Site de socializare

Вход

Забыли пароль?


    Эрих Мария Ремарк "Триумфальная арка"

    Поделиться

    Lara!
    Модератор
    Модератор

    StatusКогда любовь превыше всего и больше чем жизнь, нужно сражаться за тех кого любишь!

    Sex : Женщина
    МS13095
    Multumiri487
    20140115

    express Эрих Мария Ремарк "Триумфальная арка"

    Сообщение автор Lara!

    Аннотация

    Роман «Триумфальная арка» написан известным немецким писателем Э.М.Ремарком (1898–1970). Автор рассказывает о трагической судьбе талантливого немецкого хирурга, бежавшего из фашистской Германии от преследований нацистов. Ремарк с большим искусством анализирует сложный духовный мир героя. В этом романе с огромной силой звучит тема борьбы с фашизмом, но это борьба одиночки, а не организованное политическое движение.


    Последний раз редактировалось: Lara! (Ср Янв 15, 2014 4:28 am), всего редактировалось 1 раз(а)
    Опубликовать эту запись на: Excite BookmarksDiggRedditDel.icio.usGoogleLiveSlashdotNetscapeTechnoratiStumbleUponNewsvineFurlYahooSmarking

    Сообщение в Ср Янв 15, 2014 4:24 am автор Lara!

    – Больше ничего не надо делать?
    – Ничего. У меня вдруг ужасно разболелась голова. Хочу спать. Попозже спущусь к тебе.
    – Ладно. Но, может быть, все-таки надо еще что-нибудь сделать?
    – Нет, – сказал Равик. – Больше ничего. Все было очень просто.
    – Ты ни о чем не забыл?
    – Нет. Как будто не забыл. Только теперь я не могу об этом рассказывать. Надо сначала выспаться. Расскажу потом. Ты будешь у себя?
    – Конечно, – сказал Морозов.
    – Хорошо. Я зайду к тебе.
    Равик вернулся в свою комнату. У него сильно разболелась голова. Он постоял немного у окна. Этажом ниже белели лилии эмигранта Визенхофа. Напротив высилась серая стена с пус-тыми окнами. Кончено! Он поступил правильно, так оно и должно было быть. Теперь всему это-му конец. Но что же дальше? Этого он себе не представлял. Его ничто больше не ждет. Завтра – слово, лишенное всякого смысла. Нынешний день – последний.
    Он разделся и снова вымылся. Долго держал руки в спирту и дал им просохнуть на возду-хе. Кожа на суставах пальцев стянулась. Голова отяжелела, и мозг словно перекатывался в че-репной коробке. Равик достал шприц и простерилизовал его в маленьком электрическом кипя-тильнике, стоявшем на подоконнике. Вода клокотала несколько минут. Это напомнило ему ручей. Только ручей. Открыв две ампулы, он втянул в шприц прозрачную, как вода, жидкость, сделал себе укол и лег на кровать. Полежав немного, он взял свой старый халат и укрылся им. У него было такое ощущение, словно ему двенадцать лет и он устал и одинок тем особенным оди-ночеством, которое присуще годам роста и молодости.

    Он проснулся, когда уже смеркалось. Над крышами домов розовела вечерняя заря. Снизу доносились голоса Визенхофа и Рут Гольдберг. Он не мог разобрать, о чем они говорили, да и не особенно прислушивался. Подобно человеку, случайно заснувшему среди дня и проспавшему до самого вечера, он чувствовал себя совершенно выбитым из колеи и вполне созревшим для мгновенного, бессмысленного самоубийства. Если бы я мог сейчас оперировать, подумал он. Какого-нибудь тяжелого, почти безнадежного пациента. Он вспомнил, что весь день ничего не ел, и внезапно почувствовал страшный голод. Головная боль прошла. Он оделся и спустился к Морозову.
    Морозов в рубашке с закатанными рукавами сидел за столом и решал шахматную задачу. Комната была почти пустой. На одной стене висела ливрея. В углу – икона с лампадкой. В дру-гом углу стоял столик с самоваром. В третьем
    – роскошный холодильник, гордость Морозова. В нем он выстуживал водку, пиво и разную снедь. На полу перед кроватью лежал турецкий коврик. Морозов безмолвно поднялся, достал две рюмки и бутылку водки. Он налил рюмки дополна.
    – «Зубровка», – сказал он.
    Равик присел к столу.
    – Пить ничего не хочу, Борис. Но я чертовски голоден.
    – Ладно. Пойдем ужинать. А пока что… – Морозов достал из холодильника ржаной рус-ский хлеб, огурцы, масло и баночку икры. – Замори червячка. Икра – подарок шеф-повара «Шехерезады». В знак особого расположения.
    – Борис, – сказал Равик, – не будем ломать комедию. Я встретил его перед «Озирисом», убил в Булонском лесу и закопал в Сен-Жермене.
    – Тебя кто-нибудь видел?
    – Нет. Возле «Озириса» никого не было.
    – А где-нибудь еще?
    – В Булонском лесу какой-то человек прошел по лужайке. Но все уже было кончено. Он лежал в машине. Снаружи можно было видеть только меня и машину. Меня рвало. Ничего осо-бенного, могло стошнить после выпивки.
    – Что ты сделал с его вещами?
    – Закопал. Монограммы и этикетки срезал и сжег вместе с документами. У меня остались только деньги и багажная квитанция. Он еще вчера выписался из отеля и собирался уехать сего-дня утром.
    – Черт возьми! Действительно повезло! Остались следы крови?
    – Никаких. Крови почти не было. В «Принце Уэльском» я уже рассчитался. Чемодан при-вез сюда. Люди, с которыми Хааке был связан в Париже, скорее всего подумают, что он уехал. Если забрать багаж, от него не останется и следа.
    – Его хватятся в Берлине и пошлют запрос местным властям. – Если получить багаж, никто не сможет узнать, куда он уехал.
    – Узнают. Ведь он не использовал свое место в спальном вагоне. Билет ты уничтожил?
    – Да.
    – Тогда сожги и квитанцию.
    – Ее можно переслать в багажную экспедицию и распорядиться отправить чемоданы до востребования в Берлин или куда-нибудь еще.
    – Нет смысла. Лучше сожги. Не надо слишком хитрить. Это только насторожит полицию. А так выходит очень просто, исчез человек, и все. В Париже это бывает. Если начнется следст-вие, возможно, удастся выяснить, где его видели в последний раз. В «Озирисе». Ты заходил ту-да?
    – Зашел на минуту. Я его видел, он меня – нет. Потом дожидался его на улице, там нас ни-кто не видел.
    – Могут справиться, кто был в то время в «Озирисе». Роланда, пожалуй, вспомнит, что ты заходил.
    – Я бываю там часто. Это еще ни о чем не говорит.
    – Лучше, чтобы тебя не допрашивали. Эмигрант, без документов. А Роланда знает, где ты живешь?
    – Нет. Но она знает адрес Вебера. Он у них официально практикующий врач. Впрочем, Ро-ланда скоро уходит из «Озириса».
    – Все равно будет известно, куда она уехала. – Морозов налил себе рюмку. – Равик, по-моему, тебе нужно скрыться на несколько недель.
    Равик посмотрел на него.
    – Легко сказать, Борис. Но куда?
    – Куда угодно, лишь бы можно было затеряться в массе людей. Поезжай в Канн или в До-виль. Сезон в самом разгаре – поживешь тихо и незаметно. Или в Антиб. Там ты все знаешь. Ни-кто не спросит у тебя паспорта. А я всегда смогу справиться у Вебера или Роланды, разыскивала ли тебя полиция как свидетеля. Равик отрицательно покачал головой.
    – Самое лучшее – оставить все как есть и продолжать жить, словно ничего не произошло.
    – В данном случае ты не прав.
    Равик посмотрел на Морозова.
    – Нет, я останусь в Париже. Я не хочу бежать. Иначе я не могу поступить. Неужели тебе это непонятно?
    Морозов ничего не ответил.
    – Прежде всего сожги квитанцию, – наконец сказал он.
    Равик вынул бумажку из кармана и сжег над плоской медной пепельницей. Морозов вы-тряхнул пепел в окно.
    – Так, с этим покончено. У тебя осталось еще что-нибудь от него?
    – Деньги.
    – Покажи.
    Морозов осмотрел кредитки.
    – Что ж, деньги как деньги. Их вполне можно использовать. Что ты собираешься с ними делать?
    – Пошлю в фонд помощи беженцам, не открывая своего имени.
    – Разменяешь завтра, пошлешь через две недели.
    – Хорошо.
    Равик спрятал деньги. Складывая бумажки, он вдруг подумал, что не так давно брал рука-ми еду. Он взглянул на свои ладони. Странно, что только не лезло ему в голову сегодня утром. Он взял еще ломоть свежего черного хлеба.
    – Где мы поужинаем? – спросил Морозов.
    – Да где угодно.
    Морозов посмотрел на него. Впервые за весь день Равик улыбнулся.
    – Борис, – сказал он. – Не гляди ты на меня, как сиделка, которая опасается, что ее больно-го вот-вот хватит удар. Я уничтожил скота, он заслуживал участи, худшей в тысячу… нет – во много тысяч раз худшую! За свою жизнь я убил десятки ни в чем не повинных людей, и мне да-вали за это ордена, и убивал я их не в честном, открытом бою, а из засады, в спину, когда они ничего не подозревали. Но это называлось войной и считалось делом чести. Сегодня же ночью у меня было только одно совершенно идиотское желание: сказать ему все прямо в глаза перед тем, как разделаться с ним. И вот эти невысказанные слова несколько минут буквально душили меня, точно застряли в горле. А теперь вопрос исчерпан. Хааке больше не будет мучить людей. Я после этого выспался, и все для меня стало таким далеким, будто я когда-то прочитал об этом в газете.
    – Ладно. – Морозов застегнул свой пиджак. – Тогда пойдем. Мне необходимо чего-нибудь выпить. Равик посмотрел на него.
    – Тебе?
    – Да, мне! – сказал Морозов. – Я… – На мгновение он запнулся. – Сегодня я впервые по-чувствовал себя старым.

    XXXI

    Торжественное прощание с Роландой началось ровно в шесть и длилось всего лишь час. В семь часов «Озирис» был снова готов к приему посетителей.
    Стол накрыли в отдельном зале. Почти все девицы были одеты в черные шелковые платья. Равик, постоянно видевший их на врачебных осмотрах обнаженными или в весьма прозрачных одеяниях, многих даже не сразу узнал. На крайний случай мадам оставила в большом зале пять или шесть девушек в качестве «группы резерва». После семи они также должны были переодеться и прийти проститься с Роландой. Ни одна из них не согласилась бы явиться на торжество в неподобающем виде. Это не было требованием мадам – так решили сами девушки. Равик ничего другого и не ожидал. Он хорошо знал, что в среде проституток этикет более строг, нежели в высшем свете. Девушки подарили Роланде шесть плетеных кресел для будущего кафе, купленных в складчину. Мадам преподнесла ей кассовый аппарат, Равик – два столика с мраморными плитами. Он был единственным посторонним на торжестве. И единственным мужчиной.
    Обед начался в пять минут седьмого. Мадам сидела во главе стола. Справа от нее Роланда, слева Равик. Далее – новая распорядительница, ее помощница и затем девушки. Были сервиро-ваны великолепные закуски. Паштет из гусиной печенки по-страсбургски и к нему старое шер-ри-бренди. Равику поставили бутылку водки. Он терпеть не мог шерри. Потом подали превос-ходное тюрбо и белое «мерсо» урожая 1933 года. Рыба была приготовлена не хуже, чем у «Максима». Вино оказалось легким и в меру молодым. Затем последовала спаржа, а за ней под-жаренные на вертеле нежные цыплята, изысканный салат, чуть отдававший чесноком, и красное «шато сент-эмилион». В том конце стола, где сидела мадам, распили бутылку «романэ конти» урожая 1921 года.
    – Девушки не сумеют оценить его, – сказала мадам.
    Равик, напротив, вполне оценил достоинства вина и, великодушно отказавшись от шампанского и сладкого, получил вторую бутылку «романэ». Вместе с мадам он ел полужидкий бри со свежим белым хлебом без масла и запивал вином.
    Разговор за столом напоминал беседу в пансионе для благородных девиц. Плетеные кресла были украшены бантами. Кассовый аппарат сиял. Мраморные плиты столиков тускло мерцали. В зале царила атмосфера легкой грусти. Мадам была в черном. На ней сверкали бриллианты, их было не слишком много, лишь брошь и кольцо – чудесные голубовато-белые камни чистой во-ды. Она не надела диадему, хотя стала графиней. У мадам был вкус. Она любила драгоценности. Мадам заявила, что рубины и изумруды могут упасть в цене. Бриллианты куда надежнее. Она болтала с Роландой и Равиком, обнаруживая недюжинную начитанность. Она вела беседу легко, забавно и остроумно, цитировала Монтеня, Шатобриана и Вольтера. Ее умное, ироническое ли-цо обрамляли слегка поблескивающие седые волосы с голубоватым отливом – мадам их под-крашивала.
    В семь часов, после кофе, девушки, совсем как примерные воспитанницы пансиона, встали из-за стола. Они вежливо поблагодарили мадам и трогательно простились в Роландой. Мадам посидела еще немного. Она угостила Равика «арманьяком», какого он в жизни не пробовал. «Группа резерва», все время дежурившая внизу, прибыла к столу. Девушки умылись, переоде-лись в вечерние платья и подкрасились, но не так ярко, как обычно. Мадам дождалась, пока всем не подали тюрбо. Поговорив с девушками и поблагодарив их за то, что они пожертвовали для нее этим часом, она грациозно откланялась.
    – Я надеюсь, Роланда, еще увидеть вас до отъезда…
    – Разумеется, мадам.
    – Разрешите оставить для вас «арманьяк»? – обратилась мадам к Равику. Он поблагодарил. Мадам удалилась. С головы до пят – дама высшего Общества.
    Равик взял бутылку и пересел к Роланде.
    – Когда ты уезжаешь? – спросил он.
    – Завтра днем, в четыре часа семь минут.
    – Я приду на вокзал проводить тебя.
    – Нельзя, Равик. Никак нельзя. Мой жених приезжает сегодня вечером. Мы едем вдвоем. Понимаешь? И вдруг заявишься ты. Он очень удивится.
    – Понимаю.
    – Завтра с утра мы сделаем еще кое-какие покупки и отправим все багажом. Сегодня я сниму номер в отеле «Бельфор». Удобно, дешево и чисто.
    – Он тоже остановится там?
    – Что ты! – удивилась Роланда. – Ведь мы еще не повенчаны.
    – Верно. Об этом я как-то не подумал. Равик знал, что Роланда нисколько не рисуется. Она была женщиной устойчивых буржуазных взглядов. Для нее не имело значения, служит ли она в пансионе для благородных девиц или в публичном доме. У нее были определенные обязанности, и она честно их исполняла. Теперь она освободилась от этих обязанностей и возвращается об-ратно в свою буржуазную среду, полностью порывая с тем миром, в котором временно жила. Так же получалось со многими проститутками. Часто они становились отличными женами. Проституцию они считали тяжелым ремеслом, но отнюдь не пороком. Такой взгляд на вещи спасал их от деградации.
    Роланда налила Равику еще рюмку коньяку. Затем достала из сумки какую-то бумажку.
    – Если тебе когда-нибудь будет нужно уехать из Парижа – вот наш адрес. Приезжай в лю-бое время.
    Равик посмотрел на адрес.
    – Здесь две фамилии, – сказала она. – Первые две недели пиши на мою. Потом – на имя моего жениха.
    Равик спрятал листок.
    – Спасибо, Роланда. Пока я останусь в Париже. И потом – я представляю себе, как удивит-ся твой жених, если я вдруг свалюсь к вам как снег на голову.
    – Ты это говоришь потому, что я просила тебя не приходить завтра на вокзал? Так ведь здесь совсем другое дело. Я даю адрес на тот случай, если тебе придется срочно выехать из Па-рижа.
    Он удивленно взглянул на нее.
    – Что ты хочешь сказать?
    – Равик, – сказала она. – Ты беженец. А у беженцев часто бывают неприятности. Хорошо заранее знать место, где можно какое-то время пожить, не опасаясь полиции.
    – Откуда ты знаешь, что я беженец?
    – Знаю. И никому об этом не говорила. Да и кому какое дело? Сохрани адрес. А понадо-бится – приезжай, не стесняйся. У нас никто ни о чем не спросит.
    – Хорошо, Роланда. Спасибо.
    – Дня два назад в «Озирис» заходил какой-то тип из полиции. Интересовался каким-то немцем. Спрашивал, был ли он здесь.
    – Вот как? – Равик насторожился.
    – Да. Когда ты заходил к нам в последний раз, в «Озирисе» действительно торчал один не-мец. Ты, наверно, его уже забыл. Такой толстый, лысый. Сидел за столиком с Ивонной и Клер. Агент спрашивал, заглядывал ли он к нам и кто еще был здесь тогда.
    – Понятия не имею, – сказал Равик.
    – Ты, наверно, не обратил на него внимания. Но я, конечно, не сказала, что в тот вечер ты забежал к нам на минутку.
    Равик кивнул.
    – Так лучше, – пояснила Роланда. – Нечего давать шпикам повод спрашивать у невинных людей паспорта.
    – Правильно. А он не объяснил, что ему нужно?
    Роланда пожала плечами.
    – Нет. Да нас это и не касается. Я ему так и сказала – никого, мол, не было, и все. У нас старое правило: мы никогда ничего не знаем. Так лучше. Впрочем, кажется, он и сам был не особенно заинтересован в расследовании.
    – Правда?
    Роланда усмехнулась.
    – Равик, многим французам наплевать на судьбу какого-то там немецкого туриста. Нам и своих забот хватает. – Она поднялась. – А теперь мне пора. Прощай, Равик.
    – Прощай, Роланда. Без тебя здесь будет уже не то.
    Она улыбнулась.
    – Может, не сразу. Но вскоре наладится.
    Она пошла прощаться с девушками и по пути еще раз оглядела кассовый аппарат, плете-ные кресла и столики. Весьма практичные подарки. Мыслен – но она уже видела их в своем ка-фе. В особенности кассовый аппарат – символ буржуазной респектабельности, семейного уюта и благополучия. Поколебавшись с минуту, Роланда вернулась, достала из сумки несколько монет, положила их подле поблескивающей кассы и нажала на клавиши. Механизм сработал, счетчик показал два франка пятьдесят сантимов, и Роланда, улыбаясь счастливой улыбкой, положила в ящичек деньги, которые сама себе уплатила.
    Девушки, сгорая от любопытства, сгрудились вокруг кассы. Роланда снова нажала на кла-виши. Один франк семьдесят пять сантимов.
    – А что у вас можно получить за один франк семьдесят пять сантимов? – спросила Марга-рита, по кличке «Кобыла».
    Роланда подумала.
    – Рюмку «дюбонне» и два «перно».
    – А сколько стоит рюмка «амер пикон» и кружка пива?
    – Семьдесят сантимов.
    Касса зажужжала. Ноль франков семьдесят сантимов.
    – Дешево, – сказала Кобыла.
    – У нас все должно быть дешевле, чем В.Париже, – ответила Роланда.
    Девушки сдвинули плетеные кресла вокруг мраморных столиков и осторожно уселись. Оправив свои вечерние платья, они вдруг преобразились в будущих посетительниц кафе Роланды.
    – Мадам Роланда, дайте нам, пожалуйста, три чашки чаю с английским бисквитом, – сказала Дэзи, хрупкая блондинка, пользовавшаяся особенным успехом у женатых мужчин.
    – Семь франков восемьдесят. – Роланда нажала на клавиши. Касса сработала. – Сожалею, но английский бисквит очень дорог.
    Кобыла сидела за другим столиком. После напряженного раздумья она взглянула на Ро-ланду.
    – Две бутылки «поммери», – торжествующе произнесла она. Маргарита любила Роланду и хотела сделать ей приятное.
    – Девяносто франков. У нас очень хороший «поммери».
    – И четыре рюмки коньяка! – фыркнула Кобыла. – Сегодня у меня день рождения.
    – Четыре франка сорок.
    Касса снова затрещала.
    – И четыре кофе с безе.
    – Три франка шестьдесят.
    Кобыла с восторгом посмотрела на Роланду. Больше она ничего не могла придумать.
    Девушки сгрудились вокруг кассы.
    – На сколько же вы сейчас наторговали, мадам Роланда?
    Роланда показала чеки.
    – На сто пять франков восемьдесят сантимов.
    – А чистый доход?
    – Франков тридцать. Главным образом за счет шампанского. Только на нем и можно зара-ботать.
    – Неплохо! – откликнулась Кобыла. – Даже очень хорошо! Пусть вам всегда везет, как се-годня.
    Роланда вернулась к Равику. Глаза ее сияли, как могут сиять лишь глаза любовников и удачливых коммерсантов.
    – Прощай, Равик. Не забудь, о чем я тебе говорила.
    – Не забуду. Прощай, Роланда…
    Она удалилась, сильная, статная, с ясной головой – будущее было для нее просто, а жизнь хороша.

    Равик сидел вместе с Морозовым перед рестораном «Фуке». Девять часов вечера, все сто-лики на террасе были заняты. Где-то вдали за Триумфальной аркой белым, холодным светом горели два фонаря.
    – Крысы бегут из Парижа, – сказал Морозов. – В «Энтернасьонале» пустуют три номера. Такого не бывало с тридцать третьего года.
    – Их скоро займут другие беженцы.
    – Какие же?..
    – Французы, – сказал Равик. – Из пограничных районов. Как в прошлую войну.
    Морозов поднял рюмку и увидел, что она пуста. Он подозвал кельнера.
    – Еще графин «пуйи»… Что же будет с тобой, Равик?..
    – Ты хочешь, чтобы и я на манер крысы?..
    – Вот именно.
    – Нынче и крысам нужны паспорта. И визы. Морозов укоризненно посмотрел на него.
    – А разве до сих пор они у тебя были? И все-таки ты жил в Вене, в Цюрихе, в Испании и в Париже. Но теперь тебе пора исчезнуть.
    – Куда? – спросил Равик, он взял графин, принесенный кельнером, и налил в холодную, за-потевшую рюмку легкого вина. – Может быть, в Италию? Там меня поджидает гестапо. На са-мой границе… В Испанию? Там фалангисты.
    – В Швейцарию.
    – Швейцария слишком мала. В Швейцарии я был трижды. Всякий раз полиция через неде-лю задерживала меня и высылала обратно во Францию.
    – Ну, а если в Англию? Поедешь из Бельгии зайцем.
    – Ничего не выйдет. Поймают в порту и отправят обратно в Бельгию. А Бельгия – страна, противопоказанная эмигрантам.
    – В Америку тебе не попасть. Как насчет Мексики?
    – Беженцев там полным-полно. Да и пускают только тех, у кого есть хоть какое-то подобие документа.
    – А у тебя вообще ничего?
    – В тюрьмах, где я сидел под различными фамилиями за нелегальный переход границы, мне давали справки об освобождении. Сам понимаешь, это не лучшие документы. Я их тут же уничтожал.
    Морозов ничего не ответил.
    – Больше бежать некуда, старина, – сказал Равик. – Возможность бежать рано или поздно кончается.
    – Ты, конечно, знаешь, что тебя ждет, если начнется война?
    – Еще бы. Французский концлагерь. Он, безусловно, будет довольно скверным – ведь ни-чего не подготовлено.
    – А дальше что?
    Равик пожал плечами.
    – Стоит ли заглядывать так далеко вперед?
    – Хорошо. А подумал ли ты, что случится, когда заварится вся эта каша, а ты будешь си-деть в концлагере? Чего доброго, попадешь в лапы немцам!
    – Как и многие другие. Это вполне вероятно. А может быть, нас успеют вовремя выпус-тить. Кто знает?
    – Ну, а дальше что?
    Равик достал сигарету.
    – К чему весь этот разговор, Борис? Я не могу покинуть Францию. Для меня жить где-нибудь в другом месте либо опасно, либо невыносимо. Да я и сам больше не хочу никуда бе-жать.
    – Значит, ты никак не хочешь уезжать?
    – Не хочу. Я уже все обдумал. Не могу тебе это объяснить, да этого и не объяснишь. Про-сто не хочу уезжать.
    Морозов помолчал, разглядывая людей, сидевших за соседними столиками.
    – А вот Жоан, – вдруг сказал он.
    Она сидела с каким-то мужчиной довольно далеко от них, на террасе, выходившей на аве-ню Георга Пятого.
    – Ты его знаешь? – спросил Морозов.
    Равик всмотрелся.
    – Нет.
    – Похоже, она меняет их довольно часто.
    – Торопится жить, – равнодушно заметил Равик. – Как большинство из нас. Все задыхают-ся, боятся что-то упустить.
    – Это можно назвать и по-другому.
    – Да, конечно. Но суть дела не меняется. Беспокойство души, старина. Вот уже двадцать пять лет как человечество поражено этой болезнью. У же никто не верит, что можно спокойно состариться, живя на свои сбережения. Каждый чует запах гари и старается урвать от жизни все, что только может. К тебе, мудрому философу, это, конечно, не относится. Ты сторонник простых радостей.
    Морозов промолчал.
    – Жоан ничего не смыслит в шляпах, – сказал Равик. – Ты только посмотри, что она нахло-бучила себе на голову! У нее вообще мало вкуса. В этом ее сила. Культура расслабляет человека. В конечном счете все сводится к удовлетворению самых примитивных жизненных потребностей. Ты сам – великолепное подтверждение этому.
    Морозов ухмыльнулся.
    – Оставь мне мои низменные утехи, ты – человек, витающий в облаках. Людям простого вкуса нравится очень многое. Они никогда не сидят с пустыми руками. В шестьдесят лет гонять-ся за любовью – значит быть идиотом и пытаться честно выиграть там, где другие играют крап-леными картами. А в хорошем борделе я обретаю душевный покой. В доме, который я посещаю, есть шестнадцать молоденьких женщин. За небольшие деньги я там чувствую себя пашой. Меня осыпают ласками куда более искренними, чем те, по которым тоскует иной раб любви. Подчер-киваю: раб любви.
    – Я понял тебя, Борис.
    – Вот и отлично. Тогда выпьем это холодное, легкое «пуйи» и вдоволь надышимся сереб-ристым парижским воздухом, пока он еще не отравлен.
    – Что же, выпьем. Ты заметил – в этом году каштаны цветут второй раз?
    Морозов кивнул и показал на небо: над темными крышами светилась крупная красноватая планета – это был Марс.
    – Заметил. Вон гляди-ка – Марс. Говорят, он давно уже не стоял так близко к Земле, как в этом году. – Морозов рассмеялся. – Скоро прочтем в газетах, что где-то родился ребенок с ро-динкой, похожей на меч. И еще о том, что выпал кровавый дождь. Для полного комплекта зна-мений не хватает только таинственной средневековой кометы.
    – А вот она. – Равик указал на бегущие, точно подгоняющие друг друга слова световой га-зеты над зданием редакции и на толпу людей, стоящих на тротуаре с запрокинутыми вверх головами.
    Некоторое время они сидели молча. К столикам подошел уличный аккордеонист и сыграл «Голубку». Потом, неся на плече свой товар, появились торговцы шелковыми коврами. Между столиками сновал мальчишка, предлагая пакетики с фисташками. Все было как обычно, пока не прибежали разносчики газет. Последние выпуски мгновенно расхватали, и через минуту терраса имела такой вид, словно на ней расселся рой огромной белой и бескровной моли. Моль тихо ше-велила крылышками, хищно восседая на своих жертвах.
    – Вон идет Жоан, – сказал Морозов.
    – Где?
    – Да вон там, напротив.
    Жоан наискосок переходила улицу, направляясь к зеленому открытому «делаэ», стоявшему у тротуара на Елисейских Полях. Равика она не видела. Сопровождавший ее мужчина был без шляпы и казался довольно молодым. Он ловко вырулил на проезжую часть.
    – Красивая машина, – сказал Равик.
    – Ты еще скажи – красивые шины, – ответил Морозов и шумно вздохнул. – Несгибаемый, железный Равик, – добавил он с досадой. – Корректный западноевропеец. Сказал бы просто – подлая стерва. Это я еще мог бы понять. А то – красивая машина…
    Равик улыбнулся.
    – Стерва или святая. В конце концов, какая разница? Важно, как мы сами к этому относимся. Тебе, мирному посетителю борделей, повелителю шестнадцати женщин, этого не понять. Любовь – не торгаш, стремящийся получить проценты с капитала. А для фантазии достаточно несколько гвоздей, чтобы развесить на них свои покрывала. И ей не важно, какие это гвозди – золотые, железные, даже ржавые… Где ей суждено, там она и запутается. Любой куст – терновый или розовый – превращается в чудо из «Тысячи и одной ночи», если набросить на него покрывало, сотканное из лунного света и отделанное перламутром.
    Морозов отхлебнул вина.
    – Ты слишком много говоришь, – сказал он. – К тому же все это неверно.
    – Знаю. Но в сплошном мраке и блуждающий огонек – маяк.
    С площади Этуаль на серебряных ступнях незаметно пришла прохлада. Равик приложил ладони к холодной, запотевшей рюмке с вином. Рука ощутила холод. Холодно было и в сердце. Глубокое дыхание ночи овевало его и приносило столь же глубокое безразличие к собственной судьбе. Судьба и будущее. Разве не испытал он уже однажды нечто подобное? Да, в Антибе, вспомнил он. Когда понял, что Жоан покинет его. Тогда он почувствовал равнодушие, перешед-шее в спокойствие. И теперь он так же хладнокровно решил не уезжать из Парижа. И вообще больше не бежать. Все это – звенья одной цепи. Он познал и месть и любовь. С него довольно. Это, конечно, еще далеко не все, что мужчина вправе требовать от жизни, но и этого уже доста-точно. Ведь он думал, что никогда больше не испытает ни того, ни другого. Он убил Хааке и не уехал из Парижа. И не уедет! Все это – звенья одной цепи. В чем-то повезло, от чего-то прихо-дится отказаться. И дело тут вовсе не в намеренном отречении от жизни. Просто он спокойно принял решение, вопреки всякой логике. Кончились шатания, появилась устойчивость. Что-то стало на свое место. Надо выждать, собраться с мыслями, осмотреться. Появилась какая-то поч-ти мистическая уверенность в себе, предстоит маленькая передышка, и надо собрать все свои силы. Ничто больше не имеет значения. Все реки замерли. В ночи образовалось озеро, оно ста-новится все тире и шире… Утро покажет, куда потекут воды.
    – Мне пора, – сказал Морозов, взглянув на часы.
    – Иди, Борис. Я еще немного посижу.
    – Хочешь насладиться последними вечерами? Перед концом света, не так ли?
    – Именно так. Все это больше не повторится.
    – Тогда стоит ли горевать?
    – Конечно, не стоит. Ведь и мы тоже не повторимся. Вчерашний день отшумел, и никакие слезы, никакие мольбы не вернут нам его.
    – Ты слишком много говоришь. – Морозов встал. – Благодари судьбу за то, что тебе дано присутствовать при конце века. Это был плохой век.
    – Зато – наш век. А ты слишком немногословен, Борис.
    Морозов стоя допил свою рюмку. Очень осторожно, словно это была динамитная шашка, он поставил ее на столик и вытер бороду. Одетый не в ливрею, а в обычный костюм, он высился перед Равиком, рослый и могучий.
    – Я отлично понимаю, почему ты не хочешь уезжать, – медленно проговорил он. – Отлич-но понимаю. Эх ты, костоправ-фаталист!

    Равик рано вернулся в отель. В холле он увидел маленькую одинокую фигурку, примос-тившуюся на диване. При его появлении человечек вскочил, как-то странно взмахнув руками. Равик заметил, что у него только одна нога. Вместо другой из штанины торчала грязная, рассо-хшаяся деревяшка.
    – Доктор… доктор…
    Равик вгляделся внимательнее. В тусклом свете он различил лицо мальчика, расплывшееся в сплошную улыбку.
    – Жанно! – удивленно воскликнул он. – Ну конечно, Жанно!
    – Он самый. Жду вас весь вечер. Только сегодня узнал, где вы живете. Сколько раз я пы-тался раздобыть ваш адрес в клинике у сестры. Но эта старая ведьма все отвечала, что вас нет в Париже.
    – Одно время меня действительно тут не было.
    – Сегодня она наконец сказала, что вы живете здесь. Вот я сразу и пришел. – Жанно сиял.
    – Что-нибудь неладно с ногой? – спросил Равик.
    – Нет! – Жанно похлопал рукой по деревяшке, словно лаская верного старого пса. – Нога в лучшем виде. Действует безотказно.
    Равик посмотрел на деревяшку.
    – Похоже, это как раз то, чего ты хотел. Как уладилось дело со страховой компанией?
    – Неплохо. Мне оплатили механический протез, а магазин выдал деньги, удержав пятна-дцать процентов. Все в порядке.
    – А твоя молочная?
    – Потому-то я и здесь. Мы открыли магазин. Маленький, но жить можно. Мать обслуживает посетителей. Я закупаю товар и подсчитываю выручку. Нашел хороших поставщиков. Прямо в деревне.
    Жанно заковылял к обшарпанному дивану и взял туго перевязанный коричневый пакет.
    – Вот, доктор! Для вас! Это я вам принес. Ничего особенного, зато все из собственного ма-газина – хлеб, масло, сыр, яйца. Если не захочется выходить – можете совсем неплохо поужи-нать и дома, верно?
    Жанно преданным взглядом посмотрел на Равика.
    – Дай Бог всегда иметь такой хороший ужин, – сказал Равик.
    Жанно утвердительно кивнул.
    – Надеюсь, сыр вам понравится. Здесь бри и пон ль'эвек.
    – Как раз то, что я больше всего люблю.
    – Замечательно! – От радости Жанно что есть силы хлопнул рукой по обрубку ноги. – Пон ль'эвек – это вам мать послала. Сам-то я думал, что вы больше любите бри. Бри – настоящий сыр для мужчины.
    – И тот и другой – превосходны. Лучше не придумаешь. – Равик взял пакет. – Спасибо, Жанно. Пациенты редко вспоминают своих врачей. Чаще всего они приходят поторговаться о гонораре.
    – Так ведь это богатые, верно? – Жанно презрительно махнул рукой. – А мы не такие. В конце концов, вам мы обязаны всем. Если бы у меня просто осталась негнущаяся нога, мы почти ничего бы не получили.
    Равик с удивлением посмотрел на него. Неужели Жанно считает, что я отнял ногу просто из любезности? – подумал он.
    – Иного выхода не было, Жанно, пришлось ампутировать.
    – Ну конечно, – Жанно хитро подмигнул. – Ясно. – Он сдвинул кепку на лоб. – А теперь я пойду. Мать, наверно, беспокоится. Я уже давно из дому. Надо еще повидать одного поставщи-ка, договориться насчет нового сорта рокфора. Прощайте, доктор. Надеюсь, вы съедите все с ап-петитом.
    – Прощай, Жанно. Спасибо. Желаю удачи.
    – В этом можете не сомневаться.
    Жанно помахал рукой и, довольный собой, заковылял к выходу.

    Придя в номер, Равик разыскал старую спиртовку, которой давно не пользовался. Он на-шел пакет с кубиками сухого спирта и небольшую сковородку. Взяв два кубика, он положил их на горелку и зажег. Затрепетало узкое, синее пламя. Он растопил кусок масла и вылил на сково-родку два яйца. Затем нарезал свежего, поджаристого белого хлеба, поставил сковородку на га-зету, развернул пакет с сыром, открыл бутылку «вуврэ» и принялся за еду. Давно ему не прихо-дилось готовить самому. Теперь он решил, что завтра же на всякий случай купит про запас сухого спирта. Спиртовку нетрудно будет взять с собой в лагерь. Она была складная. Равик ел медленно. Он попробовал также кусочек пон ль'эвека. Жанно был прав – ужин удался на славу.

    Сообщение в Ср Янв 15, 2014 4:25 am автор Lara!

    XXXII

    – Исход из Египта, – сказал доктор филологии и философии Зейденбаум, обращаясь к Ра-вику и Морозову. – Только на этот раз дело обойдется без Моисея.
    Тощий и желтый, он стоял у входа в «Энтернасьональ». Семейства Штерн, Вагнер и холо-стяк Штольц грузили свой скарб в автофургон для перевозки мебели, нанятый ими в складчину.
    Освещенная ярким августовским солнцем, на тротуаре стояла мебель. Позолоченный ди-ван, обитый обюссонской тканью, несколько кресел и новый обюссонский ковер. Все это составляло собственность супругов Штерн. Грузчики выносили из парадного могучий стол красного дерева. Сельма Штерн, женщина с увядшим лицом и бархатными глазами, тряслась над ним, как наседка над цыплятами.
    – Осторожно, столешница! Не поцарапайте ее! Это же красное дерево! Тише! Тише!
    Полированный стол был натерт до блеска. Это была одна из тех святынь, во имя которых домашние хозяйки готовы рисковать жизнью. Сельма Штерн все время суетилась вокруг стола. Грузчики с полной безучастностью поставили его на тротуар.
    Солнце ярко освещало блестящую поверхность стола. Сельма нагнулась над ним с тряпкой и нервными движениями принялась вытирать углы. Полированное дерево, как темное зеркало, отражало ее бледное лицо, и казалось, будто из зеркала времен, сквозь тысячелетия на нее во-прошающе глядит далекая праматерь всех женщин на земле.
    Грузчики вынесли буфет красного дерева, тоже полированный и тоже натертый до блеска. Один из грузчиков сделал неловкое движение, и угол буфета врезался в косяк входной двери отеля «Энтернасьональ». Сельма Штерн не вскрикнула. Она застыла с тряпкой в руке, поднесенной к полуоткрытому рту. Казалось, она хотела запихнуть тряпку в рот и вдруг окаменела.
    Йозеф Штерн, ее муж, невысокий человек в очках и с отвисшей нижней губой, подошел к ней.
    – Сельмочка, дорогая…
    Она не видела его. Ее взгляд был устремлен куда-то в пустоту.
    – Буфет…
    – Сельмочка, дорогая… зато у нас есть выездные визы…
    – Буфет моей мамы. Моих родителей.
    – Послушай, Сельмочка. Ну, подумаешь, какая-то там царапина! Маленькая царапинка! Главное, у нас есть визы.
    – Но она останется. Останется навсегда.
    – Мадам, – сказал грузчик. Он не знал немецкого языка, но отлично понимал, о чем шла речь. – В таком случае, грузите свое барахло сами. Не я сделал эту дверь узкой.
    – Вшивые боши! – бросил второй грузчик.
    Йозеф Штерн оживился.
    – Мы не боши, – возразил он. – Мы эмигранты.
    – Вшивые эмигранты! – буркнул грузчик.
    – Вот видишь, Сельмочка! – воскликнул Штерн. – Что нам теперь делать? И чего только мы не натерпелись из-за твоей мебели красного дерева! Из Кобленца выехали на четыре месяца позже, чем; следовало, – ты ни за что не хотела с ней расстаться. Это влетело нам в восемнадцать тысяч марок налога за право выезда из рейха. А теперь мы стоим па улице, а пароход ведь не ждет.
    Штерн склонил голову набок и озабоченно посмотрел на Морозова.
    – Ну, что прикажете делать? – спросил он расстроенным голосом. – Вшивые боши! Вши-вые эмигранты! Узнай он, что мы евреи, так тут же обзовет нас sales juifs, и тогда всему конец.
    – Дайте ему денег, – посоветовал Морозов.
    – Денег? Он швырнет их мне в лицо.
    – И не подумает, – возразил Равик. – Если человек так бранится, значит, его можно купить.
    – Это не в моих правилах. Тебя оскорбляют, и ты же еще должен платить.
    – Оскорбление считается настоящим лишь тогда, когда оно адресовано вам лично, – заявил Морозов. – А тут прозвучали оскорбления общего характера. Нанесите этому человеку ответное оскорбление – суньте ему денег.
    В глазах Штерна мелькнула улыбка.
    – Хорошо, – сказал он Морозову. – Очень хорошо.
    Он достал несколько кредиток и дал грузчикам. Они с презрительным видом распихали их по карманам. Штерн с не менее презрительным видом спрятал бумажник. Грузчики осмотрелись и приступили к погрузке обюссонских кресел. Буфет они демонстративно взгромоздили в последнюю очередь. Вдвигая его в фургон, они наклонили его так, что правый бок задел стенку кузова. Сельма Штерн вздрогнула, но ничего не сказала. Штерн вообще не обратил на это никакого внимания. Он в сотый раз проверял свои визы и документы.
    – Ничто не выглядит так жалко, как мебель на улице, – сказал Морозов.
    Началась погрузка вещей семейства Вагнер. Несколько стульев, кровать, казавшаяся под открытым небом неприличной и словно грустной. Два чемодана с наклейками «Гранд-отель, Гардоне, Виареджо» и «Адлон, Берлин». Вращающееся зеркало в золоченой раме – в нем отра-жалась улица. Кухонная утварь. Невозможно было понять, зачем люди тащат всю эту рухлядь в Америку…
    – Родственники! Все это устроили наши родственники из Чикаго, – сказала Леони Ваг-нер. – Они прислали нам денег и выхлопотали визу. Всего-навсего туристская виза. Потом при-дется выехать в Мексику. Это все родственники.
    Ей было не по себе. Под взглядами остающихся она чувствовала себя дезертиром, и потому ей хо – телось быстрее уехать. Леони помогала грузить вещи. Только бы поскорее скрыться за ближайшим углом, тогда можно будет свободно вздохнуть. Но тотчас же возникнут новые опасения. Действительно ли отойдет пароход? Выпустят ли их на берег? Не отправят ли обратно в Европу? Годы шли чередой – и на смену одному опасению приходило другое.
    Имущество холостяка Штольца, рыжеволосого, сгорбленного, молчаливого человека, поч-ти полностью состояло из книг. Чемодан с одеждой и целая библиотека: инкунабулы, старинные первоиздания, новые книги.
    Постепенно в парадном и перед отелем столпилось множество эмигрантов. Они молча смотрели на вещи и мебельный фургон.
    – Итак, до свидания, – нервно проговорила Леони Вагнер. – Или гуд бай.
    – Она растерянно рассмеялась. – Или адье. Теперь все перепуталось, толком не знаешь, как и сказать.
    Она начала обходить своих бывших соседей и пожимать им руки.
    – Родственники у нас там, – сказала она. – Это они все устроили. Сами мы, конечно, нико-гда бы не смогли…
    Леони растерянно смолкла. Доктор Эрнст Зейденбаум похлопал ее по плечу.
    – Ничего, ничего. Просто одним везет, другим нет.
    – Большинству не везет, – заявил эмигрант Визенхоф. – Не обращайте внимания, счастли-вого пути.
    Йозеф Штерн простился с Морозовым, Равиком и другими своими знакомыми. Он винова-то улыбался, словно его только что изобличили в подделке банковского чека.
    – Кто знает, как еще все обернется. Не пришлось бы нам пожалеть о старом «Энтернасьо-нале».
    Сельма Штерн уже забралась в фургон. Холостяк Штольц не простился ни с кем. Он уез-жал в Америку: у него была всего лишь португальская виза. Это казалось ему слишком незначи-тельным поводом для торжественного прощания. Только когда машина тронулась, он слегка по-махал рукой. Оставшиеся напоминали стайку кур под дождем.
    – Пошли, – сказал Морозов Равику. – Скорее в «катакомбу»! Без кальвадоса тут не обой-тись!
    Едва они сели за столик, как появились остальные. Казалось, в столовую медленно влетели гонимые ветром листья. Два бледных раввина с трясущимися бородками, Визенхоф, Рут Гольд-берг, шахматист-автомат Финкенштейн, фаталист Зейденбаум, несколько супружеских пар, пя-теро или шестеро детей, владелец полотен импрессионистов Розенфельд, которому так и не уда-лось уехать, двое подростков и еще какие-то очень старые люди.
    Время ужина еще не наступило, но никому не хотелось возвращаться в свои унылые номе-ра. Все сгрудились в столовой, тихие и почти покорившиеся судьбе. Каждый изведал в жизни столько горя, что будущее казалось уже почти безразличным.
    – Аристократия отбыла, – сказал Зейденбаум. – Теперь здесь остались одни лишь пригово-ренные к пожизненному заключению и к смертной казни. Избранный народ! Любимцы Иеговы. Специально предназначенные для погромов. Да здравствует жизнь!
    – В запасе еще Испания, – сказал Финкенштейн. На столе перед ним лежала шахматная доска и газета «Матэн» с шахматной задачей.
    – Испания? Как же! Фашисты расцелуют каждого еврея, едва он переступит границу.
    Толстая, но необыкновенно проворная офици+нтка принесла кальвадос. Зейденбаум надел пенсне.
    – Даже по-настоящему напиться почти никто из нас не умеет, – заявил он.
    – Забыть обо всем хотя бы на одну ночь. Потомки Агасфера! В наши дни этот старый бро-дяга давно бы впал в отчаяние:
    без документов ему бы и шагу не дали ступить.
    – Выпейте с нами рюмочку, – сказал Морозов. – Очень хороший кальвадос. Хозяйка об этом, к счастью, не догадывается. Иначе непременно взвинтила бы цену.
    Зейденбаум отрицательно покачал головой.
    – Я не пью.
    Неожиданно Равик заметил давно не бритого человека, который то и дело доставал из кар-мана зеркальце и гляделся в него.
    – Кто это? – спросил он Зейденбаума. – Я его здесь ни разу не видел.
    Зейденбаум скривил губы.
    – Это новоявленный Гольдберг.
    – То есть как? Неужели вдова Гольдберга снова вышла замуж? Так быстро?
    – Нет. Она просто продала паспорт покойного мужа. За две тысячи франков. У старика Гольдберга была седая борода, поэтому и приходится отращивать бороду. Внешнее сходство обязательно – на паспорте фотография. Глядите, он непрестанно дергает свою щетину. Боится пользоваться паспортом до тех пор, пока не отрастет борода. Старается обогнать время.
    Равик взглянул на мужчину, нервно теребившего щетину на подбородке и поминутно за-глядывавшего в зеркальце.
    – В крайнем случае скажет, что спалил себе бороду.
    – Неплохая идея. Надо его надоумить. – Зейденбаум снял пенсне и стал раскачивать его на цепочке. – Получается довольно скверная история, – улыбнулся он. – Две недели назад это была просто коммерческая сделка. А теперь Визенхоф уже ревнует, да и сама Рут порядком сконфу-жена. Демоническая власть документа – ведь по паспорту он ей муж.
    Зейденбаум встал и подошел к новоявленному Гольдбергу.
    – Демоническая власть документа!. Хорошо сказано, – обратился Морозов к Равику. – Что ты сегодня делаешь?
    – Кэт Хэгстрем отплывает вечером на «Нормандии». Я отвезу ее в Шербур. У нее своя ма-ши – на. Потом доставлю машину обратно и сдам хозяину гаража. Кэт продала ее.
    – А Кэт не повредит такой длинный путь?
    – Нет, почему же? Теперь уже безразлично, что она будет делать. На теплоходе есть хоро-ший врач. А в Нью-Йорке… – Равик пожал плечами и допил свой кальвадос.
    Затхлый воздух «катакомбы» сдавливал грудь. Столовая была без окон. Под запыленной, чахлой пальмой сидели два старика – муж и жена. Оба погрузились в печаль, обступившую их непроницаемой стеной. Они неподвижно сидели, взявшись за руки, и казалось, уже никогда не встанут.
    Равику вдруг почудилось, будто в этом подвале, лишенном света, скопилось все горе мира. Желтые, увядшие груши электрических лампочек, висевшие под потолком, сочились каким-то болезненным светом, и от этого помещение выглядело еще более безутешным. Молчание, ше-пот, шуршание документов и денег, пересчитываемых в сотый раз, бессмысленное сидение на месте, беспомощное ожидание конца, крупица судорожного мужества, жизнь, тысячекратно униженная и теперь окончательно загнанная в тупик, отчаявшаяся и изнемогающая… Он явст-венно ощутил все это, услышал запах этой жизни, запах страха – последнего, огромного, молча-ливого страха. До чего же был знаком ему этот запах! Концентрационный лагерь… Людей хва-тали на улицах, вытаскивали ночью из постелей. Загнанные в бараки, они с трепетом ожидали, что с ними произойдет…
    Рядом за столиком сидели двое – женщина с гладко расчесанными на пробор волосами и ее муж. Перед ними стоял мальчик лет восьми. Только что он бродил между столиками, прислушиваясь к разговорам, и теперь вернулся к родителям.
    – Почему мы евреи? – спросил он мать. Она ничего не ответила.
    Равик посмотрел на Морозова.
    – Мне пора, – сказал Равик. – В клинику.
    – И мне пора. Они поднялись по лестнице.
    – Ну знаешь, это уж слишком! – сказал Морозов. – И говорю тебе это я, бывший антисе-мит.

    После «катакомбы» клиника могла показаться довольно приятным местом. Здесь тоже бы-ли муки, болезни и горе, но тут, по крайней мере, все это можно было хоть как-то логически ос-мыслить. Все понимали, откуда это идет, понимали, что нужно и чего не следует делать. Здесь налицо факты, нечто реальное и осязаемое, чему можно противодействовать по мере сил.
    Вебер сидел в своем кабинете и читал газету. Равик заглянул ему через плечо и пробежал глазами заголовки.
    – Здорово, а? – спросил Равик.
    – Продажная банда! Так бы и перевешал пятьдесят процентов наших политиканов!
    – Девяносто, – уточнил Равик. – Каково состояние больной, которая лежит у Дюрана?
    – Поправляется. – Вебер взял сигару. Его пальцы дрожали. – Для вас все просто, Равик. Но я-то ведь француз.
    – А я вообще никто. Но я был бы рад, если бы все пороки Германии сводились к одной только продажности.
    Вебер виновато взглянул на него.
    – Я говорю глупости. Извините. – Он забыл прикурить. – Войны не будет, Равик. Война просто невозможна. Все это – одни крикливые угрозы! В последнюю минуту что-нибудь да про-изойдет. – Он немного помолчал. От его прежней самоуверенности не осталось и следа. – В кон-це концов у нас есть еще линия Мажино, – почти умоляюще произнес он.
    – Разумеется, – подтвердил Равик без особой убежденности. Он слышал это уже тысячу раз. Почти все разговоры с французами заканчивались этим.
    Вебер вытер лоб.
    – Дюран перевел свой капитал в Америку. Так сказала мне его секретарша.
    – Вполне типично.
    Вебер посмотрел на него затравленными глазами.
    – Он не единственный. Мой тесть обменял французские акции на американские. Гастон Нерэ обратил все свои деньги в доллары и держит их в сейфе. А Дюпон, по слухам, зарыл у себя в саду несколько мешков с золотом. – Вебер встал. – Не могу обо всем этом говорить! Отказы-ваюсь верить! Невозможно! Невозможно, чтобы Францию предали и продали! Если возникнет опасность, все сплотятся. Все!
    – Все, – хмуро проговорил Равик. – Все, включая промышленников и политических ге-шефтмахеров, которые уже сейчас заключают сделки с Германией.
    Вебер с трудом овладел собой.
    – Равик… Давайте… давайте поговорим лучше о чем-нибудь другом.
    – Пожалуйста. Я должен отвезти Кэт Хэгстрем в Шербур. К полуночи вернусь.
    – Хорошо. – От волнения Вебер с трудом говорил. – А вы, Равик… Что вы будете делать?
    – Ничего. Попаду во французский лагерь. Надеюсь, он будет все же лучше немецкого.
    – Этого с вами не случится. Франция не станет интернировать беженцев.
    – Почему же? Это само собой разумеется, и тут ничего не возразишь.
    – Равик…
    – Ладно. Посмотрим. Дай Бог, чтобы я оказался неправ… А вы слыхали – Лувр эвакуиру-ется? Лучшие картины вывозятся в Среднюю Францию.
    – Не слыхал. Откуда вы знаете?
    – Был там сегодня. Синие витражи Шартрского собора тоже упакованы. Заходил туда вче-ра. Сентиментальное путешествие. Хотелось взглянуть на них еще разок. Опоздал. Уже отправили. Ведь аэродром недалеко. Даже успели вставить новые стекла. Так же, как в прошлом году, во время Мюнхенского совещания.
    – Вот видите! – Вебер судорожно ухватился за этот аргумент. – Тогда тоже ничего не про-изошло. Шумели-шумели, а потом приехал Чемберлен со своим зонтиком мира.
    – Да. Зонтик мира все еще находится в Лондоне… А богиня победы – все еще в Лувре… Правда, она без головы. Ника остается в Париже. Слишком громоздка для транспортировки. Ну, мне пора. Кэт Хэгстрем ждет меня.

    Сверкая тысячами огней, белоснежная «Нормандия» стояла в темноте у причала. С моря дул прохладный соленый ветер. Кэт Хэгстрем плотнее запахнула пальто. Она очень похудела. Кожа да кости. Над скулами, как два темных озера, пугающе поблескивали большие глаза.
    – А я хотела бы остаться, – сказала она. – Не знаю, почему мне так тяжело уезжать.
    Равик внимательно посмотрел на нее. Вот он – могучий корабль с ярко освещенным тра-пом; люди непрерывным потоком вливаются в него, и иные из них так торопятся, будто все еще боятся опоздать; вот он – сверкающий дворец, и называется он теперь не «Нормандия», а Избав-ление, Бегство, Спасение; в сотнях городов Европы, в третьеразрядных отелях и подвалах домов ютятся десятки тысяч людей, и всем им этот корабль кажется совершенно недосягаемой мечтой. А рядом с ним стоит женщина, чьи внутренности пожирает смерть, и тоненьким приятным голоском произносит: «А я хотела бы остаться».
    Все лишилось смысла. Эмигрантам из «Энтернасьоналя», из множества «Энтернасьона-лей», разбросанных по Европе, всем затравленным, замученным, еще спасающимся бегством или уже настигнутым, этот корабль казался подлинной землей обетованной; очутившись на «Нормандии», они лишились бы чувств от счастья, рыдали бы и це – ловали трап, поверили бы в чудеса… А Кэт, уезжая навстречу своей смерти, безучастно стоит рядом, держит в усталой руке билет, трепещущий на ветру, и говорит: «А я хотела бы остаться».
    Появилась группа американцев. Громко разговаривая, они шли медленно и спокойно. Куда спешить – в запасе у них сколько угодно времени. Они уезжали по настоянию посольства и оживленно это обсуждали. Вообще говоря, жаль!
    Интересно посмотреть, как тут развернутся события. Вот был бы fun. Да и что с ними, американцами, может приключиться? Ведь есть посольство! Штаты соблюдают нейтралитет! Действительно жаль уезжать.
    Аромат тончайших духов. Драгоценности. Брызжут искрами бриллианты. Еще несколько часов назад они сидели у «Максима». Цены в пересчете на доллары смехотворно низки. А какой «кортон» 1929 года! Или «поль роже» 1928 года, поданный в конце ужина! А теперь «Норман-дия». Они пойдут в бар, поиграют в трик-трак, опрокинут несколько рюмок виски… А перед консульствами – длинные очереди людей, потерявших всякую надежду, и над ними, как облако, страх смерти. В приемных – несколько окончательно запарившихся сотрудников консульства. Военно-полевой суд, чинимый мелким служащим. Он то и дело отрицательно качает головой: «Нет! Никаких виз! Нет! Это невозможно!» Смертный приговор, безмолвно выносимый обре-ченным на безмолвие невинным людям… Равик смотрел на корабль. Это был уже не корабль, а ковчег, легкий ковчег, пускающийся в плавание, чтобы уйти от потопа… Однажды от потопа уже удалось спастись, но теперь его валы вот-вот снова настигнут, захлестнут…
    – Вам пора, Кэт…
    – Уже?.. Прощайте, Равик.
    – Прощайте, Кэт.
    – Нам ведь незачем лгать друг другу, не так ли?
    – Незачем, Кэт.
    – Приезжайте скорее в Америку…
    – Обязательно, Кэт. Скоро приеду…
    – Прощайте, Равик. Спасибо за все. А теперь я пойду. Поднимусь на палубу и помашу вам рукой. Подождите, пока «Нормандия» не отчалит, и помашите мне в ответ.
    – Хорошо, Кэт.
    Чуть пошатываясь, она медленно взошла по трапу. Ее тонкая фигура, столь не похожая на двигавшиеся рядом с ней, казалась почти бесплотной. В ней было какое-то мрачное изящество неотвратимой смерти. Смелое лицо. Головка словно у египетской бронзовой кошки. Остались одни лишь очертания, дыхание и глаза.
    Последние пассажиры. Какой-то еврей, весь в поту, с меховой шубой, перекинутой через руку. Он почти истерически вопит и суетится. За ним два носильщика. Последние американцы. Медленно поднимается трап. Странное чувство – будто трап поднимается навсегда. Полоска во-ды шириной всего лишь в два метра. Но она – граница, граница между Европой и Америкой. Между спасением и гибелью.
    Равик поискал глазами Кэт и вскоре нашел ее. Она стояла у фальшборта и махала рукой. Он помахал ей в ответ.
    Казалось, белый корабль сдвинулся. Казалось, берег начал отступать. Чуть-чуть. Едва за-метно. И вдруг «Нормандия» по-настоящему отчалила. Недосягаемая, она парила над темной водой на фоне темного неба. Равик уже не мог различить Кэт в толпе пассажиров. Оставшиеся на берегу переглядывались молча, растерянно или с наигранным весельем. Одни уходили поспешно, другие медленно и нехотя.

    Машина мчалась сквозь вечер обратно в Париж. Мимо проносились живые изгороди и са-ды Нормандии. В туманном небе повис крупный овал лу – ны. Равик уже забыл о белом корабле. Остался только пейзаж, запах сена и спелых яблок, остались тишина и глубокий покой всего не-изменного.
    Машина шла почти бесшумно. Она шла так, словно была неподвластна силе тяжести. Ми-мо скользили дома, церкви, деревья, золотистые световые пятна кабачков и бистро, поблески-вающая река, мельница и снова плоский контур равнины, над которой вздымался небосвод, по-добный внутренней стороне гигантской раковины, где в нежном молочном перламутре мерцает жемчужина луны…
    То был конец и свершение. Равик уже не раз испытал подобное чувство. Но теперь это ощущение было удивительно целостным. От него нельзя было уйти, оно пронизывало душу, и ничто не сопротивлялось ему.
    Все стало невесомым и словно парило в пространстве. Будущее встретилось с прошлым, и не было больше ни желаний, ни боли. Прошедшее и будущее казались одинаково важными и значительными. Горизонты сравнялись, и на какое-то удивительное мгновение чаши бытия уравновесились. Судьба никогда не может быть сильнее спокойного мужества, которое противостоит ей. А если станет совсем невмоготу – можно покончить с собой. Хорошо сознавать это, но еще лучше сознавать, что, покуда ты жив, ничто не потеряно окончательно.
    Равик знал, что такое опасность, знал, куда идет, и также знал, что уже завтра он будет обороняться… Но в эту ночь, в час возвращения с берегов потерянного Арарата туда, где уже слышен гул надвигающейся катастрофы, все внезапно стало совсем непривычным, лишилось прежнего смысла:
    опасность продолжала оставаться опасностью и все же не была ею; судьба была и жертвой и божеством, которому приносятся жертвы. А завтрашний день казался каким-то совсем неведо-мым миром.
    Все было хорошо. И то, что произошло, и то, что еще произойдет. Всего было достаточно. А наступит конец – что ж, пусть! Одного человека он любил и потерял. Другого – ненавидел и убил. Оба освободили его. Один воскресил его чувства, другой – погасил память о прошлом. Не осталось ничего незавершенного. У него больше не было ни желаний, ни ненависти, ни жалоб. Если что-то должно начаться вновь – пусть начинается. Можно начинать, когда ничего не ждешь, можно начинать. К тому же на его стороне простая сила опыта, и она не пропала, а, на-против, только возросла. Пепелище расчищено, парализованные участки ожили вновь, цинизм превратился в силу. Все это было хорошо.

    За Канном ему встретились лошади. Бесчисленные силуэты лошадей под призрачным лун-ным светом. Затем потянулись маршевые колонны, шеренгами по четыре. Мужчины с узелками, картонными коробками, свертками. Всеобщая мобилизация началась.
    Они двигались почти бесшумно. Никто не пел. Никто не разговаривал. Следуя справа по обочине, чтобы не мешать движению автомобилей, молча брели сквозь ночь эти колонны теней.
    Равик обгонял их одну за другой. Кони, подумал он. Кони, как в 1914 году. Танков нет. Одни только кони.
    Ом остановился у бензоколонки заправить машину. В окнах домов маленькой деревушки еще горел свет, но кругом было тихо. Через деревню прошла колонна. Люди смотрели ей вслед. Никто даже не махнул рукой.
    – Завтра и мне идти, – сказал человек у бензоколонки. У него было ясное, загорелое лицо крестьянина. – Отца убили в прошлую войну. Деда в семьдесят первом году. А завтра и мне ид-ти. Всегда одно и то же. Уже несколько сотен лет. И ничто не помогает, снова и снова нам при-ходится идти.
    Он оглядел старенькую бензопомпу, маленький домик и женщину, стоявшую рядом с ним.
    – Двадцать восемь франков тридцать сантимов, мсье. Снова пейзаж. Луна. Колонны моби-лизованных. Кони. Молчание. Равик затормозил перед маленьким рестораном. На улице стояло два столика. Хозяйка заявила, что еды никакой нет. Но Равик хотел есть, несмотря ни на что. А во Франции омлет с сыром не считается ужином. В конце концов в придачу к омлету удалось выпросить салат, кофе и графин вина.
    Равик сидел один перед розовым домиком и ел. Над лугами клубился туман. Квакали ля-гушки. Было очень тихо. Только где-то в верхнем этаже говорило радио. Голос диктора – успо-каивающий, уверенный и никчемный. Все слушали его, но никто ему не верил.
    Равик расплатился.
    – Париж затемнен, – сказала хозяйка. – Только что передавали.
    – В самом деле?
    – Да. Опасаются воздушных налетов. Обычная предосторожность. По радио говорят, что все делается только из предосторожности. Войны, говорят, не будет. Идут, мол, переговоры. А вы как считаете?
    – Я не думаю, чтобы дело дошло до войны. – Равик не знал, что еще ответить.
    – Дай-то Бог. А что толку? Немцы захватят Польшу. Потом потребуют Эльзас-Лотарингию. Потом колонии. Потом еще что-нибудь. И так без конца, пока мы не сдадимся или не начнем воевать. Уж лучше сразу.
    Хозяйка медленно пошла к дому. По шоссе спускалась новая колонна.

    Красноватое зарево Парижа на горизонте. Затемнение… Париж – и затемнение! Впрочем, чему удивляться: вот-вот объявят войну. И все-таки странно: Париж погрузится в темноту. Словно погаснет светоч мира.
    Пригороды. Сена. Путаница маленьких переулков. Прямая, как стрела, авеню, ведущая к Триумфальной арке. Бледная, пока еще освещенная туман – ным светом площадь Этуаль. За ар-кой – Елисейские Поля, все еще также в блеске и переливах огней.
    Равик облегченно вздохнул. Он продолжал ехать по городу и вдруг увидел
    – тьма действительно уже начала окутывать Париж. Словно короста на блестящей, глянце-витой коже, то здесь, то там проступали болезненные пятна тьмы. Пестрая мозаика световых реклам, во многих местах разъеденная длинными тенями, угрожающе притаившимися меж не-многих робких огней – красных, белых, синих и зеленых. Отдельные улицы уже ослепли, словно по ним проползли толстые черные змеи и раздавили блеск и сияние. Авеню Георга Пятого была уже затемнена; на авеню Монтеня гасли последние фонари; здания, с которых по ночам устрем-лялись к звездам каскады света, теперь таращились в полумрак голыми, серыми фасадами. По-ловина авеню Виктора-Эммануила погрузилась в темноту; другая еще была освещена. Парализованное тело, охваченное агонией, подумал Равик. Одна его часть уже мертва, другая еще живет. Болезнь просачивалась повсюду, и когда Равик вернулся на площадь Согласия, ее огромный круг тоже был мертв.
    Бледные и бесцветные, стояли здания министерств; погасли вереницы огней; тритоны и нереиды, по ночам плясавшие в белой световой пене, теперь бесформенными, серыми комьями застыли на спинах дельфинов; в сиротливых фонтанах плескалась темная вода; некогда свер-кавший Луксорский обелиск грозным свинцовым перстом вечности устремлялся в мрачное небо; повсюду, подобно микробам, ползли едва различимые цепочки бледно-синих лампочек противовоздушной обороны; гнилостно мерцая, они охватывали квартал за кварталом безмолвно гибнущего города, словно пораженного каким-то космическим туберкулезом.

    Равик сдал машину в гараж, взял такси и поехал в «Энтернасьональ». Перед парадным на стремянке стоял сын хозяйки и ввинчивал синюю лам – почку. Вход в отель и раньше освещали ровно настолько, чтобы можно было прочесть вывеску. Теперь же в слабом синем свете едва видна была лишь ее правая часть
    – «…насьональ»…
    – Как хорошо, что вы пришли, – сказала хозяйка. – У нас тут одна женщина сошла с ума. Из седьмого номера. Очевидно, придется ей съехать. Я не могу держать у себя в отеле помешан-ных.
    – Может быть, это не сумасшествие, а просто нервный припадок.
    – Не имеет значения! Таких надо отправлять в сумасшедший дом. Я уже сказала ее мужу. Конечно, он и слышать об этом не хочет. А мне из-за нее одни только неприятности. Если не успокоится, непременно заставлю съехать. Так больше нельзя. Надо дать людям спать.
    – Недавно в отеле «Риц» один из гостей сошел с ума, – сказал Равик. – Какой-то принц. Так потом все американцы наперебой старались занять его апартаменты.
    – Это совсем другое дело. Тот свихнулся от своих причуд. Это даже элегантно. А она спя-тила с горя.
    Равик взглянул на хозяйку.
    – Вы хорошо знаете жизнь, мадам.
    – Должна знать. Я добра. Всегда давала приют беженцам. Всем без исключения. Хорошо, пусть я на этом зарабатываю. Весьма умеренно, впрочем. Но сумасшедшая, которая без конца кричит, – это уж слишком. Если не успокоится, пусть съезжает.
    Это была та самая женщина, чей сын спрашивал, почему он еврей. Она сидела на кровати, забившись в угол и прикрыв ладонями глаза. Комната была ярко освещена. Горели все лампы, а на столе вдобавок еще два шандала со свечами.
    – Тараканы, – бормотала женщина. – Тараканы! Черные, толстые, блестящие тараканы! Вот они – засели во всех углах. Их тысячи, всех их не счесть… Свет, свет, зажгите свет, а то они приползут. Свет, свет… Вот они ползут… ползут…
    Она закричала и сильнее прижалась к стене, подтянув колени к подбородку, выставив впе-ред руки с растопыренными пальцами и широко раскрыв стеклянные глаза. Муж попытался схватить ее за руки.
    – Ничего тут нет, мамочка, в углах ничего нет.:..
    – Свет! Свет! Они ползут! Тараканы…
    – Свет горит, мамочка. Ты только посмотри, даже свечи на столе! – Он достал карманный фонарик и посветил им в ярко освещенные углы комнаты. – В углах ничего нет, посмотри, вот я свечу фонариком. Ничего там нет, ничего…
    – Тараканы! Тараканы! Они ползут, все черно от тараканов! Ползут из всех углов! Свет! Свет! Ползут по стенам… Падают с потолка!
    Женщина захрипела и подняла руки над головой.
    – Давно это с ней? – спросил Равик.
    – С тех пор как стемнело. Меня не было дома. Я решил попытаться… Мне посоветовали… Одним словом, зашел к консулу Гаити. Взял с собой сына… Конечно, ничего не вышло. Опять ничего не вышло. А когда мы вернулись, она сидела в углу на кровати и кричала…
    Равик достал шприц.
    – В последнее время она не страдала бессонницей?
    Муж беспомощно посмотрел на него.
    – Как будто нет. Обычно была всегда спокойна. У нас нет денег на лечебницу. К тому же у нас нет… Короче говоря, с нашими документами мы никуда не сможем ее устроить. Только бы она замолчала. Мамочка, все мы около тебя – и я, и Зигфрид, и доктор… Тут нет никаких тара-канов…
    – Тараканы! – прервала его женщина. – Со всех сторон! Они ползут! Ползут!..
    Равик сделал укол.
    – С ней это в первый раз?
    – Да. Никак не пойму, откуда это взялось. Почему она все твердит о…
    Равик предостерегающе поднял руку.
    – Не напоминайте об этом. Через несколько минут она заснет. Может быть, ей все присни-лось, и от испуга она проснулась. Возможно, завтра встанет и все забудет. Только не напоминайте ей. Словно ничего и не произошло.
    – Тараканы, – сонно бормотала женщина. – Жирные, толстые…
    – Здесь слишком светло.
    – Мы зажгли… Она все время просила побольше света…
    – Погасите люстру. Остальные лампы пусть горят, пока она не уснет. Она будет спать. Я ввел ей достаточно большую дозу. Завтра утром зайду. К одиннадцати.
    – Спасибо, – сказал муж. – Вы не можете себе представить…
    – Могу. Теперь это часто случается. В ближайшие дни будьте с ней особенно осторожны, не выдавайте своего волнения.
    Легко сказать, подумал он, поднимаясь к себе. Он включил свет. Рядом с кроватью стояли его книги. Сенека, Шопенгауэр, Платон, Рильке, Лао-цзы, Ли Тай-бо, Паскаль, Гераклит, Биб-лия… Самая суровая и самая нежная литература. Почти все книги были малого формата, отпечатанные на тонкой бумаге и очень удобные для тех, кто в пути. Он отложил все, что хотел взять с собой. Затем разобрал остальные вещи. Уничтожить пришлось немногое. Он всегда жил, учитывая возможность внезапного ареста. Старое одеяло, халат – они помогут ему, как надежные, проверенные друзья. Яд, спрятанный внутри полой медали. Равик всегда имел его при себе. Еще со времен немецкого концлагеря. Сознание того, что в любую минуту он может покончить с собой, помогло ему выстоять. Он спрятал медаль. Лучше не расставаться с ней. Так спокойнее. Кто знает, что его ждет? Вдруг снова гестапо? На столе стояла недопитая бутылка кальвадоса. Он выпил рюмку. Франция, подумал он. Пять лет беспокойной жизни. Три месяца тюрьмы, нелегальное проживание, четыре высылки и столько же возвращений. Пять лет жизни. Он не так уж плохо прожил их.

    Сообщение в Ср Янв 15, 2014 4:25 am автор Lara!

    XXXIII

    Зазвонил телефон. Еще не вполне очнувшись от сна, он снял трубку.
    – Равик… – сказал кто-то.
    – Да…
    Это была Жоан.
    – Приезжай. – Она говорила медленно и тихо. – Приезжай сейчас же, Равик…
    – Не хочу.
    – Ты должен.
    – Нет. Оставь меня в покое. Я не один. Не Приеду.
    – Помоги мне…
    – Ничем не могу тебе помочь…
    – Случилось несчастье… – Голос ее звучал надломленно. – Ты должен… немедленно…
    – Жоан, – нетерпеливо перебил Равик. – Не ломай комедию. Однажды это уже было, и то-гда я попался на удочку. Второй раз этого не случится. Оставь меня в покое. Попытай счастья с кем-нибудь другим.
    Не дожидаясь ответа, он положил трубку и постарался уснуть, но сон не приходил. Снова зазвонил телефон. Он не снял трубку. Телефон звонил и звонил в серой, пустынной ночи. Взяв подушку, он положил ее на аппарат. Приглушенные звонки продолжались еще некоторое время, затем прекратились.
    Равик ждал. Все было тихо. Он встал и закурил сигарету. Вкус ее был необычным, и он бы-стро потушил ее. Недопитая бутылка кальвадоса все еще стояла на столе. Он сделал глоток и отставил ее в сторону. Кофе, подумал он. Горячего кофе. И свежих булочек с маслом. Поблизости есть бистро, открытое всю ночь.
    Равик взглянул на часы. Он спал всего два часа, но усталость прошла. Не стоило вторично проваливаться в омут тяжелого сна, чтобы наутро встать совсем разбитым. Он прошел в ванную и встал под душ. Раздался какой-то шум. Снова телефон? Он прикрутил оба крана. Стук. Кто-то стучал в дверь. Равик набросил на себя халат. Стук усилился. Это не Жоан. Она бы вошла. Дверь была отперта. Подойдя к двери, он немного помедлил. Неужели полиция?..
    Он открыл дверь. В коридоре стоял незнакомый мужчина, смутно напоминавший ему кого-то. На нем был смокинг.
    – Доктор Равик?
    Равик выжидающе смотрел на пришедшего.
    – Что вам нужно? – спросил он.
    – Вы доктор Равик?
    – Лучше скажите, что вам нужно.
    – Если вы доктор Равик, то немедленно поезжайте к Жоан Маду.
    – Вот как?
    – С ней произошло несчастье.
    – Какое еще там несчастье? – Равик недоверчиво усмехнулся.
    – Она ранена…
    – Ранена? – переспросил Равик, все еще улыбаясь. Вероятно, симулировала самоубийство, чтобы напугать этого беднягу, подумал он.
    – Господи, да она умирает, – прошептал мужчина. – Едемте! Она умирает. Я выстрелил в нее!
    – Что?!
    – Да, выстрелил…
    Равик уже сбросил халат и стал одеваться.
    – Вы приехали на такси?
    – У меня своя машина.
    – Проклятие!.. – Равик снова набросил халат, схватил сумку, туфли, рубашку и костюм. – Оденусь в машине… Поехали… быстро!

    Машина неслась сквозь молочно-мглистую ночь. Город был полностью затемнен. Улиц больше не было – вокруг одна только растекающаяся, туманная даль, в которой неожиданно мелькали затерявшиеся синие огоньки… Казалось, автомобиль едет по морскому дну. Сунув ха-лат в угол сиденья, Равик надел туфли и костюм. На нем не было ни носков, ни галстука. Он беспокойно всматривался в ночной мрак. Расспрашивать незнакомца не стоило. Тот вел машину с предельной сосредоточенностью и очень быстро, внимательно следя за дорогой. У него не бы-ло времени для разговоров. Он был озабочен лишь тем, чтобы не наскочить на другую машину, не сбиться с пути в непривычной темноте. Пятнадцать минут потеряно, подумал Равик. По меньшей мере пятнадцать минут.
    – Быстрее, – сказал он.
    – Не могу… без фар… светомаскировка… противовоздушная оборона.
    – Тогда включите фары, черт возьми!
    Незнакомец включил дальний свет. Полицейские на перекрестках что-то кричали им вслед. Какой-то «рено», ослепленный лучами фар, едва не врезался в них.
    – Давайте быстрее… Быстрее!
    Машина резко затормозила у подъезда. Открытая кабинка лифта стояла внизу. На одном из верхних этажей кто-то беспрерывно нажимал кнопку вызова, звонок отчаянно трезвонил. Вероятно, знакомый Жоан не захлопнул дверь лифта, когда выбежал из него. Хорошо, подумал Равик. Сэкономим две минуты.
    Кабинка поползла вверх. Однажды он уже поднимался в ней. Тогда ничего не случилось! И на этот раз ничего не случится… Лифт внезапно остановился. Кто-то заглянул через стекло и открыл дверь.
    – Как вы смеете так долго держать лифт внизу? – возмущенно спросил человек, поднявший трезвон.
    Равик оттолкнул его и захлопнул дверь.
    – Погодите! Дайте нам сперва подняться!
    Лифт снова пополз вверх. Мужчина на четвертом этаже выругался и снова принялся зво-нить. Лифт остановился. Равик мгновенно отворил дверь – человек на четвертом этаже мог со злости нажать кнопку и заставить их спуститься обратно.
    Жоан лежала на кровати. На ней было вечернее платье, наглухо закрытое спереди. По все-му серебристому платью кровавые пятна. Кровь на полу. Здесь она упала. А этот идиот поднял ее и уложил на кровать.
    – Спокойно! – сказал Равик. – Спокойно. Все будет в порядке. Ничего страшного.
    Он разрезал платье у плеч и осторожно приспустил его. Грудь была цела. Пуля попала в шею. Гортань, видимо, не задета, иначе Жоан не смогла бы говорить с ним по телефону. Артерия также цела.
    – Больно? – спросил он.
    – Да.
    – Очень?
    – Да…
    – Сейчас пройдет.
    Равик приготовил шприц и посмотрел Жоан в глаза.
    – Не бойся. Это болеутоляющее. Сейчас станет легче. – Равик сделал укол. – Вот и все. – Он обернулся к мужчине. – Позвоните Пасси 2743. Вызовите карету «скорой помощи» с двумя санитарами. Немедленно!
    – Что со мной? – с трудом проговорила Жоан.
    – Пасси 2743, – повторил Равик. – Немедленно! Сию же минуту!
    – Что со мной… Равик?
    – Ничего опасного. Но здесь мне трудно что-либо установить. Тебя надо отвезти в больни-цу.
    Она посмотрела на него. Вся косметика на ее лице расплылась, тушь стекла с ресниц, губ-ная помада с одной стороны размазалась пятном. Одна половина лица напоминала ярморочного клоуна, другая, с черным наплывом туши под глазом, – очень усталую, немолодую проститутку. Только волосы сверкали и были прекрасны, как всегда.
    – Я не хочу, чтобы меня оперировали, – прошептала она.
    – Посмотрим. Может быть, обойдемся и без операции.
    – Это опасно?..
    – Нет, – сказал Равик. – Не волнуйся. Просто я не захватил с собой инструменты.
    – Инструменты?..
    – Для исследования. А теперь… Не бойся, тебе не будет больно.
    Укол оказал свое действие. Равик начал осторожно осматривать рану. В глазах Жоан уже не было выражения испуга. Мужчина вернулся.
    – «Скорая помощь» выехала.
    – Позвоните Отей 1357. Это клиника. Говорить буду я сам.
    Мужчина исчез.
    – Ты поможешь мне? – прошептала Жоан.
    – Конечно.
    – Только чтоб не было больно.
    – Не будет больно.
    – Не могу… не выношу боли… Ею вдруг овладела сонливость. Голос зазвучал глуше: – Просто не выношу…
    Равик молча глядел на пулевое отверстие. Крупные сосуды не задеты. Выходного отвер-стия нет. Он наложил повязку-компресс, не сказав ей о том, чего опасался.
    – Кто уложил тебя на кровать? – спросил он. – Ты сама?..
    – Он…
    – А ты… ты могла ходить?
    В ее затуманенных, больших, как озера, глазах снова появился испуг.
    – О чем… ты… спрашиваешь?.. Нет… Я не могла двигать ногой… Нога… Что с ней, Ра-вик?
    – Ничего. Я так и предполагал. Все будет в порядке.
    Мужчина вернулся.
    – Клиника…
    Равик быстро подошел к телефону.
    – Кто это? Эжени? Палату… да… и вызовите Вебера. – Он посмотрел в сторону спальни и тихо добавил: – Подготовьте все. Придется немедленно оперировать. Я вызвал «скорую по-мощь». Несчастный случай… Да… да… так… через десять минут…
    Он положил трубку и с минуту постоял на месте. Стол. Бутылка мятной настойки. Отвра-тительное пойло. Рюмки. Ароматные, приторно сладкие сигареты из розовых лепестков. Револь-вер на ковре… И кровь… Все неправда… Зачем я хочу обмануть себя?.. Все правда… Теперь он знал, кто за ним приехал. Смокинг со слишком прямыми плечами, напомаженные, гладко заче-санные волосы, легкий запах духов «Шевалье д'Орсе», раздражавший его всю дорогу, кольца на руках… Тот самый актер, над чьими угрозами он еще недавно смеялся. Хорошо прицелился, по-думал он. Нет, вообще не целился. Так точно не прицелишься. С такой точностью можно по-пасть, только когда сам того не хочешь.
    Он вернулся в спальню. Актер стоял на коленях перед кроватью. Ну еще бы, конечно, на коленях. А как же иначе? Он что-то говорил, сетовал, снова говорил, слова так и лились из не-го…
    – Встаньте, – сказал Равик.
    Актер послушно поднялся. Машинально стряхнул пыль с брюк. Равик посмотрел на него. Слезы? Только их еще не хватало!
    – Я этого не хотел, мсье! Клянусь вам, я не хотел в нее попасть, вовсе не хотел… Случай, слепой, несчастный случай!
    Равика едва не стошнило. Слепой, несчастный случай! Еще минута, и он заговорит ямбами.
    – Знаю. Идите вниз и ждите машину «скорой помощи».
    Актер хотел что-то возразить.
    – Идите! – сказал Равик. – И держите этот чертов лифт наготове. Еще неизвестно, удастся ли втиснуть в пего носилки.
    – Ты поможешь мне, Равик, – сказала Жоан сонным голосом.
    – Да, – ответил он без всякой надежды.
    – Ты со мной… Я всегда спокойна, когда ты со мной.
    Перепачканное расплывшейся косметикой лицо улыбнулось. Клоун ухмыльнулся, прости-тутка изобразила подобие улыбки.
    – Бэбе, я не хотел… – сказал актер, стоявший в дверях.
    – Да убирайтесь вы наконец! – крикнул Равик. – Вон отсюда!
    Некоторое время Жоан лежала совсем тихо. Потом открыла глаза.
    – Какой идиот, – произнесла она неожиданно громко и отчетливо. – Разумеется, он этого не хотел, где уж ему… этому щенку… Играл под взрослого. – В ее глазах появилось странное, почти лукавое выражение. – Я и сама в это никогда не верила… дразнила его…
    – Тебе вредно разговаривать.
    – Да, дразнила… – Ее глаза почти закрылись. – И вот что из этого вышло, Равик… Моя жизнь… Он не хотел попасть… но попал… и вот…
    Глаза закрылись совсем. Улыбка погасла. Равик прислушался.

    – Мы не можем внести носилки в лифт. Он слишком узок. Разве что поставить наклонно.
    – А на лестничных площадках развернетесь?
    Санитар вышел на лестницу.
    – Попробуем, – сказал он, вернувшись. – Только придется поднимать повыше. Лучше бы ее привязать.
    Санитары привязали Жоан к носилкам. Она была в полузабытьи и время от времени стона-ла. Носилки вынесли на лестницу.
    – У вас есть ключ? – спросил Равик актера.
    – У меня?.. Нет… А что?
    – Нужно запереть квартиру.
    – У меня нет ключа, но он обязательно должен быть где-нибудь здесь.
    – Найдите ключ и заприте дверь. – Санитары уже разворачивали носилки этажом ниже. – Захватите револьвер. Выбросите его на улице.
    – Я… я… добровольно явлюсь в полицию. Она опасно ранена?
    – Очень.
    Лицо актера покрылось испариной. Пот струился из всех пор его тела, словно под кожей у него не было ничего, кроме воды. Он вернулся в квартиру.
    Равик последовал за санитарами. Свет на лестнице зажигался всего на три минуты и затем автоматически выключался. На каждом этаже имелась специальная кнопка. Несмотря на труд-ность поворотов на площадках, санитары спускались довольно быстро. Носилки приходилось поднимать высоко над головой. По стенам метались огромные тени. Когда же все это было? – подумал Равик. – Ведь однажды я, кажется, видел нечто подобное. Потом он вспомнил – точно так же выносили тело Рачинского. Еще в самом начале его знакомства с Жоан.
    Носилки задевали о стены, отбивая куски штукатурки. Санитары громко переговаривались. Привлеченные шумом на лестнице, из дверей высовывались жильцы. Лица, полные любопытства, взъерошенные волосы, пижамы, халаты – пурпурные, ядовито-зеленые, в тропических цветах… Свет снова погас. Санитары забормотали что-то в темноте и остановились.
    – Зажгите свет!
    Равик стал отыскивать кнопку на стене и угодил рукой в чью-то грудь. Кто-то обдал его нечистым дыханием… Нога задела что-то мягкое. Наконец вспыхнул свет. Прямо перед Равиком стояла какая-то женщина с крашеными волосами и в упор глядела на него. Ее жирное в складках лицо было густо смазано кольдкремом. Рукой она придерживала полу крепдешинового халата с множеством кокетливых рюшей. Жирный бульдог, укутанный в кружевное покрывало, подумал Равик.
    – Умерла? – спросила женщина, поблескивая глазками.
    – Нет.
    Равик пошел дальше. Что-то зашипело, взвизгнуло. Какая-то кошка отскочила в сторону.
    – Фифи! – Женщина нагнулась, широко расставив тяжелые колени. – Боже мой, Фифи! Те-бе отдавили лапку?
    Равик продолжал спускаться по лестнице. Несколько ниже колыхались носилки. Он видел Жоан, голова ее раскачивалась в такт шагам санитаров, но глаз не было видно.
    Последний лестничный марш. Свет опять погас. Равик взбежал до ближайшей площадки, чтобы нажать кнопку. В эту минуту подъемник загудел, и сверху, словно спускаясь с небес, по-казался лифт. В ярко освещенной клетке из позолоченной проволоки стоял актер. Словно привидение, он беззвучно и неудержимо скользил вниз, мимо Равика, мимо санитаров. Актер увидел лифт наверху и воспользовался им, чтобы поскорее догнать носилки. Это было вполне разумно, но казалось нереальным и удивительно смешным.

    Равик поднял глаза. Руки больше не дрожали и не потели под резиновыми перчатками, ко-торые он сменил уже дважды.
    Вебер стоял напротив.
    – Если хотите, Равик, вызовем Марто. Он сможет тут быть через пятнадцать минут. Пусть оперирует он, а вы ассистируйте.
    – Не надо. У нас слишком мало времени. Да я и не смог бы со стороны смотреть на все это. Уж лучше самому.
    Равик глубоко вздохнул. Теперь он успокоился и начал работать. Белая кожа. Кожа, как всякая другая, сказал он себе. Кожа Жоан. Кожа, как всякая другая.
    Кровь. Кровь Жоан. Кровь, как всякая другая. Тампоны. Разорванная мышца. Тампоны. Осторож – но. Дальше. Клочок серебряной парчи. Нитки. Дальше. Пулевое отверстие. Осколок. Дальше. Канал он ведет… он ведет к…
    Равик почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он медленно выпрямился.
    – Посмотрите… Седьмой позвонок…
    Вебер склонился над раной.
    – Плохо дело.
    – Более того. Безнадежно. Ничто уже не поможет…
    Равик посмотрел на свои руки. На пальцы в резиновых перчатках; Сильные руки, хорошие руки; тысячи раз они резали и сшивали разорванное тело; им гораздо больше везло, чем не везло, а в иных случаях они просто творили чудеса, выигрывали в почти безнадежном положении… Но теперь, теперь, когда все зависело только от них, они были совершенно бессильны.
    Он ничего не мог сделать. Да кто бы на его месте смог? Оперировать было бессмысленно. Он стоял и не отрываясь смотрел на алое отверстие. Если вызвать Марто, он скажет то же самое.
    – Ничего нельзя сделать? – спросил Вебер.
    – Ничего. Всякое вмешательство только ускорит конец. Видите, где застряла пуля? Ее даже нельзя удалить.
    – Пульс прерывистый, учащается… Сто тридцать, – сказала Эжени из-за экрана.
    Края раны приняли сероватый оттенок, словно их уже коснулась смерть. Равик держал в руке шприц с кофеином.
    – Корамин! Быстро! Прекратить наркоз! – Он сделал второй укол. – Ну как, лучше?
    – Без изменений.
    Кровь все еще отливала свинцовым блеском.
    – Подготовьте шприц с адреналином и кислородный аппарат!
    Кровь потемнела. Казалось, это плывущие в небе облака отбрасывают тень. Казалось, про-сто кто-то подошел к окну и задернул занавески.
    – Кровь, – в отчаянии произнес Равик. – Надо сделать переливание крови. Но я не знаю, ка-кая у нее группа.
    Аппарат снова заработал.
    – Ну, что? Как пульс?
    – Падает. Сто двадцать. Очень слабого наполнения.
    Жизнь возвращалась.
    – А теперь? Лучше?
    – То же самое.
    Он немного выждал.
    – А теперь?
    – Лучше. Ровнее.
    Тени исчезли. Края раны заалели. Кровь снова стала кровью. Она все еще была кровью. Аппарат работал.
    – Веки дрогнули, – сказала Эжени.
    – Не важно. Теперь она может проснуться.
    Равик сделал перевязку.
    – Пульс?
    – Ровный.
    – Да, – сказал Вебер. – Еще бы минута…
    Равик почувствовал, что его веки стали тяжелыми. Это был нот. Крупные капли пота. Он выпрямился. Аппарат гудел.
    – Пусть еще поработает. Не выключайте.
    Он обошел вокруг стола и остановился. Он ни о чем не думал. Только глядел на аппарат и на лицо Жоан. Оно слегка дернулось. Жизнь еще теплилась в нем.
    – Шок, – сказал он Веберу. – Вот проба крови. Надо сделать анализ. Где можно получить кровь?
    – В американском госпитале.
    – Хорошо. Надо попытаться. Правда, в конечном счете это ничего не даст. Только ненадол-го оттянет развязку. – Он посмотрел на аппарат. – Мы должны известить полицию?
    – Да, – сказал Вебер. – Следовало бы. Но Тогда немедленно явятся чиновники и начнут вас допрашивать. Ведь вы же не хотите этого?
    – Разумеется.
    – Тогда отложим до завтра.
    – Можно выключить, Эжени, – сказал Равик.
    Виски Жоан снова порозовели. Пульс бился ровно, слабо и четко.
    – Отвезите ее в палату. Я останусь в клинике.
    Она пошевелилась. Вернее – одна ее рука. Правая рука шевельнулась. Левая была недви-жима.
    – Равик, – позвала Жоан.
    – Да…
    – Ты оперировал меня?
    – Нет, Жоан. Операции не потребовалось. Мы только прочистили рану.
    – Ты останешься здесь?
    – Останусь…
    Она закрыла глаза и снова уснула. Равик подошел к двери.
    – Принесите мне кофе, – сказал он сестре.
    – Кофе с булочками?
    – Нет; Только кофе.
    Он вернулся в палату и открыл окно. Над городом стояло чистое, сверкающее утро. Чири-кали воробьи. Равик сел на подоконник и закурил.
    Сестра принесла кофе. Равик поставил чашку подле себя на подоконник. Он пил кофе, ку-рил и смотрел в окно. Потом оглянулся. Комната показалась ему темной. Он слез с подоконника и посмотрел на Жоан. Ее лицо было чисто вымыто и очень бледно. Обескровленные губы почти не выделялись.
    Равик взял поднос с кофейником и чашкой, вынес в коридор и поставил на столик. В кори-доре пахло мастикой и гноем. Сестра пронесла ведро с использованными бинтами. Где-то гудел пылесос.
    Жоан беспокойно задвигалась. Сейчас проснется. Проснется и почувствует боль. Боль уси-лится. Жоан может прожить еще несколько часов или несколько дней. Тогда боль усилится на-столько, что никакие уколы уже не помогут.
    Равик пошел за шприцем и ампулами. Когда он вернулся, Жоан открыла глаза. Он взглянул на нее.
    – Голова болит, – пробормотала она. Он ждал. Она пыталась повернуть голову. Казалось, века ее отяжелели, и ей стоило большого труда поднять на него глаза.
    – Я как свинцом налита… – Взгляд ее прояснился. – Невыносимо…
    Он сделал ей укол.
    – Сейчас тебе станет легче…
    – Раньше не было так больно… – Она чуть повернула голову. – Равик, – прошептала она. – Я не хочу мучиться. Я… Обещай мне, что я не буду страдать… Моя бабушка… Я видела ее… Я так не хочу… Ей ничто не помогло… Обещай мне…
    – Обещаю, Жоан. Тебе не будет больно. Почти совсем…
    Она стиснула зубы.
    – Это скоро подействует?
    – Да… скоро. Через несколько минут.
    – А что… что у меня с рукой?..
    – Ничего… Ты еще не можешь ею двигать. Но это пройдет.
    Она попыталась подтянуть ногу. Нога не двигалась.
    – То же самое, Жоан. Не беспокойся. Все пройдет.
    Она слегка повернула голову.
    – А я было собралась… начать жить по-новому…
    Равик промолчал. Что он мог ей сказать? Возможно, это была правда. Да и кому, собствен-но, не хочется начать жить по-новому?
    Она опять беспокойно повела головой в сторону. Монотонный, измученный голос.
    – Хорошо… что ты пришел… Что бы со мной стало без тебя?
    – Ты только не волнуйся, Жоан.
    Без меня было бы то же самое, безнадежно подумал он. То же самое. Любой коновал спра-вился бы не хуже меня. Любой коновал. Единственный раз, когда мне так необходимы мой опыт и мое умение, все оказалось бесполезным. Самый зауряд – ный эскулап смог бы сделать то, что делаю я. Все напрасно…
    К полудню она все поняла. Он ничего не сказал ей, но она вдруг поняла все сама.
    – Я не хочу стать калекой, Равик… Что с моими ногами? Они обе уже не…
    – Ничего страшного. Когда встанешь, будешь ходить, как всегда.
    – Когда я… встану… Зачем ты лжешь? Не надо…
    – Я не лгу, Жоан.
    – Лжешь… ты обязан лгать… Только не давай мне залеживаться… если мне не осталось ничего… кроме боли. Обещай…
    – Обещаю.
    – Если станет слишком больно, дашь мне что-нибудь. Моя бабушка… лежала пять дней… и все время кричала. Я не хочу этого, Равик.
    – Хорошо, Жоан. Тебе совсем не будет больно.
    – Когда станет слишком больно, дай мне достаточную дозу. Достаточную для того, что-бы… все сразу кончилось… Ты должен это сделать… даже если я не захочу или потеряю созна-ние… Это мое последнее желание. Что бы я ни сказала потом… Обещай мне.
    – Обещаю. Но в этом не будет необходимости. Выражение испуга в ее глазах исчезло. Она как-то сразу успокоилась.
    – Ты вправе так поступить, Равик, – прошептала она. – Ведь без тебя… я бы уже вообще не жила..
    – Не говори глупостей!
    – Нет… Помнишь… когда ты в первый раз встретил меня… я не знала, куда податься… Я хотела наложить на себя руки… Последний год моей жизни подарил мне ты. Это твой подарок. – Она медленно повернула к нему голову. – Почему я не осталась с тобой?..
    – Виноват во всем я, Жоан.
    – Нет. Сама не знаю… в чем дело… За окном стоял золотой полдень. Портьеры были за-дернуты, но сквозь боковые щели проникал свет. Жоан лежала в тяжелой полудреме, вызванной наркотиком. От нее мало что осталось. Словно волки изгрызли ее. Казалось, тело совсем истаяло и уже не может сопротивляться. Она то проваливалась в забытье, то снова обретала ясность мысли. Боли усилились. Она застонала. Равик сделал ей еще один укол.
    – Голова… – пробормотала она. – Страшно болит голова..
    Через несколько минут она опять заговорила.
    – Свет… слишком много света… слепит глаза… Равик подошел к окну, опустил штору и плотно затянул портьеры. В комнате стало совсем темно.
    Он сел у изголовья кровати.
    Жоан слабо пошевелила губами.
    – Как долго это тянется… как долго… ничто уже не помогает, Равик.
    – Еще две-три минуты – и тебе станет легче. Она лежала спокойно. Мертвые руки простер-лись на одеяле.
    – Мне надо тебе… многое… сказать…
    – Потом, Жоан…
    – Нет, сейчас… а то не, останется времени… Многое объяснить…
    – Я знаю все, Жоан…
    – Знаешь?
    – Мне так кажется.
    Волны судорог. Равик видел, как они пробегают по ее телу. Теперь уже обе ноги были па-рализованы. Руки тоже. Только грудь еще поднималась и опускалась.
    – Ты знаешь… я всегда только с тобой…
    – Да, Жоан.
    – А все остальное… было одно… беспокойство.
    – Да, я знаю…
    С минуту она лежала молча. Слышалось лишь ее тяжелое дыхание.
    – Как странно… – сказала она очень тихо. – Странно, что человек может умереть… когда он любит… Равик склонился над ней. Темнота. Ее лицо. Больше ничего.
    – Я не была хороша… с тобой… – прошептала она.
    – Ты моя жизнь…
    – Я не могу… мои руки… никогда уже не смогут обнять тебя…
    Она пыталась поднять руки и не смогла.
    – Ты в моих объятиях, – сказал он. – И я в твоих.
    На мгновение Жоан перестала дышать. Ее глаза словно совсем затенились. Она их откры-ла. Огромные зрачки. Равик не знал, видит ли она его.
    – Ti amo, – произнесла она.
    Жоан сказала это на языке своего детства. Она слишком устала, чтобы говорить на другом. Равик взял ее безжизненные руки в свои. Что-то в нем оборвалось.
    – Ты вернула мне жизнь, Жоан, – сказал он, глядя в ее неподвижные глаза. – Ты вернула мне жизнь. Я был мертв, как камень. Ты пришла – и я снова ожил.
    – Mi ami?
    Так спрашивает изнемогающий от усталости ребенок, когда его укладывают спать.
    – Жоан, – сказал Равик. – Любовь – не то слово. Оно слишком мало говорит. Оно – лишь капля в реке, листок на дереве. Все это гораздо больше…
    – Sono stata… sempre conte…
    Равик держал ее руки, уже не чувствовавшие его рук.
    – Ты всегда была со мной, – сказал он, не заметив, что вдруг заговорил по-немецки. – Ты всегда была со мной, любил ли я тебя, ненавидел или казался безразличным… Ты всегда была со мной, всегда была во мне, и ничто не могло этого изменить.
    Обычно они объяснялись на взятом взаймы языке. Теперь впервые, сами того не сознавая, они говорили каждый на своем. Словно пала преграда, и они понимали друг друга лучше, чем когда бы то ни было…
    – Baciami.
    Он поцеловал горячие, сухие губы.
    – Ты всегда была со мной, Жоан… всегда…
    – Sono stata… perdita… senza di te.
    – Неправда, это я без тебя был совсем погибшим человеком. В тебе был весь свет, вся сла-дость и вся горечь жизни. Ты мне вернула меня, ты открыла мне не только себя, но и меня само-го.
    Несколько минут она лежала безмолвно и неподвижно. Равик также сидел молча. Ее руки и ноги застыли, все в ней омертвело, жили одни лишь глаза и губы; она еще дышала, но он знал, что дыхательные мышцы постепенно захватываются параличом; она почти не могла говорить и уже задыхалась, скрежетала зубами, лицо исказилось. Она боролась. Шею свело судорогой. Жо-ан силилась еще что-то сказать, ее губы дрожали. Хрипение, глубокое, страшное хрипение, и наконец крик:
    – Помоги!.. Помоги!.. Сейчас!..
    Шприц был приготовлен заранее, Равик быстро взял его и ввел иглу под кожу… Он не хо-тел, чтобы она медленно и мучительно умирала от удушья. Не хотел, чтобы она бессмысленно страдала. Ее ожидало лишь одно: боль. Ничего, кроме боли. Может быть, на долгие часы…
    Ее веки затрепетали. Затем она успокоилась. Губы сомкнулись. Дыхание остановилось. Равик раздвинул портьеры и поднял штору. Затем снова подошел к кровати. Застывшее лицо Жоан было совсем чужим.
    Он закрыл дверь и прошел в приемную. За столом сидела Эжени. Она разбирала папку с историями болезней.
    – Пациент из двенадцатой штаты умер, – сказал он.
    Эжени кивнула, не поднимая глаз.
    – Доктор Вебер у себя?

    Сообщение в Ср Янв 15, 2014 4:26 am автор Lara!

    – Кажется, да.
    Равик вышел в коридор. Несколько дверей стояли открытыми. Он направился к кабинету Вебера.
    – Номер двенадцатый умер, Вебер. Можете известить полицию.
    Вебер даже не взглянул на него.
    – Теперь полиции не до того.
    – То есть?
    Вебер указал на экстренный выпуск «Матэн».
    Немецкие войска вторглись в Польшу.
    – Война будет объявлена еще сегодня. У меня сведения из министерства.
    Равик положил газету на стол.
    – Вот как все обернулось, Вебер…
    – Да. Это конец. Бедная Франция!..
    Равик сидел и молчал, ощущая вокруг себя какую-то странную пустоту.
    – Это больше, чем Франция, Вебер, – сказал он наконец.
    Вебер в упор посмотрел на него.
    – Для меня – Франция. Разве этого мало?
    Равик не ответил.
    – Что вы намерены делать? – спросил он после паузы.
    – Не знаю. Вероятно, явлюсь в свой полк. А это… – Он сделал неопределенный жест. – Придется передать кому-нибудь другому.
    – Вы сохраните клинику за собой. Во время войны нужны госпитали. Вас оставят в Пари-же.
    – Я не хочу здесь оставаться. Равик осмотрел комнату.
    – Сегодня вы видите меня в клинике последний раз. Мне кажется, все здесь идет нормаль-но. Операция матки прошла благополучно; больной с желчным пузырем выздоравливает; рак неизлечим, делать вторичную операцию бессмысленно. Это все.
    – Что вы хотите сказать? – устало спросил Вебер. – Почему это мы с вами видимся сегодня в последний раз?
    – Как только будет объявлена война, нас всех интернируют. – Вебер пытался что-то возра-зить, но Равик продолжал: – Не будем спорить. Это неизбежно.
    Вебер уселся в кресло.
    – Я ничего больше не понимаю. Все возможно. Может, наши вообще не станут драться. Просто возьмут и отдадут страну. Никто ничего не знает.
    Равик встал.
    – Если меня не задержат до вечера, зайду часов около восьми.
    – Заходите.
    Равик вышел. В приемной он увидел актера. Равик совсем позабыл о нем. Актер вскочил на ноги.
    – Что с ней?
    – Умерла.
    Актер окаменел.
    – Умерла?!
    Трагически взмахнув рукой, он схватился за сердце и зашатался. Жалкий комедиант, поду-мал Равик. Вероятно, играл что-либо подобное на сцене, и теперь, когда это случилось с ним в жизни, впал в заученную роль. А может быть, переживает искренне, но но профессиональной привычке не может обойтись без дурацких театральных жестов.
    – Можно мне на нее посмотреть?
    – Зачем?
    – Я должен увидеть ее еще раз! – Актер прижал руки к груди. В руках он держал светло-коричневую шляпу с шелковой лентой. – Поймите же! Я должен…
    В глазах у него стояли слезы.
    – Послушайте, – нетерпеливо сказал Равик. – Убирайтесь-ка отсюда! Эта женщина умерла, и ничего тут не изменишь. В своих переживаниях разберетесь сами. Идите ко всем чертям! Вас приговорят к году тюрьмы или патетически оправдают – какая разница? Пройдет несколько лет, и вы будете хвастать этой историей, набивать себе цену в глазах других женщин, домогаясь их милостей… Вон отсюда, идиот!
    Он подтолкнул актера к двери. Тот слабо сопротивлялся. Стоя в дверях, актер обернулся:
    – Бесчувственная скотина! Паршивый бош!
    На улицах было полно народу. Сбившись в кучки, люди жадно следили за быстро бегущи-ми буквами световых газет. Равик поехал в Люксембургский сад. До ареста хотелось побыть не-сколько часов наедине с собой.
    В саду было пусто. Первое дыхание осени уже коснулось деревьев, но это напоминало не увядание, а пору зрелости. Свет был словно соткан из золота и синевы – прощальный шелковый флаг лета.
    Равик долго сидел в саду. Он смотрел, как меняется освещение, как удлиняются тени. Он знал – это его последние часы на свободе. Если объявят войну, хозяйка «Энтернасьоналя» не сможет больше укрывать эмигрантов. Он вспомнил о приглашении Роланды. Теперь и Роланда ему не поможет. Никто не поможет. Попытаешься бежать – арестуют как шпиона.
    Он просидел так до вечера, не чувствуя ни грусти, ни сожаления. В памяти всплывали ли-ца. Лица и годы. И наконец – это последнее, застывшее лицо.
    В семь часов Равик поднялся. Он знал, что, уходя из темнеющего парка, он покидает по-следний уголок мирной жизни. Тут же на улице он купил экстренный выпуск газеты. Война бы-ла уже объявлена. Он зашел в бистро – там не было радио. Потом направился в клинику. Вебер встретил его.
    – Не сделаете ли еще одно кесарево сечение? Больную только что доставили.
    – Охотно.
    Равик пошел переодеться. В коридоре он столкнулся с Эжени. Увидев его, она очень уди-вилась.
    – Вероятно, вы меня уже не ждали? – спросил он.
    – Нет, не ждала, – сказала она и как-то странно посмотрела на него. Затем торопливо пошла дальше.
    Кесарево сечение не бог весть какая сложная операция. Равик работал почти машинально. Время от времени он ловил на себе взгляд Эжени и никак не мог понять, что с ней происходит.
    Ребенок закричал. Его обмыли. Равки смотрел на красное личико и крохотные ручонки. Рождаясь на свет, мы отнюдь не улыбаемся, подумал он и передал новорожденного санитарке. Это был мальчик.
    – Кто знает, для какой войны он рожден! – сказал Равик и принялся мыть руки. За сосед-ним умывальником стоял Вебер.
    – Равик, если вас действительно арестуют, немедленно дайте знать, где вы находитесь.
    – К чему вам лишние неприятности, Вебер? Теперь с такими людьми, как я, лучше вовсе не знаться.
    – Почему? Только потому, что вы немец? Но ведь вы беженец!
    Равик хмуро улыбнулся.
    – Вы же сами прекрасно знаете, как на нас, беженцев, смотрят везде и всюду. От своих от-стали, к чужим не пристали. На родине нас считают предателями, а на чужбине – иностранными подданными.
    – Мне все это безразлично. Я хочу, чтобы вас как можно скорее освободили. Сошлитесь на меня. Я за вас поручусь.
    – Хорошо. – Равик знал, что не воспользуется его предложением. – Врачу везде найдется дело. – Он вытер руки. – Могу я вас попросить об услуге? Позаботьтесь о похоронах Жоан Маду. Сам я, наверно, уже не успею.
    – Я, конечно, сделаю все. А еще что-нибудь не надо уладить? Скажем, вопрос о наследст-ве?
    – Пусть этим занимается полиция. Не знаю, есть ли у нее родные. Да это и не важно.
    Он оделся.
    – Прощайте, Вебер. С вами хорошо работалось.
    – Прощайте, Равик. Вам еще причитается гонорар за последнюю операцию.
    – Израсходуйте эти деньги на похороны. Впрочем, они обойдутся дороже. Я оставлю вам еще.
    – И не думайте, Равик. Ни в коем случае. Где бы вы хотели ее похоронить?
    – Не знаю. На каком-нибудь кладбище. Я запишу ее имя и адрес.
    Равик взял бланк клиники и написал адрес. Вебер положил листок под хрустальное пресс-папье, украшенное серебряной фигуркой овечки.
    – Все в порядке, Равик. Через несколько дней и меня, наверно, тут не будет. Без вас мы ед-ва ли сможем так успешно работать, как раньше.
    Они вышли из кабинета.
    – Прощайте, Эжени, – сказал Равик.
    – Прощайте, герр Равик. – Она посмотрела на него. – Вы в отель?
    – Да. А что?
    – О, ничего… мне только показалось…

    Стемнело. Перед отелем стоял грузовик.
    – Равик, – послышался голос Морозова из какого-то парадного.
    – Это ты, Борис? – Равик остановился.
    – Там полиция.
    – Так я и думал.
    – Вот удостоверение личности на имя Ивана Клуге. Помнишь, я рассказывал тебе? Дейст-вительно еще на полтора года. Пойдем в «Шехерезаду». Там сменим фотографию. Подыщешь себе другой отель и станешь русским эмигрантом.
    Равик отрицательно покачал головой.
    – Слишком рискованно, Борис. Фальшивые документы в военное время – опасная вещь. Уж лучше никаких.
    – Что же ты намерен делать?
    – Пойду в отель.
    – Ты твердо решил, Равик? – спросил Морозов.
    – Да, твердо.
    – Черт возьми! Кто знает, куда теперь тебя загонят!
    – Во всяком случае, немцам не выдадут. Этого мне уже нечего бояться. И в Швейцарию не вышлют. – Равик улыбнулся. – Впервые за семь лет полиция не захочет расстаться с нами. По-требовалась война, чтобы нас начали так высоко ценить.
    – Говорят, в Лоншане создается концентрационный лагерь. – Морозов потеребил бороду. –, Выходит, ты бежал из немецкого концлагеря, чтобы попасть во французский.
    – Быть может, нас скоро выпустят.
    Морозов ничего не ответил.
    – Борис, не беспокойся за меня. На войне всегда нужны врачи.
    – Каким именем ты назовешься при аресте?
    – Своим собственным. Здесь я назвал его полиции только один раз. Пять лет назад. – Равик немного помолчал. – Борис, – продолжал он, – Жоан умерла. Ее застрелили. Она лежит в клини-ке Вебера. Надо ее похоронить. Вебер обещал мне, но боюсь, его мобилизуют прежде, чем он успеет это сделать. Ты позаботишься о ней? Не спрашивай меня ни о чем, просто скажи «да», и все.
    – Да, – ответил Морозов.
    – Прощай, Борис. Возьми из моих вещей то, что тебе может пригодиться. Переезжай в мою конуру. Ты ведь всегда мечтал о ванной… А теперь я пойду. Прощай.
    – Дело дрянь, – сказал Морозов.
    – Ладно. После войны встретимся в ресторане «Фуке».
    – С какой стороны? Со стороны Елисейских Полей или авеню Георга Пятого?
    – Авеню Георга Пятого. Какие же мы с тобой идиоты! Пара сопливо-героических идиотов! Прощай, Борис.
    – Да, дело дрянь, – сказал Морозов. – Даже проститься как следует и то стесняемся. А ну-ка иди сюда, идиот!
    Он расцеловал Равика в обе щеки. Равик ощутил его колючую бороду и запах табака. Это было неприятно. Он направился в отель.

    Эмигранты собрались в «катакомбе». Совсем как первые христиане, подумал Равик. Пер-вые европейцы. За письменным столом, под чахлой пальмой, сидел человек в штатском и запол-нял опросные листы. Двое полицейских охраняли дверь, через которую никто не собирался бе-жать.
    – Паспорт есть? – спросил чиновник Равика.
    – Нет.
    – Другие документы?
    – Нет.
    – Живете здесь нелегально?
    – Да.
    – По какой причине?
    – Бежал из Германии. Лишен возможности иметь документы.
    – Фамилия?
    – Фрезенбург.
    – Имя?
    – Людвиг.
    – Еврей?
    – Нет.
    – Профессия?
    – Врач.
    Чиновник записал.
    – Врач? – переспросил он и поднес к глазам листок бумаги. – А вы не знаете тут врача по фамилии Равик?
    – Понятия не имею.
    – Он должен проживать именно здесь. Нам донесли. Равик посмотрел на чиновника. Эже-ни, подумал он. Не случайно она поинтересовалась, иду ли я в отель, а еще раньше так сильно удивилась, увидев меня на свободе.
    – Ведь я уже вам сказала – под такой фамилией у меня никто не проживает, – заявила хо-зяйка, стоявшая у входа в кухню.
    – А вы помалкивайте, – недовольно пробурчал чиновник. – Вас и так оштрафуют за то, что все эти люди жили здесь без ведома полиции.
    – Могу лишь гордиться этим. Уж если за человечность штрафовать… что ж, валяйте!
    Чиновник хотел было еще что-то сказать, но промолчал и только махнул рукой. Хозяйка вызывающе смотрела на него. Она имела высоких покровителей и никого не боялась.
    – Соберите свои вещи, – обратился чиновник к Равику. – Захватите смену белья и еду на сутки. И одеяло, если есть.
    Равик пошел наверх в сопровождении полицейского. Двери многих комнат были распахнуты настежь. Равик взял свой давно уже упакованный чемодан и одеяло.
    – Больше ничего? – спросил полицейский.
    – Ничего.
    – Остальное не берете?
    – Нет.
    – И это тоже? – Полицейский указал на столик у кровати. На нем стояла маленькая дере-вянная Мадонна, которую Жоан прислала Равику в «Энтернасьональ» еще в самом начале их знакомства.
    – И это тоже.
    Они спустились вниз. Кларисса, официантка родом из Эльзаса, протянула Равику какой-то пакет. Равик заметил, что у всех остальных эмигрантов были такие же пакеты.
    – Еда, – объяснила хозяйка. – Не то еще умрете с голоду! Уверена, что вас привезут в такое место, где ничего не подготовлено.
    Она с неприязнью посмотрела на чиновника в штатском.
    – Поменьше болтайте, – сказал тот с досадой. – Не я объявил войну.
    – А они, что ли, объявили ее?
    – Оставьте меня в покое. – Чиновник взглянул на полицейского. – Все готово? Выводите!
    Темная масса людей зашевелилась, и тут Равик увидел мужчину и женщину, ту самую, ко-торой мерещились тараканы. Правой рукой муж поддерживал жену. Левой он держал сразу два чемодана – один за ручку, другой под мышкой. Мальчик тоже тащил чемодан. Муж умоляюще посмотрел на Равика. Равик кивнул.
    – У меня есть инструменты и лекарства, – сказал он. – Не волнуйтесь.
    Они забрались на грузовик. Мотор затарахтел. Машина тронулась. Хозяйка стояла в дверях и махала рукой.
    – Куда мы едем? – спросил кто-то полицейского.
    – Не знаю.
    Равик стоял рядом с Розенфельдом и новоявленным Гольдбергом. Розенфельд держал в ру-ках круглый футляр. В нем были Сезанн и Гоген. Он напряженно о чем-то думал.
    – Испанская виза, – сказал он. – Срок ее истек прежде, чем я успел… – Он осекся. – А Крыса все-таки сбежал, – добавил он. – Маркус Майер сбежал вчера в Америку.
    Грузовик подпрыгнул на ходу. Все стояли, тесно прижавшись друг к другу. Почти никто не разговаривал. Машина свернула за угол. Равик посмотрел на фаталиста Зейденбаума.
    – Вот мы и снова в пути, – сказал тот.
    Равику хотелось курить. Сигарет в карманах не оказалось. Но он вспомнил
    – в чемодане есть большой запас.
    – Да, – сказал он. – Человек может многое выдержать.
    Машина миновала авеню Ваграм и выехала на площадь Этуаль. Нигде ни огонька. Пло-щадь тонула во мраке… В кромешной тьме нельзя было разглядеть даже Триумфальную арку.

    Конец

    Сообщение  автор Спонсируемый контент


      Текущее время Чт Фев 23, 2017 11:37 pm