
Но был день, ярко светило солнце, и у Петера отлегло от сердца, ибо
какой же дух осмелится высунуть нос при солнечном свете? Дольф узнал от
почтенного пономаря про слухи и разговоры, порожденные его таинственным
исчезновением. Все, как один, полагали, что его похитили призраки,
которыми кишмя кишит "Дом с привидениями"; старый Абрагам Вандозер,
проживающий у Больших Чинар, что на третьей миле от города, утверждал,
будто, возвращаюсь позднею ночью домой, он слышал ужаснейший гомон в
воздухе и в ту же минуту подумал: уж не стая ли диких гусей тянется к
северу? "Дом с привидениями" по этой причине внушает теперь в десять раз
больше страха, чем прежде; ни за какие блага на свете никто не отважится
провести под его кровлей ночь; даже доктор окончательно прекратил
посещения своей мызы, хотя и прежде ездил туда только днем.
Потребовалось некоторое время, чтобы подготовить госпожу Хейлигер к
известию о возвращении сына, ибо бедная старушка оплакивала его как
погибшего; к тому же здоровье ее было подорвано многочисленными
утешителями, которые ежедневно старались ободрить ее рассказами о духах
и о людях, унесенных дьяволом. Дольф застал ее в постели рядом с другим
членом семьи Хейлигеров - кошкой, которая по-прежнему терлась и
мурлыкала около милой старушки, несмотря на то, что шерсть ее была
основательно опалена, а от усов, гордости ее кошачьей физиономии, почти
ничего не осталось. Бедная женщина обвила руками шею своего бесценного
Дольфа. "Мальчик, мой мальчик! Ты жив!" Госпожа Хейлигер, казалось,
забыла о всех своих бедствиях и заботах - так обрадовало ее неожиданное
возвращение сына. Даже мудрая, невозмутимая старая кошка обнаруживала
несомненные признаки радости. Она понимала, пожалуй, что все они одиноки
и обездолены, и испытывала тот прилив нежности, который знаком лишь
товарищам по несчастью. Вообще, говоря по правде, зря так чернят кошачью
породу: в ней гораздо больше чувствительности, чем принято думать.
Глаза почтенной женщины заблистали, когда она увидела еще одно
существо, радовавшееся возвращению ее сына.
avatar
- Тиб узнает тебя! Бедная бессловесная тварь! - сказала она,
поглаживая пятнистую шубку своей любимицы; затем, опомнившись и грустно
покачав головою, она добавила: - Ах, мой бедненький Дольф! Твоя мать не
в силах помочь тебе. Она больше не в состоянии помочь и себе самой. Что
станется с тобою, мой мальчик?
- Матушка, - сказал Дольф, - довольно, остановитесь! Слишком долго
был я для вас обузою; пришло время и мне позаботиться о вас на старости
лет. Довольно! Забудьте печаль! Вы, я да Тиб увидим еще лучшие дни! Как
видите, я молод, здоров и крепок; не будем отчаиваться; я говорю вам,
что так или иначе, а все устроится к лучшему.
Пока эта сцена происходила в семействе Хейлигеров, молва донесла до
доктора Книпперхаузена весть о благополучном возвращении его
незадачливого ученика. Маленький доктор не знал, радоваться ли ему или
печалиться. С одной стороны, он был чрезвычайно доволен, что враки,
распространяемые об его загородном доме, будут таким образом
опровергнуты; с другой стороны, его огорчало, что ученик, от которого,
как ему казалось, он так легко и просто избавился, снова навалился на
него тяжким бременем. Колебания его, однако, вскоре окончились благодаря
мудрому совету фру Ильзи, которая предложила воспользоваться самовольной
отлучкой юноши и на этом основании навсегда захлопнуть перед ним дверь.
К вечеру, когда, согласно предположениям, нерадивый ученик должен был
явиться на брошенную квартиру, все было готово к его приему. Дольф,
утешив и успокоив мать, направился к дому своего бывшего наставника и
хозяина и дрожащей рукой взялся за дверной молоток. Но едва раздался его
робкий стук, как в одном окне показался красный ночной колпак доктора, в
другом - белый колпак домоправительницы, и на Дольфа посыпался град
брани и крепких словечек вперемежку с драгоценнейшими советами, которые
можно услышать не так чтобы очень уж часто: обычно их преподносят
друзьям, попавшим в беду, или преступникам на скамье подсудимых. Через
несколько мгновений не было ни одного окошка на улице, в котором не
торчал бы свой, туземный ночной колпак, прислушивающийся к резкому
дисканту фру Ильзи и гортанному кваканью доктора Книпперхаузена; от окна
к окну полетело: "Это Дольф возвратился назад; опять он со своими
проделками!" Короче говоря, бедняга Дольф понял, что от доктора ему не
получить ничего, кроме добрых советов, то есть вещи, которая у всех
имеется в таком изобилии, что ее, не в пример прочему, щедрой рукой
подают из окна. Итак, он решил отступить и расположился на постой под
скромным кровом уважаемого Петера де Гроодта.
На следующий день - был ранний час безоблачного ясного утра - Дольф
бродил уже возле "Дома с привидениями". Все пребывало таким, каким он
его оставил. Поля заросли густой высокой травой, и казалось, что после
его ухода тут не ступала человеческая нога. С трепещущим сердцем
поспешил он к колодцу, заглянул в него и увидел, что он очень глубок и
что где-то внизу, на дне, поблескивает вода. Он запасся длинной
бечевкой, вроде тех, какими пользуются рыбаки на отмелях Ньюфаундленда.
Он прикрепил к ней увесистое грузило и рыболовный крючок. Опустив
бечевку в колодец, он принялся водить грузилом по дну. Он обнаружил, что
в колодце довольно много воды, но что в нем также множество всякого
мусора и камней, свалившихся сверху. Крючок несколько раз цеплялся за
что-то, и бечевка едва не оборвалась. Время от времени он вытаскивал
наверх всякую дрянь: конский череп, подкову, старое, окованное железными
обручами ведро. Он трудился уже с добрый час, но не добыл ничего, что
могло бы вознаградить его за труды или поощрить к продолжению поисков.
Он начал было браниться, величая себя дураком и болваном, взявшимся за
нелепую затею по милости какой-то вздорной мечты; он готов был бросить
бечевку с приспособлениями в колодец и послать к черту свое уженье.
"Еще раз заброшу бечевку, - сказал он себе, - и баста!" Он опустил ее
и снова стал водить грузилом по дну; ему показалось, будто грузило
проваливается в расщелину между камнями; потянув бечеву к себе, он
почувствовал, что крючок подцепил что-то тяжелое. Опасаясь, как бы
бечевка не лопнула от тяжести груза, он выбирал ее с величайшею
осторожностью. Мало-помалу предмет, попавшийся на крючок, освободился от
облепившего его мусора; он вытащил добычу на поверхность воды, и как
трепетно заколотилось у него сердце, когда он увидел на конце бечевки
нечто, блестевшее как серебро! Затаив дыхание, волнуясь, дивясь тяжести
своего груза, дрожа, как бы не сдал крючок и добыча не свалилась обратно
на дно, тащил он бечевку. Наконец он благополучно поднял свою находку
наверх. То был большой серебряный супник старинной работы с богатыми
чеканными украшениями и родовым гербом, точь-в-точь таким же, как герб,
красовавшийся над камином в доме госпожи Хейлигер. Крышка супника была
прочно прикреплена к его ручкам несколькими оборотами проволоки.
Трясущимися руками Дольф сорвал проволоку, снял крышку и обнаружил,
что супник наполнен массивными золотыми монетами старинной чеканки,
какие он никогда прежде не видел. Было очевидно, что он напал на тайник,
в котором старый Киллиан ван дер Шпигель спрятал свои сокровища.
Опасаясь, как бы его не заметил какой-нибудь случайный бродяга, он
удалился отсюда и зарыл клад в надежном месте. Он принялся усиленно
распространять всякие ужасы про "Дом с привидениями" и напустил на всех
такой страх, что никто не решался больше приближаться к этому жуткому
зданию, тогда как сам он нередко отправлялся туда, особенно в ненастные
дни, когда в соседних полях не было ни души, хотя, говоря по правде, не
очень-то любил расхаживать там по ночам. Впервые в жизни он стал
трудолюбив и усерден, занимаясь своей новой профессией - выуживанием
старинного клада - с такой настойчивостью и так успешно, что в короткое
время выудил немало добра и сделался на всю жизнь богатым бюргером - в
те дни для этого не требовалось так много, как ныне.
Было бы скучно рассказывать в подробностях его дальнейшую жизнь: как
потихоньку и полегоньку, не возбудив подозрений и избавив себя от
расспросов, сумел он воспользоваться находкой; как сохранил он свои
богатства, не нарушив чьих-либо прав, и как нашел счастье в женитьбе на
хорошенькой Мари ван дер Хейден, после чего он и гер Антони осуществили
множество веселых охотничьих экспедиций.
Я должен, конечно, упомянуть и о том, что Дольф взял к себе мать и
всячески оберегал ее безмятежную старость. Славная женщина познала,
наконец, долгожданную радость: ее Дольфа никто не бранил; напротив, с
каждым днем он делался все более уважаемым членом общества; решительно
все с одобрением отзывались о нем и о его винах, так что даже спесивый
бургомистр - и тот никогда не отклонял его приглашения отобедать. Дольф
нередко рассказывал за столом о своих юношеских проделках, которые
некогда вызывали негодование всего города, а теперь рассматривались как
безобидные шалости; самые важные и достойные горожане, слушая эти
рассказы, и те склонны были держать его сторону. Никто не был в такой
мере поражен переменой в судьбе Дольфа, как его старый наставник доктор.
Дольф, однако, был до такой степени незлопамятен, что пользовался
услугами доктора Книпперхаузена, ставшего его домашним врачом, неуклонно
заботясь впрочем, чтобы все его рецепты и предписания немедленно
выбрасывались в окно. У его матери, в уютной гостиной, зачастую
собирались за чашкой чая ее приятельницы; Петер де Гроодт, сидя у
камелька с каким-нибудь из ее внучат на коленях, не раз поздравлял
госпожу Хейлигер с тем, что сын ее стал большим человеком, в ответ на
что добрая старая женщина восторженно покачивала головой и восклицала:
"Ах, соседушка, разве не говорила я, что мой Дольф рано или поздно
будет держать свою голову так же высоко, как лучшие люди города?" Так-то
Дольф Хейлигер жил да поживал в свое удовольствие; он становился все
более жизнерадостным по мере того, как старился и приобретал житейскую
мудрость; его пример мог бы послужить наглядным опровержением поговорки,
гласящей: "Нажитое от дьявола к дьяволу и вернется". Правда, надо отдать
ему справедливость, он достойным образом пользовался своим богатством и
с течением времени стал одним из виднейших граждан и уважаемым членом
общины. Он был ревностным приверженцем многих общественных организаций
вроде "Общества любителей бифштекса" и охотничьих клубов. Он неизменно
председательствовал на всех банкетах и первый ввел в гастрономический
обиход черепах из Вест-Индии. Он занимался также разведением породистых
лошадей и боевых петухов и покровительствовал даже самым скромным
талантам, так что всякий, кто умел спеть славную песню или рассказать
забавную побасенку, мог быть уверен, что за столом Дольфа ему
приготовлено место.
avatar
Он стал к тому же членом "Общества охраны дичи и устриц", принеся в
дар этому обществу большую серебряную чашу для пунша, сделанную из того
самого супника, о котором было упомянуто выше; эта чаша и по сей день
находится во владении названной почтеннейшей корпорации.
В конце концов еще крепким стариком он скончался на банкете одного из
многочисленных обществ, членом которых он был, от апоплексического
удара. Его похоронили с большими почестями во дворе небольшой
голландской церкви на Гарден-стрит, где можно увидеть его могилу еще и
сейчас; на ней высечена скромная эпитафия, сочиненная на голландском
языке его другом мингером Юстусом Бенсоном, великолепным и первым по
времени поэтом нашей провинции.
Изложенная выше повесть основана на гораздо более достоверных
источниках, чем прочие повести подобного рода. Я познакомился с нею из
вторых рук, через лицо, слышавшее ее из уст самого Дольфа Хемлигера. Он
рассказал свою поразительную историю лишь в последние годы жизни, да и
то под большим секретом (ведь он был чрезвычайно скрытен), в тесном
кругу старых приятелей, у себя за столом, после более чем изрядного
числа чаш крепкого пунша; и сколь ни загадочна та часть повести, где
идет речь о призраке, гости его никогда не выражали ни малейших сомнений
по этому поводу. Необходимо указать также - и лишь после этого можно
будет поставить точку, - что, вдобавок ко всем своим дарованиям и
талантам, Дольф Хейлигер слыл еще лучшим во всей провинции стрелком из
большого лука.

КОНЕЦ
Предыдущая темаСледующая тема
Права доступа к этому форуму:
Вы не можете отвечать на сообщения