Site de socializare


    Алистер Кроули "Дневник наркомана"

    Поделиться
    avatar
    Lara!
    Модератор
    Модератор

    StatusКогда любовь превыше всего и больше чем жизнь, нужно сражаться за тех кого любишь!

    Sex : Женщина
    МS13095
    Multumiri487
    20130627

    express Алистер Кроули "Дневник наркомана"

    Сообщение автор Lara!


    АЛАСТРОЭЛЬ?
    Деве-Хранительнице Святого Грааля
    в аббатстве Телема в "Телепилусе", а также
    ?АСТАРТЕ ЛУЛУ ПАНФЕЕ,?
    самой младшей из его членов, я посвящаю
    эту историю Геркулесовых трудов, предпринятых ради избавления
    Человечества от всех видов зависимости.


    Последний раз редактировалось: Lara! (Чт Июн 27, 2013 2:45 am), всего редактировалось 1 раз(а)
    Опубликовать эту запись на: Excite BookmarksDiggRedditDel.icio.usGoogleLiveSlashdotNetscapeTechnoratiStumbleUponNewsvineFurlYahooSmarking

    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 1:58 am автор Lara!

    Мы были одержимы уверенностью в том, что никогда не сможем вырваться из нее. Вначале мы ничего не говорили. Мы утонули в торжественном оцепенении серьезности. Когда мы, в конце концов, обрели голос, его хватило только на то, чтобы проскулить о капитуляции наших неподкупности и чести!
    Мы кое-как перебивались небольшим запасом Г. с добавкой стрихнина, чтобы спасти себя от полного коллапса всех наших физических способностей, и немного подбадривали себя в моральном плане остатками шампанского.
    В эти моменты отречения мы разговаривали дрожащим шепотом, планируя пополнить запас порошка. И оба испытывали отчетливый стыд, признаваясь друг другу в своем предательстве. Мы чувствовали, что в будущем никогда не сможем потакать себе открыто и радостно, как делали это до сих пор. Мы должны стать скрытными и хитрыми; мы должны скрывать друг от друга наши действия, хотя они были очевидны для нас обоих.
    Я ходила весь день на цыпочках, полагая, что Питер спит, но он повернулся как встревоженная змея, как только я направилась к двери.
    - Куда ты идешь, Лу?
    Его голос был одновременно жалобным и резким. Я не позаботилась о том, чтобы придумать предлог; но с готовностью ложь сама соскочила с моего язычка.
    - Я собираюсь к Бэзилю, посмотреть, не может ли он дать мне что-нибудь, чтобы каким-то образом нам помочь.
    Я знала, что он не верит мне, и понимала, что ему наплевать на то, куда я отправилась, и что буду делать. Он не был шокирован моей ложью - я поступила так впервые за все время нашего знакомства.
    Я взяла такси и кружным путем отправилась на студию. Моя ложь оказалась наполовину правдой. Я собиралась попросить его о помощи в лечении; но моя настоящая цель заключалась в том, чтобы заставить его, неважно как, выдать мне, по крайней мере, одну дозу. Мне было наплевать, каким образом получить ее. Я могла попытаться изобразить болезнь. Я могла сослаться на наши старые отношения, и украдкой посмотреть, не удастся ли мне найти что-нибудь самой и украсть. И я не хотела ставить в известность об этом Питера.
    Помимо всего прочего это была пытка стыдом. Я всегда гордилась моим достоинством. Утонченная безмятежность заставила мой мозг поплыть, когда я вышла на улицу. Одиночество восхитило меня - тем, что я избавилась от Питера. Я ощущала его сдерживающее влияние, и отбросила его прочь. Я презирала себя за то, что полюбила его. Я хотела отправиться к дьяволу моим собственным путем.
    Я застала Бэзиля внутри, и одного. Что за удача! Эта ненавистная длинная и тощая девица убралась таки прочь.
    Бэзиль встретил меня своим обычным приветствием. Оно молниеносно обожгло, как оскорбление. Какое право он имел упрекать меня? И почему должно "Твори, что ты желаешь" звучать как укор?
    Как правило, он добавлял что-то к этой фразе. Он перешел на свой обычный разговор, отличавшийся своеобразным запутанным изяществом. В нем всегда было нечто кошачье. Он напоминал мне великолепного, ужасного тигра, прокладывающего себе путь сквозь густые джунгли.
    Но сегодня он резко и внезапно замолчал с непреклонной и суровой решимостью. Это выглядело, будто он выстрелил, и ожидал увидеть произведенный им эффект. Впрочем, он молча пригласил меня сесть в мое обычное кресло, прикурил мне сигарету и вложил ее в мой рот, включил электрический чайник, и сел на углу своего большого квадратного стола, покачивая ногой. Его глаза были абсолютно неподвижны, и я чувствовала, что они пожирали мое тело и душу дюйм за дюймом.
    Я ерзала в моем кресле, как привыкла делать в школе, когда не ощущала себя уверенной в том, сумела ли я разобраться в чем-то или нет. Я попыталась скрыть свое смущение, начав оживленную беседу; но вскоре сдалась. Он не обращал никакого внимания на мои замечания. Для него они были просто одним из симптомов моей болезни.
    Я поняла с пугающей несомненностью, что мои планы невыполнимы. Я не могла обмануть этого человека, не могла сыграть на его страстях, и не могла ничего украсть в его присутствии.
    Неожиданно, моя ложь обернулась правдой. Я могла сделать только то, что сказала; попросить его о помощи. Нет, даже не это. В конце концов, я не смогла избавиться от Питера.
    Находясь с Царем Лестригонов я обнаружила, что не могу думать о себе. Меня не покидали мысли о Питере. Я была абсолютно искренна, когда сказала с дрожью в голосе: "Петушок в ужасном состоянии".
    Я хотела добавить то, что держала в голове: "Можете ли вы сделать что-то, чтобы помочь ему?", - затем изменила фразу до: "Не будете ли вы?", - и потом совершенно ничего не смогла произнести. Я знала, что это были лишние слова. Я знала, что он может, и что он поможет.
    Он подошел и сел на ручку моего кресла, взял мои волосы, и начал играть с косами. Действие было абсолютно естественно и невинно, как котенок, играющий с мотком шерсти.
    На секунду это укололо мое тщеславие в самое сердце. Я поняла, что он может делать подобные вещи, не соединяя их с какими-либо сексуальными намерениями: и в этом чувствовалось огромное превосходство над человеческими инстинктами, и заставляло меня доверять ему.
    - Сэра Питера здесь нет, - сказал он с презрением и в тоже время ласково. Я знала, что его порадовало то, что я промолчала о собственных бедах.
    - Но это были вы, моя дорогая девочка, и я видел вас в моей волшебной шпионской подзорной трубе на берегу с подветренной стороны, и ваши мачты были сорваны за борт, и перевернутый Юнион Джек трепетал на ветру, и ваш герой радист, выстукивал С.О.С.
    Он оставил мои волосы и закурил свою трубку. Затем снова принялся с ними играть.
    - Одни на лодках, другие на обломках ковчега, все они благополучно добрались до берега.
    Когда человек столь фамильярно обращается с Новым Заветом, то цитата неким образом приобретает многозначительность даже для тех, кто не верит в правдивость самой книги.
    Я чувствовала, что его голос был голосом пророка. И ощутила себя уже спасенной.
    - Вот, примите немного этого, - продолжил он, принеся белую таблетку с маленькой кедровой полки, и большой стакан холодной воды. - Запрокиньте вашу голову назад, чтобы она хорошо прошла, и прямо сейчас опорожните стакан до дна. Вот еще одна, и вы возьмете ее домой для вашего мужа, и не забудьте о воде. Это порядком успокоит вас; ваши нервы совершенно ни к черту. Через нескольких минут ко мне должны зайти гости. Но эта таблетка поможет вам продержаться ночь, а утром я появлюсь и навещу вас. Какой у вас адрес?
    Я сказала ему. Мое лицо пылало от позора. Дом, где верхом респектабельности считалось пребывание пятиразрядного музыканта из джазбанда, и дно, которому даже мы затруднялись дать название.
    Он черкнул адрес с таким видом, как будто это был "Ритц". Но я чувствовала в моем сверхвосприимчивом состоянии отвращение, мелькнувшее в его сознании. Это выглядело, словно он испачкал в дерьме свой карандаш.
    После таблетки мне стало гораздо лучше; но я думаю, что воля этого человека была тому причиной. Я чувствовала себя почти нормально, когда поднялась уходить. Я не хотела, чтобы его друзья видели меня. Я слишком хорошо знала, на что я похожа.
    Он остановил меня у двери.
    - У вас нет ничего из веществ? Я верно понял? - спросил он.
    И я почувствовала невыразимое ощущение облегчения. Его тон подразумевал, что он берет над нами шефство.
    - Нет, - ответила я. - Мы употребили последние крохи некоторое время назад.
    - Я не буду спрашивать вас, когда, - заметил он. - Я слишком хорошо знаю, насколько невнимательным становится человек в этом состоянии. И кроме того, когда он начинает этот эксперимент, часы для него ничего не значат, как вы понимаете.
    Мое самоуважение вернулось ко мне, как кровь приливает к вискам. Он настаивал, чтобы мы относились к себе, как к пионерам науки и человечества. Мы проводили эксперимент; мы рисковали жизнью и положением ради рода человеческого.
    Разумеется, это было неправдой. И еще, какой дурак скажет тебе о настоящих корнях его мотивов? Если он предпочитал настаивать, что мы делаем то, что делают всегда первопроходцы, как я могла противоречить ему?
    Искрящаяся лавина блаженства захлестнула мой мозг. Может это и ложь; но, ей-Богу!, мы должны сделать так, чтобы это стало правдой.
    Я полагаю, что в моих глазах зажегся свет, который позволил ему прочитать мои мысли.
    - Respice finem! Суди по концу;
    Мужа, а не дитя, мой друг!
    - процитировал он задорно.
    И затем, к моему абсолютному глубокому изумлению, он повел меня назад в студию, достал склянку с героином из кедровой шкатулки и вытряхнул небольшое количество на клочок бумаги. Он скрутил его и положил мне в руку.
    - Не удивляйтесь, - засмеялся он, - ваше лицо говорит мне, что все в порядке. У вас нет этого взгляда утки, попавшей в шторм, который свидетельствует о полном порабощении. Как Сэр Питер очень умно заметил на днях, вы не можете остановиться, пока у вас не будет того, с чем остановиться. Вы, конечно, продолжаете ваш магический дневник?
    - О, да, - вскричала я с радостью. Я понимала, насколько важны, по его мнению, были эти записи.
    Он комично покачал головой.
    - О нет, Мисс Беспредельная Лу, речь не о том, что я называю магическим дневником. Вам должно быть стыдно перед собой за незнание часов, минут и секунд со времени последней дозы. Nous allons changer tout cela. (Мы все это переменим - франц.) Вы можете брать это, когда захотите. Я просто сделал вам своего рода спортивное предложение, и вы должны увидеть, как долго вам удастся воздерживаться. Но я доверяю вам сделать запись точного времени, когда вы решили осуществить понюшку, и верю, что вы скажете мне правду. Выбросите из головы раз и навсегда, что я не одобряю прием этих веществ. Это целиком и полностью ваше дело, а не мое. Но дело каждого - быть честным перед самим собой; и вы должны смотреть на меня как на простое удобство, старую опытную руку в игре, чей опыт может быть полезен вам в подготовке к битве.
    Я примчалась домой другой женщиной. Я не хотела спасать себя. Я ощущала себя доспехами, сделанными с целью защитить Питера. Моя неподкупность была необходима не только для моего собственного блага, но и для его.
    Питера нет, так что я записала эти строчки. Как удивлен он будет... Мне странно, почему он так задерживается, и куда он ушел. Ожидание очень некомфортно, когда тебе нечего делать. Мне бы не помешала доза. Таблетка не сделала меня сонной; кажется, она успокоила меня. Она отодвинула от меня лезвие этого ненавистного беспокойства. Я могла выносить ее действие, если бы мне только удалось отвлечь мой ум от разных дел. Мое сознание продолжала неотступно терзать мысль о маленьком бумажном пакетике в моей сумочке. Я обогнула тысячи углов; но за ними всеми всегда оставалось ожидание. Есть что-то ужасающее в фатальности этого вещества. Казалось, оно хочет тебя убедить в том, что бежать от него бесполезно. Человеческие мысли всегда возвращаются ко множеству предметов, которыми, по нашему представлению, мы вовсе не одержимы. Почему же мы должны испытывать одержимость с этим порошком, и невозможность избавиться от него? В чем разница?

    ГЛАВА IV
    ХУЖЕ СКОТОВ

    13 Сентября
    Удивительно, как мне удалось пережить все это. Питер пришел прошлой ночью сразу же после того, как я закрыла свой дневник. Я никогда еще в жизни не видела его таким: бешеные глаза, налитые кровью, наполовину вылезли из орбит. Он должно быть напился как сумасшедший. Он подскочил прямо ко мне, трясясь от гнева, и обдуманно ударил меня по лицу.
    - Это послужит тебе уроком, - закричал он, и грязно выругался.
    Я не могла ответить. Мне было слишком больно, - не от удара, а от изумления. Я нарисовала себе в мечтах совершенно другую картину.
    Шатаясь, он отступил в середину комнаты и указал на кровь, что струилась по моему лицу. Грань его кольца порезала мне кончик уха. Мой вид поверг его в припадок истерического смеха.
    Я испытывала к нему только одно чувство - он был болен, и моя обязанность состояла в том, чтобы ухаживать за ним. Я попыталась добраться до двери и позвать на помощь. Он подумал, что я убегаю и силком потащил меня через комнату на кровать, завывая от ярости.
    - Так просто ты не смоешься, - завопил он, - но этого с меня довольно. Ты будешь ждать здесь, пока какой-нибудь Чертов мистер Кинг Лам не явится за тобой. Не волнуйся, я знаю, что он придет. Он любит грязь, мерзкое чудовище!
    Я разрыдалась. Контраст между двумя мужчинами был слишком шокирующим. И я принадлежала этому вопящему, изрыгающему ругань скоту с его безумной завистью и бессмысленной жестокостью!
    Да я бы лучше подметала пол в студии Бэзиля всю оставшуюся жизнь, чем быть Леди Пендрагон.
    Какие же боги мастера иронии! Я купалась в радужном потоке славы; я была почти вне себя от счастья, думая, что стала женой человека в чьих венах течет кровь величайшего из Английских королей; того самого, чей блеск позолотил века романтикой; я думала, что могла бы носить под сердцем королевского наследника. Что за ослепляющее заблуждение!
    И Питер сам показал себя достойным своего происхождения. Не он ли в числе прочих отразил нападение Гуннов-язычников и спас Англию?
    Так вот он каков, конец мечты! Этот драчливый хулиган был моим мужем!
    Я сидела потрясенная, пока его бессвязные оскорбления не ударили мне в голову; мое возмущение касалось не меня. Я заслужила все, что получила; но какое право имел этот выкрикивающий ругательства трус коснуться своими устами такого человека, как Царь Лестригонов?
    Мое молчание, похоже, вывело его из себя больше, чем если бы я ввязалась в ссору. Он раскачивался и ругался со слепой свирепостью. Казалось, он не замечал, где я находилась. Смеркалось. Он ощупью пробирался по комнате, разыскивая меня; но дважды прошел мимо, пока наконец не обнаружил. В третий раз он споткнулся прямо об меня, схватил за плечо и начал бить.
    Я сидела, словно парализованная. Я не могла даже кричать. И снова, и снова он ругался и яростно колотил меня, но на этот раз так слабо, что я не чувствовала ударов. Кроме того, я была невосприимчива к любой возможной боли. Вскоре Питер отключился и повалился на кровать. На мгновение я подумала, что он мертв, но его затем охватила череда спазмов; его мускулы дергались и сокращались; руки судорожно хватали воздух; он начал бормотать быстро и неразборчиво. Я была ужасно напугана.
    Я встала и зажгла лампу. Лицо бедного мальчика было бледно, как смерть; однако маленькие, темно-малиновые пятна пылали на его скулах.
    Я села за стол и поразмышляла некоторое время. Я не осмеливалась послать за врачом. Он мог понять, в чем настоящая причина и забрать его у меня; забрать в одну из этих камер пыток, откуда он никогда не выберется.
    Я понимала, конечно, что он хотел; немного героина привело бы его в сознание. Я сказала ему, что у меня есть порошок. Мне пришлось сказать ему об этом несколько раз, прежде чем до него дошло.
    От одной только мысли о порошке Питер пришел в себя, но он все еще гневался, и приказал мне дать его с алчным рычанием. Если бы мне хотелось удержать его от употребления, мне не следовало бы говорить ему, что у меня есть.
    Я принесла ему, присела рядом и, одной рукой держа его голову, поднесла ему порошок на ладони. Мое сердце потонуло как камень в омуте. Старое, знакомое занятие! - но как оно теперь отличалось во всех отношениях!
    Конвульсии немедленно прекратились. Он почти сразу же приподнялся на локте. Единственным признаком расстройства было то, что он все еще тяжело дышал. Вся его злость тоже куда-то исчезла. Он выглядел усталым, словно выздоравливающий, но послушным, как ребенок. Он слабо улыбнулся. Я не знаю, отложилось ли у него в сознании или памяти то, что произошло. Он говорил так, как если бы ссоры не было вовсе. Цвет снова вернулся на его лицо, глаза зажглись.
    - Еще одна такая же понюшка, Лу, - проговорил он, - и со мной все будет в порядке.
    Я не совсем уверена в том, что сказал бы сейчас Царь Лестригонов; но я сама отвечаю за свои действия, и я не могла отказать ему.
    Вскоре он погрузился в сон. На утро я выяснила причину случившегося. Он отправился к каким-то людям, которых знал по работе в госпитале, с целью при встрече попросить их дать ему немного героина, но они не осмелились сделать это. Они страдали от нанесенного им новым законом, этим Дьявольским Законом о Наркотиках, страшного оскорбления. Они прошли через долгое, долгое обучение и получили дипломы, которые делали их ответственными за здоровье местных жителей. И теперь они не могли выписывать героин для своих же собственных пациентов. И вполне естественно, что они возмущались.
    Четвертый человек, к которому отправился Питер, поведал ту же самую историю, но оказался более радушным. Он подумал, что окажет существенную помощь, если угостит Питера обедом и напоит его под завязку алкоголем. Идея заключалась в том, что это поможет ему справиться с отсутствием другого стимулятора. Судя по всему, мне пришлось платить за его рецепт.
    Нет, Лу, ты противная девчонка. Ты не должна быть такой озлобленной. Это твоя ошибка, что ты родилась в мире, где невежество и глупость пребывают в постоянном состязании за господствующее положение в умах образованных классов. У самого заурядного пахаря гораздо больше здравого смысла, чем у любого доктора.
    Я дала Питеру таблетку со стаканом воды, когда он начал ерзать. Во многом это его успокоило. Я бы хотела иметь еще одну для себя. Я чувствовала, что моя раздражительность возвращается; но я не взорвалась, потому что времени оставалось в обрез до появления Бэзиля. Я ждала его прихода с таким нетерпением, будто он означал конец всех наших бед...





    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:00 am автор Lara!

    То, что произошло на самом деле, было совсем из другой оперы. Я едва ли в состоянии описать это в дневнике. Стыд и разочарование вырвались наружу. Я чувствовала, что двери надежды захлопнулись прямо перед моим носом. Я слышала скрежущий звук ключа, поворачивающегося в замке, лязг заржавленного засова, закрывающего наглухо дверь.
    В тот момент, когда появился Бэзил, безумие Питера вспыхнуло снова. Он изрыгнул поток оскорблений и обвинил Бэзиля прямо в лицо, что тот пытается увезти меня.
    Если бы Бэзил только знал, как мне хотелось уйти! Мужчина, страдающий манией ревности, непригоден к общению с человеческими существами. Я никогда до этого не понимала, почему женщины так глубоко презирают в сердце своих мужей. Мы уважаем мужчин, которые возобладали над своими страстями, и только потому, что мы сами в конечном счете есть ничто иное, как эти страсти. Мы ожидаем, что мужчина покажет себя начальником. И это не способствует тому, чтобы убить страсть, подобно Клингзору: лишенный сексуальности мужчина падает еще ниже, чем "раненый король", Амфортас, жертва своей мужественности. Настоящий герой - Парсифаль, испытывающий искушения. "Подобный муж обожает страсти сами по себе". И чем более остро он способен любить, тем величественнее становятся его возможности. Но он должен отказаться сдаться своим страстям; он должен заставить их служить себе. "Dienen! Dienen!"
    Кто убьет коня только потому, что боится на нем ездить? Лучше сесть на него, и заставить животное поскакать галопом.
    После того как мужчина выброшен из седла, мы подбираем его и ухаживаем за ним, но не боготворим его. Большинство мужчин таковы. Однако каждая женщина ищет человека с самым резвым конем, которого он заставил себе полностью повиноваться. Наиболее символично это выглядит в "Садах Аллаха", где монах, не умевший ездить, отвел жеребца прямо в пустыню, намереваясь биться с этим зверем до конца.
    Бэзиля не сбила с толку дикая злоба Питера. Он не поддался на провокацию. Когда бы ни предоставлялся ему шанс вставить слово, он просто излагал цель своего визита. Он даже не воспользовался скандалом, чтобы отвергнуть главное обвинение.
    Питер вскоре утомился биться о скалу презрения Бэзиля. Я не считаю, что это было именно оно, но холодную доброту Царя Лестригонов вполне можно было принять за презрение, а Питер не мог не понимать, насколько он его заслуживал. Он был прекрасно осведомлен о том факте, что его ругань становится слабее и бессмысленнее с каждой новой вспышкой. Он просто подстегивал сам себя в последней попытке проявить враждебность по отношению к другу, который мог спасти нас, и приказал ему убираться из дома, но выставил себя в нелепом свете, изображая разгневанного мужа.
    Возвышенная мораль - последнее прибежище, когда человек чувствует, что стоит на безнадежно неправильном пути.
    Первый раз за все время Питер разыгрывал из себя ханжу.
    Бэзилю ничего не оставалось делать, как уйти. Питер неуклюже попытался изобразить триумфатора. Это бы и так не обмануло никого, но - если и был такой шанс - он в буквальном смысле сам уничтожил его, когда ворвался обратно в комнату и с неподдельным чувством разразился тирадой:
    - Черт возьми, что я за дурак! Почему же ты не дала мне знак, не подмигнула мне? Мы обязаны были льстить ему, чтобы вытянуть из него немного героина...
    Это утро вымотало меня без остатка. Мне было плевать на свое спасение. Я знала, что не могу спасти Питера. Почему женщине всегда нужен мужчина для объяснения мотивов своих поступков? Все, что я хотела - это Г. Петушку и мне он чудовищно необходим.
    - Послушай, Лу, - промолвил Питер с коварной усмешкой, какой я еще никогда не видела на его лице, поскольку она с трудом вязалась с его характером. - Ты нарядись и попытай счастья у докторов. Мой приятель сказал мне прошлым вечером, что есть некоторые, которые могут выдать тебе рецепт, если ты им достаточно заплатишь. Десятки достаточно, чтобы провернуть все дело.
    Он вытащил несколько грязных, скомканных бумажек из кармана своих брюк.
    - Вот они. И ради Бога, не задерживайся.
    Я была столь же проницательна, как и он. Все желание остановиться исчезло у меня с уходом Бэзиля. Мое уважение к себе было растоптано.
    И еще, по моему мнению, именно нежелание уходить заставляло меня расхаживать по комнате под предлогом того, что мне надо закончить свой туалет.
    Питер наблюдал за мной с неодобрением. В этот момент в его глазах промелькнул луч ненависти, и мне это понравилось. Мы оба деградировали все больше и больше. Мы достигли стадии дрянной соломинки в стоге сена. Что-то теплое и уютное было в осознании собственной порочности. Мы осознали, что нам нравится быть извергами...
    Я отправилась к моему собственному доктору. Питер изложил мне подробно симптомы; но номер с ним не прошел. Эскулап говорил об изменении климата и диете, о микстурах, которые надо принимать три раза в день. Я тут же заметила, что ничего хорошего не выйдет, когда он уклонился от темы при упоминании мной в самом начале героина.
    Все, что мне теперь было надо, так это выбраться из комнаты старого дурака, не потеряв лица...
    Я не знала, что делать потом. Я чувствовала себя как Моррис - Как там его Имя в "Неправильной Коробке", когда он получил поддельный сертификат о смерти и хотел посетить "продажного доктора".
    Меня раздражало то, что был еще день, и я решительно не знала, куда пойти. Неожиданно, прямо из ниоткуда, всплыло имя и адрес человека, который вызволил из беды Билли Коулриджа. Путь был долгим, и я ужасно устала. Я была голодна, но от мысли о ланче становилось еще хуже. Я чувствовала, что люди странным образом пялятся на меня. Неужели у меня бельмо в глазу?
    Я купила толстую вуаль. Девушка в магазине, думаю, выглядела удивленной. Довольно забавно носить ее в сентябре, и это могло привлечь еще больше внимания; но она обеспечивала мне чувство защищенности, и это была очень славная вуаль - кремовые кружева с вышитыми зигзагами.
    Я взяла такси к врачу. Его звали доктор Коллинз, 61 или 71, Фейралэндж Стрит, Ламбет.
    Я застала его дома; отталкивающий, надутый человечек в потрепанной одежде; захламленный, грязный офис, столь же неопрятный, как и он сам.
    Коллинза мой рассказ разочаровал. Это не его специальность, заявил он, и ему не хочется попадать в неприятности. С другой стороны, он боялся меня, потому что я знала о Билли. Он пообещал сделать все, что возможно; однако, согласно новому закону, он не мог выписать больше, чем десять доз по одной восьмой грана каждая. Четыре или пять понюшек, всего то! И он не осмеливался повторить это еще раз раньше, чем через неделю.
    Тем не менее, это было лучше, чем ничего. Он рассказал мне, где можно купить порошок без проблем.
    Я нашла уборную, где смогла ссыпать все пакетики в один и приняла дозу.
    Облегчение было огромным. Я продолжила нюхать, дозу за дозой. Петушок получит свое. Я скажу ему, что у меня были просроченные бланки. Я почувствовала, что снова могла спокойно сесть и поесть какую-нибудь легкую пищу, и выпить пару виски с содовой.
    Я почувствовала себя настолько хорошо, что поехала прямо на Грик-Стрит, и сочинила печальную историю о провале. Как было восхитительно обмануть этого скота после того, как он ударил меня.
    Я испытывала острое наслаждение, наблюдая, как он корчится от боли; имитируя его симптомы в деланной мимике; издеваясь над его несчастьем. Он по-прежнему был зол, но его вспышки доставляли мне безграничное удовольствие. Они были символами моего торжества.
    - Вот, возьми это, - сказал Питер, - и не возвращайся без него. Я знаю, где ты можешь достать. Имя этого человека Эндрю МакКолл. Я знаю до исподнего его прогнившую душонку.
    Он протянул мне адрес.
    Великолепное здание, рядом со Слоун Сквер. МакКолл был женат на богатой пожилой женщине и жил как у Христа за пазухой.
    Однажды я сама встречала его в обществе. Этот шотландец всего в жизни добился сам, и щеголял в вечернем костюме de riguer (строгий - франц.) в "Парадизе".
    Питер выставил меня со злобным хохотом. Видно у него в подсознании завелась какая-то безумная мысль. Ну, а мне-то какое дело?...
    Доктору МакКоллу было около пятидесяти - очень хорошо сохранившийся мужчина и очень хорошо одетый, с гарденией в петлице. Он тут же меня узнал и указал рукой на роскошное кресло. Он начал болтать о предыдущей встрече; с герцогиней того-то и с графиней сего-то.
    Я не слушала и наблюдала. Его тактичность подсказала ему, что мне неинтересно. Он резко оборвал свою речь.
    - Ну, ну, извините меня за то, что я немного увлекся прямо как в добрые старые времена. Чем я смогу быть полезен вам сегодня, Мисс Лейлигэм?
    Я немедленно увидела, что преимущество на моей стороне и кокетливо подняла голову.
    - О нет, - воскликнула я, - я не мисс Лейлигэм.
    Его извинениям не было конца.
    - Неужели ли это возможно? Неужели две такие прекрасные девушки так друг на друга похожи?
    - Нет, - улыбнулась я в ответ, - на самом-то деле все не так скверно. Я была Мисс Лейлигэм, но сейчас я Леди Пендрагон.
    - Дорогая, дорогая, - проговорил он, - где же я мог пропадать? Я просто оторван от этого мира, просто оторван от этого мира!
    - О, я не такая уж важная персона, как вы расписываете, и я вышла замуж за Сэра Питера только в июле.
    - Ах, тогда это все объясняет, - сказал доктор. - Я отсутствовал все лето на вересковых пустошах с Маркизой Эйгг. Оторван от этого мира, от этого мира. Ну, я уверен, что вы счастливы, моя дорогая Леди Пендрагон.
    Он всегда произносил титулы с особым звуком, словно ребенок, посасывающий стебель ячменного сахара.
    Я тотчас же поняла, как надо к нему обращаться.
    - Ну, разумеется, вы знаете, - заметила я, - что в по-настоящему продвинутых кругах человеку приходится предлагать гостям героин и кокаин. Это, конечно, только поветрие, но пока оно существует, человек остается вне общества, если не следует ему.
    МакКолл поднялся из кресла, придвинул маленький расшитый стул ближе ко мне, и сел на него.
    - Я понимаю, понимаю, - пробормотал он доверительно, беря мою руку и начиная ее вежливо поглаживать, - но вы же знаете, это очень трудно сейчас достать.
    - Это для нас, бедных аутсайдеров, - посетовала я, - но не для вас.
    Он отвернул мой рукав, и начал водить своей рукой вверх и вниз по моему предплечью. Меня сильно задела его фамильярность. Снобизм этого человека напомнил мне о том, что он был сыном мелкого лавочника в какой-то шотландской деревне - факт, о котором я не должна была думать ни секунды, пока он с вкрадчивой настойчивостью рассказывает о Дебре.
    МакКолл поднялся и подошел к небольшому сейфу в стене за моей спиной. Я слышала, как он открыл его и снова закрыл. Он вернулся и склонился у спинки моего кресла, вытянув свою левую руку так, чтобы я могла видеть то, что было в его руке.
    Это была запечатанная десятиграммовая бутылочка с надписью "Героин Гидрохлорид" с указанным количеством и именем производителя. Ее вид почти поверг меня в безумие от нестерпимого желания.
    Буквально в ярде от моего лица находился символ победы. Петушок, Бэзил, закон, моя собственная физическая острая боль - все они пребывали в моей власти с того момента, как мои пальцы сомкнулись над бутылочкой.
    Я вытянула вперед руку; но героин исчез, как будто фокусник сделал свой хитрый трюк.
    МакКолл облокотился всем своим весом о спинку стула и слегка наклонил его. Его уродливое проницательно-фальшивое лицо зависло в футе от моего.
    - Может быть вы действительно поможете мне получить его? - дрожащим голосом спросила я. - Сэр Питер очень богат. Мы в состоянии позволить себе заплатить любую цену, какой бы она ни была.
    Он издал забавный смешок. Я вся сжалась при виде этого вытянутого вонючего рта, висевшего надо мной, жадно открытого, обнажившего два белых ряда острых, длинных клыков.
    Меня тошнило от запаха выдохшегося виски в его дыхании.
    Он немедленно это понял; позволил моему креслу вернуться в нормальное положение, и отошел назад к своему столу. Сев там, он с нетерпением наблюдал за мной, как охотник за приближающимся зверем во время облавы. Как бы неумышленно он держал в руках бутылочку и бесцельно с ней забавлялся.
    Своим спокойным лакированным голосом он начал рассказывать мне о том, что называл романом всей его жизни. Впервые, когда он увидел меня, он страстно влюбился; но он был женатым человеком, и осознание своей чести помешало ему уступить своей страсти. Он не испытывал, конечно, никакой любви к своей жене, которая совершенно его не понимала. Он женился на ней из жалости; но исходя из того, что он был ограничен пониманием своего правильного чувства, то помимо прочего осознавал, что если дать волю страсти, хотя и богоданной, это могло означать социальное крушение для меня, для женщины, которую он любил.
    Он продолжал говорить о близости и о духовных друзьях, и о любви с первого взгляда. Он укорял себя за то, что сказал мне правду только сейчас, но искушение было слишком сильным. Ирония судьбы! Трагическая абсурдность социальных ограничений!
    В то же самое время он будет чувствовать определенное тайное наслаждение, если бы знал, что я, со своей стороны, испытывала тогда сходное чувство по отношению к нему. И все это время он продолжал играться с героином. Один или два раза он почти уронил его из-за своего нервного возбуждения.
    Это тут же навело меня на мысль об опасности, в которой находится драгоценный порошок. Было очевидно - чтобы получить его, надо подстроиться под старого развратника.
    Я позволила своей голове склониться на грудь и посмотрела на него искоса уголками глаз.
    - Вы не можете ожидать от молодой девушки, что она будет признаваться во всем, что чувствует, - прошептала я с глубоким вздохом, - особенно если она вынуждена убивать эти чувства в своем сердце. Нет ничего хорошего в том, чтобы обсуждать подобные темы, - продолжила я. - На самом деле я не должна была сюда приходить. Но как я могла догадаться, что вы, такой замечательный врач, обратили внимание на такого глупого ребенка, как я?
    Он возбужденно вскочил на ноги.
    - Нет, нет, - сказала я печально с жестом, который заставил его снова сесть в крайнем смущении. - Я не должна была приходить сюда. Это была абсолютная слабость с моей стороны. Героин - единственное мое оправдание. О, не заставляйте меня чувствовать себя такой пристыженной. Но я просто должна сказать вам правду. Настоящим мотивом моего прихода было то, что я хотела видеть вас. Сейчас, давайте поговорим о чем-нибудь еще. Позволите ли вы мне получить этот героин, и сколько он будет стоить?



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:02 am автор Lara!

    - Разговор о деньгах среди друзей за такую небольшую услугу неуместен, - ответил он высокомерно. - Единственное мое сомнение заключается в том, что правильно ли будет для меня позволить вам им воспользоваться.
    Он снова поднял его и прочел этикетку, крутя бутылочку между своими ладонями.
    - Это очень опасный препарат, - продолжил он очень серьезно. - И я не совсем уверен, оправдано ли то, что я даю его вам.
    Что за абсолютная чушь и пустая трата времени, эта социальная комедия! Все в Лондоне знали хобби МакКолла затевать интрижки с леди, обладавшими титулом. Он придумал глупую историю о любви с первого взгляда тут же на месте. Это был просто рискованный ход, как в шахматной игре.
    Что касается меня, то мне был отвратителен вид этого человека и он понимал это. И он понимал также, что мне отчаянно нужен этот героин. Истинная природа этой сделки была столь же очевидной, как и тюремный сливовый пудинг.
    Однако, я предполагаю, что это развлекло его в некотором смысле, и он мог позволить себе попаясничать. Он понимал, что моя скромность, смущение и стыдливость были отброшены, как у накрашенной проститутки на Пикадилли. Его тщеславию даже не повредит, если он узнает, что я думаю о нем, как о хамливом старом чудовище. У него было то, что хотела я, у меня было то, что хотел он, и его не беспокоило, если я доведу себя завтра до смерти тем, за что заплачу ему сегодня.
    Бездушный цинизм обоих сторон возымел удивительный эффект с моральной точки зрения. Я не стала тратить свое время на попытки обмануть его.
    МакКолл вернулся к своим ухищрениям. Он объяснил, что благодаря моему браку ситуация в корне изменилась. При разумной осторожности, для которой у нас есть все условия, не существует ни малейшего риска оскандалится.
    И тут одна единственная мысль пронзила мое сознание, и вступила в сражение с натиском героинового голода. После того, как Царь Лестригонов ушел тем утром, Питер и я сильно поругались. Я предала Бэзиля, я предала саму идею прожить достойную жизнь, я отдалась монстру, чьи руки отвергала, и с широко открытыми глазами шла за ним в темницу, увлекаемая тягой к наркотику, и почему? Я была женой сэра Питера. Потеря моей добродетели, независимости, самоуважения были обусловлены моей верностью ему. Теперь моя верность потребовала неверности другого рода.
    Отвратительный парадокс. Питер послал меня к МакКоллу все превосходно предвидя. Я достаточно хорошо понимала, чего он ожидал от меня, и я блистала в свой подлости - частично для его собственного блага, но частично, пока я лгала самой себе, потому что моя деградация доказывала преданность ему.
    Я уже больше не слышала то, что говорил МакКолл, но видела, как он достал маленький перочинный ножик и разрезал веревочку на бутылке. Он вытащил пробку и погрузил ножик в порошок. Он отмерил дозу со странным коварно-вопросительным блеском в глазах.
    Мое дыхание участилось и стало поверхностным. Я быстро кивнула в знак согласия. Я кажется, услышала со стороны свой голос: "Еще немного". По крайней мере, он добавил еще порошка.
    - Предлагаю немного взбодрится, - сказал он похотливо и встал на колени напротив моего стула, протягивая мне руку словно жрец, делающий подношение своей богине.
    Затем я помню, как лихорадочно шагаю, почти бегу вверх по Слоэн Стрит. Мне казалось, что меня преследовали. Может правда та старая греческая сказка о Фуриях? Что же я натворила? Что натворила?
    Мои пальцы в спазматической судороге сжимали маленькую, янтарного цвета бутылочку. Я хотела избавиться от всех и вся. Я не знала, куда шла. Я ненавидела Питера до глубины души. Я бы отдала все в этом мире - за исключением героина - чтобы никогда больше не увидеть его снова. Но у него имелись деньги, так почему бы нам не наслаждаться вместе нашим жалким падением, как мы наслаждались нашим романом? Почему бы нам не барахтаться вместе в склизкой, теплой грязи?


    ГЛАВА V
    НА ПУТИ К БЕЗУМИЮ

    Я обнаружила, что привлекаю внимание на улице своим нервным поведением. Вид полицейского вызывал во мне дрожь. Положим меня арестуют или отнимут порошок... Что тогда?
    И затем я припомнила, какая же я глупая... Ведь у Мейзи Джекобс квартира в Парк Мэншенз. Она, я уверена, все поймет правильно и не станет болтать.
    Слава богу, она была дома. Не знаю, какую сказку я ей рассказала. Не знаю, отчего я оказалась достаточно глупа, чтобы напрягать голову, выдумывая всякие небылицы. Она - наш человек, Мейзи, и не лезет в ваши дела, пока вы ей не мешаете.
    У нее нашелся белый шелк и мы зашили героин в пакетики, а потом уже последние в оборки моего платья. Половину я отложила в старый конверт, чтобы помириться с Питером. Но мне понадобилось два или три приема на месте.
    Меня охватил истерический плач и дрожь. Со мной должно быть случился легкий обморок. Я очнулась на софе, Мейзи стояла на коленях рядом и держала у моих губ бокал шампанского.
    Она ни о чем не спрашивает. Ей нет дела до моей истории, даже если все в ней вранье. Чуть погодя мне стало лучше. Она заговорила о Кинге Ламе. Она увлеклась им с первой встречи, около года назад, и сделалась усердной его ученицей. Она может делать, что ей нравится; она была свободна, у нее было много денег, и никого, кто бы мог помешать.
    В некотором роде, я ненавидела ее независимость. В действительности это была зависть к ее свободе. Я чувствовала, что Бэзил был единственный важный для меня человек, но я упустила свой шанс, оказавшись недостойной. Наконец, я полностью потеряла его, и в этом заключалась жуткая ирония: ведь я лишилась его через свою преданность Питеру, как раз в тот самый момент, когда Питер не вызывал во мне ничего, кроме тошноты и презрения.
    Все же я верила, что Бэзил оценил бы и полюбил меня за саму преданность, как таковую. Это было первое, что я продемонстрировала ему. И мое единственное достояние разорило меня на века!
    Пока я все это обдумывала, Мейзи продолжала рассказывать. Я прислушалась, отвлекшись от своих мыслей. Она как раз дошла до середины, объясняя свои отношения с Бэзилем.
    - Он изображает крайний эгоизм, - вибрировали ее напряженные связки, - потому что он каждую личность включает в свое представление о себе. Он не может чувствовать себя свободным, пока вокруг рабы. Конечно, некоторые люди по природе своей рабы; они и должны остаться ими. Но много среди нас и королей, только они об этом не догадываются; страдая от заблуждения, что они якобы обязаны склоняться перед общественным мнением, перед всевозможной внешней волей. Он отдает всю свою жизнь, сражаясь за освобождение людей от этой ложной зависимости, потому что они являются частями его личности. Он не ведает, что такое мораль. Даже чувство чести, как таковое, ничего для него не значит. Просто так вышло, что он родился джентельменом. "Если бы я был собакой, - сказал он мне однажды, - я бы лаял. Если бы я был совой, я бы ухал. Ни в том, ни в другом нет ничего, что само по себе хорошо или дурно. Вопрос лишь в том, что есть естественное поведение?" Он считает, что его миссия в этом мире - установить Закон Телемы.
    Она поймала мой озадаченный взгляд.
    "Твори, что ты желаешь да будет то Законом, - процитировала она с весельем. - Ты должна была слышать эти слова раньше!"
    Я призналась, что да, и мы вместе посмеялись над чудачествами нашего друга.
    - Он говорит их каждому встречному, - пояснила Мейзи, - чтобы не только на них влиять, но и также, чтобы напоминать самому себе о своей миссии, предотвращая трату времени на посторонние вещи. Нет, он не фанатик, и за год, что я с ним знакома, я определенно продвинулась в музыкальном отношении дальше, чем за предыдущие пять лет. Он доказал мне, - или скорее показал, как доказать, к моему же удовлетворению, что мое Истинное Стремление было стать певицей. Мы принялись рассматривать все факты моей жизни от моего происхождения до воспитания, ведь мой слух и голос физиологически превосходят слух и голос среднего музыканта, и обстоятельства, позволяющие мне полностью посвятить себя упражнениям, могут позволить мне развить мои способности до наилучших образцов. Даже то, что мой опекун был великий композитор! Лам не считает это случайностью.
    Он утверждает, что совпадение стольких обстоятельств служит доказательством некоего замысла; и коль скоро большая часть этого за пределами человеческого разумения, это заставляет предположить существование некой особы, которая трудится за пределами наших чувств, и которая сотворила меня певицей, а не модисткой.
    - Да, но Мейзи, - перебила я, - это же старый довод, что само мол устройство Вселенной доказывает существование Бога; и люди перестали верить в Бога главным образом из-за очевидного несоответствия Его замысла с представлением о Нем.
    - О, разумеется, - спокойно согласилась Мейзи, - очевидно наличие множества различных Богов, и у каждого есть своя цель, которую он преследует, и метод, которым он пользуется. Возможно, что примирение их сталкивающихся амбиций (что выглядит необходимым с философской точки зрения) остается вне сферы наших сегодняшних исследовательских возможностей. Бэзил умолял меня не забивать голову никакими такими теориями. Он попросту расхохотался мне в лицо и прозвал меня своим любимым соловьем. "Ты не для гибели рожден, бессмертный Птах, - произнес он с ухмылкой, - но и не для прохождения курса по Неоплатонизму". Главное, с его точки зрения, не сойти с накатанного пути. Если уж я убедила себя в том, что мое призвание петь, не могу ли я любезно воздержаться от вмешательства в остальные дела?
    - Я знаю, - вставила я, - как ответил капитан, перебившему его помощнику: "Все, чего я хочу от вас, мистер Мейт, это молчание, причем драгоценная его малость".
    Нас снова разобрал хохот. В самом деле, было нечто экстраординарное в том, как манера общения Бэзиля со своими учениками оживляла рассудок. Я начала понимать, почему он внушает такое недоверие и неприязнь. Люди вечно делают вид, что хотят подняться над самими собой, но на самом деле они ужасно опасаются, как бы с ними ничего такого не случилось.
    И Бэзил всегда ударяет в корень чьей-то дубовой души. Он хочет, чтобы кто-то стал самим собой, а цена этого - отказ от фальшивых представлений о самом себе. Людям нравится учителя-аферисты, одурманивающие их наркотическими банальностями. Реальность в любом обличии внушает им страх. Вот настоящая причина, почему преследуют пророков.
    Разумеется, меня переполнял героин, но на мгновение Мейзи заставила меня совсем об этом забыть.
    - А что это за худая девушка там у него постоянно? - спросила я у нее.
    Это был автоматический всплеск ревности.
    - О, Лала, - промолвила Мейзи, - она ничего. Чудная девочка, одна из самых чудных, пожалуй. Она шведка или что-то вроде, как я полагаю. Он занимается ей все три последних года. Как-то, впрочем я не знаю, как именно они познакомились, он попросил ее позировать ему. Однажды она рассказала мне, как испугала ее причина, по которой он к ней обратился. "Вы написали этот псалм? - спросил он у нее - Я могу различить каждую кость, они пожирают меня взглядом?" Ты же знаешь, на теле девочки нет и унции мяса. Причем она совершенно здорова; так просто, каприз природы. А пока он делал набросок, то попросил подсказать название для картинки. "Изобрази меня как мертвую душу", - предложила она. Он ухватился за фразу, преисполненный энтузиазма, и приступил к работе над огромным полотном, триптихом с диковинными зверьми, и птицами, и лицами, все были расположены так, что стремились к ней, как к центральной фигуре. Она стоит голая с несоразмерно большой головой, и отвратительно улыбается. Ее тело - почти скелет, обтянутый зеленоватой кожей. Картина вызвала нездоровую сенсацию. Странно, что ты ее не видела.
    Между прочим, я видела ее на фото в какой-то газете, а теперь я еще и припомнила, как Биль Вальдорф выделил ее, рокоча от смеха, как Королеву Мертвых Душ. Бэзил сказал, что в Лондоне полно мертвых душ.
    - Гоголь с его историей здесь не причем, - пояснила Мейзи. - Бэзил считает, и это только правда, пускай и слишком жуткая, что большая часть людей, которые бродят вокруг нас, пьют, едят и танцуют, на самом деле - мертвецы, "мертвые в поступках и грехах", как говаривал мой дядя-старик - во грехе незнания, что они являются Звездами, Истинные и Живые Боги Высочайшего...
    Я вздохнула не без грусти. Ведь я также была мертвая душа, и я оставила Хозяина Жизни Вечной в то утро из верности к всего лишь еще одной мертвой душе. И - в тот же день! Фу, что за покойницкая эта жизнь! Какой сырой, знобящий ядовитый воздух! Сколько пота на стенах от тех, кто проклят и агонизирует!
    - И посмотри на Лалу теперь! - продолжала Мейзи. - Он подверг ее ряду страшнейших испытаний, потому что она и в самом деле была весьма мертвая - но она прекрасно добралась до конца туннеля. Она - Великая Душа, если таковые вообще водятся в этом мире, и он вознес ее смертную до бессмертия. Ее испорченность сменила нетленность, и она излучает и свет, и жизнь, и любовь, летя сквозь годы в полной свободе...
    - Но что она делает сейчас? - задала я вопрос с глухою болью в сердце.
    - Как что, свою истинную Волю, конечно! - последовал пламенный ответ. - Она знает, что явилась на эту планету свидетельствовать о Законе Телемы собственной персоной, и оказывать помощь своему Титану в его трудах!
    Слова Мейзи ставили меня в тупик. Поразительно, но всем известно, что она была влюблена в Бэзиля, любит и будет любить его вечно. Как так выходило, что она в состоянии говорить о другой женщине, которая тоже любит его, без ревности и, судя по всему, без зависти. Вероятно все-таки правду говорили о грандиозной силе его гипноза, с помощью которой он держал их беспомощных, расставленных как множество писем в картотеке в алфавитном порядке. Однако Мейзи буквально пузырилась энергией и радостью, и было бы абсурдно думать о ней, как о жертве вампиризма.
    Я спросила ее об этом в упор.
    - Моя милая Лу, - рассмеялась Мэйзи, - ну не будь до такой степени дурочкой! Мое Желание - петь... А Желание Лалы помогать Бэзилю в его работе - с чего-бы нам враждовать? Откуда взяться дурным чувствам? Она помогает мне, помогая ему помогать мне; и я ей помогаю, демонстрируя, как его Закон помог мне, и способен помочь другим. Мы - лучшие в мире подруги, Я и Лала; да и могло ли быть иначе?
    Ну конечно она сама совершала столь очевидно невозможный подвиг. Ведь в представлениях обывателей о Бэзиле и его окружении все перевернуто вверх дном. В то же самое время нельзя отрицать, что результат поразительно впечатляющий и над ним стоило поразмыслить. Я вполне могла бы понять его идею развития человечества в некую новую породу, наделенную небывалыми способностями, и навсегда отбросившее старые страхи, суеверия и дорогостоящие капризы.
    Я бы не вынесла такое и две секунды. Мэйзи отказалась и от себя и от него, и все же обладала и собою, и им; Я льнула к нему и себе, и потеряла обоих - потеряла навек! Я встала, чтобы уйти, и прежде чем выйти на улицу, я осознала с безутешным отвращением и отчаяньем степень моей деградации, моего проклятья; и я подавила отчаяньем мою извращенную гордость за мою страшную судьбу, и возрадовалась, когда ужасный героиновый голод снова дал о себе знать, глодая мои внутренности. Я облизнула губы при мысли, что я направляюсь к человеку, которого так разрушила моя любовь - и меня вместе с ним.
    Для начала, больше никаких дневников - почему это я должна обнажать себя ради Царя Лестригонов? "Каждый след его шагов вымазан кровью", - как сказала однажды Гретель. Да, в неком инфернальном смысле ему удалось сделать меня одной из его жертв. "Что же, ладно, ты получишь достаточно слов в магическом дневнике, чтобы дать тебе знать, что я вырвалась из твоих клещей; я буду заносить в него только те вещи, которые будут говорить тебе, как я тебя ненавижу, как я сумела тебя перехитрить - и ты прочтешь их только тогда, когда моя Мертвая Душа получит Мертвое Тело себе подстать".
    14 сентября
    Я ожидала застать Питера дома; жаждущего узнать, удалось ли мне выклянчить что-нибудь у МакКолла. Вместо этого он явился после двенадцати, накачанный шампанским и - СНЕЖКОМ!
    Черт возьми, какой удачный день!
    В нем так и кипела страсть, он схватил меня точно ястреб.
    - Ну что, старина, - заорал он, - с МакКоллом все удачно?
    Я извлекла мой сверток.
    - Ура, все наши беды позади!
    Мы откупорили наши три последние бутылки шипучего, чтобы отпраздновать событие, и он угостил меня кокаином. И я еще думала, что мне это не нравится! Да это лучшее из веществ на свете. Нюх левой, нюх правой и большой холмик прямо на язык, но и это еще не все.
    - Я расскажу тебе, что было неправильно, - сказал Питер утром. - От кого можно ожидать здравого поведения в подобном месте? Я понял, в чем тут дело. Больше мы не будем голодать. Мы отправляемся в Барли Грандж и устроим себе второй медовый месяц. Ты - моя жимолость, и я - твоя пчелка.
    Он распахнул дверь и крикнул служанке, чтобы паковала наши вещи, пока мы сходим позавтракать, и пусть приготовят счет.
    - Что за инфернальные мы дураки, - восклицал Питер, когда мы шли по улице, точно на парусах, в сторону "Глицинии", где подают настоящий французский кофе, и настоящий английский бекон.
    Мы посмотрели на себя в высокое зеркало. Было видно, как сильно мы болели, но все это миновало.
    Решимость и уверенность в себе возвратились, а с ними и любовь. Я чувствовала, как любовь смешивается с моей кровью в бурном потоке, словно воды Роны и Арва в Женеве.
    Мы заглянули в магазин и с ходу купили автомобиль. В поместье уже был один, но мы хотели гоночный.


    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:03 am автор Lara!

    Мы доехали до Грик-Стрит, утопая в восторге. То было ясное, свежее, осеннее утро, все вновь обретало свои оттенки. Зима не наступит никогда. И ночь существовала лишь как бэкграунд для звезд и Луны, да еще, чтобы служить декорацией к нашему райскому аду.
    17 сентября
    Грандж, определенно, лучший дом на свете. Правда есть один изъян. Мы не желаем видеть гостей. Сельское общество по-своему ничего; но тигры не охотятся стаями, особенно в медовый месяц. Поэтому мы пустили по округе слух, что хрупкое состояние моего здоровья не позволяет нам принимать гостей. Довольно очевидная ложь, если учесть на какой скорости мы прикатили. Гидроплан тоже вернулся из Диля, но мы совсем на нем не летали.
    Петушок выдвигал разные доводы, но все они были неубедительны. Мы хохотали над их абсурдностью. Но правда заключалась в том, что он нервничал.
    Мы этого не стыдились. После того, что он сделал, он мог сложить весла и отдыхать. Разумеется все это было временно. Мы довели себя до гниения в этом чокнутом, болезненном месте на Грик-Стрит. Нельзя было ожидать возвращения в отличную форму за какую-то неделю.
    И кроме того, мы не хотели перевозбуждаться. Нам хватало других способов. Мы обнаружили, что можем видеть духов. Бэзил, этот осел, постоянно твердил об опасностях магии, о предосторожности, о научных методах и о прочей чуши! Да мы видим больше демонов и духов каждый день, чем ему довелось за десять лет. Их совсем нечего бояться. Я не прочь увидеть самого Старого Джентльмена. Я бы...
    18 сентября
    Одним дождливым днем мы отыскали в библиотеке книгу. В ней говорилось о том, как заставить Дьявола появиться.
    Дедушка Петушка был в этих делах дока. В северной башне имеется комната, где он проделывал свои трюки.
    Мы поднялись туда после обеда. Там все было более или менее в нетронутом виде. Дядя Мортимер не заботился о каких-либо переменах.
    Об этой комнате существовала также и легенда. Во-первых, дедушка был дружен с Бульвер-Литтоном. Мы обнаружили там первое издание "Странной Истории" с дарственной надписью.
    Литтон выбрал деда прототипом для Сэра Филиппа Дерваля, белого мага, которого убивают. Об этом он сам написал в предисловии к этому изданию.
    Все это было очень жутко и волнующе. В комнате имелось множество самых странных предметов. Там был стол, расписанный загадочными рисунками и буквами, а также огромный меч с рукояткой-крестом; два серебряных месяца, разделенные двумя же медными сферами, и третий, как эфес... Лезвие было обоюдоострое, с выгравированными арабскими или еще какими-то словесами.
    Коки начал ими размахивать. Нам показалось, что вспышки света исходят с острия, сопровождаемые гудением и треском.
    - Возьми это, - предложил Коки, - в нем есть что-то подозрительно дьявольское.
    Я взяла меч из его руки. Конечно, это был лишь мой каприз, но мне показалось, что он совсем не имеет веса, и по моей руке до плеча пробежала странная дрожь.
    Еще там была золотая чаша с рубинами вдоль края. Тоже с надписями.
    И еще - маленький жезл из черного дерева с изогнутым пламенем на конце; три языка - золотой, серебряный, и из металла, ранее нами невиданного.
    Далее шли рядами старинные книги, большей частью на латыни, греческом и еврейском.
    Высилась алебастровая статуя Ганеши, слоновьего божества.
    - Вот то самое место, - вымолвила я, - где вызывают дьявола.
    - Отлично, - ответил Петушок, - но как насчет чертовки для меня?
    - О, если я не гожусь, - сказала я, - тебе лучше выдать мне недельное жалованье вместо предупреждения.
    Мы оба хохотали как безумные.
    В комнате было нечто, отчего у нас кругом пошла голова. Мы принялись бороться и целоваться друг с другом.
    Хорошо смеяться над магией, но в конце концов определенные мысли вызывают определенные явления, и мысль может начать работать, если вы подумали ее в месте, подобном этому...
    (Дневник Леди Пендрагон прерван в этом месте примечанием, написанным позднее рукою Мистера Бэзиля Кинга Лама. Изд.)
    Лу, чорт ее возьми, все понимает правильно. Она заставила меня вспомнить об Анатоле Франсе - La Rotisserie de la Reine Pedauque - старый Куаньяр был предупрежден Розенкрейцером не произносить вслух имени "Agla", и в момент, когда он его все-таки произнес, у кареты отвалилось колесо, что привело в дальнейшем к его гибели от руки Моисея.
    Опять же, все предсказания Розенкрейцера сбылись; он и сам попал в огонь, подобно Саламандре, которую вызвал. Он смотрит на собственную смерть, как на венец своей карьеры - развязку, ради которой он трудился.
    Анатоль Франс, в действительности, пишет так, как будто теории Розенкрейцеров верны, хотя его рассудок суетливо разоблачает на каждом шагу абсурдность магии.
    Создается впечатление, будто подлинное "Я" художника убеждено в действенности магии, и настаивает на самовыражении вопреки попыткам скептического интеллекта обратить все дело в шутку. В литературе имеются многочисленные примеры подобного конфликта между гением и рассудком, который есть его несовершенный медиум. Для примера - на другом краю шкалы - Мистер У.С.Моэм в "Маге" изо всех своих злобных сил старается показать "злодея" гнусным со всех сторон, объектом презрения и неудачником. И в ту самую минуту, когда его врагам удается убить его и уничтожить труд его жизни, они оказываются вынуждены признать, что он довел до конца Великое Делание - создание Живых Существ! И любой, мужчина или женщина - звезда". - Б.К.Л.
    Мне не нравится эта комната. Я ничего об этом не сказала Питеру, но старик разгуливает по ней как живой. Нужна специальная подготовка, чтобы видеть подобные вещи.
    Петушок же никогда не был духовно умен.
    18 сентября
    Тревога из-за взломщиков прошлой ночью. Мы подняли на ноги весь дом, но не смогли найти следов. Здешние слуги устрашающе глупы. Они все время меня раздражают.
    В этом доме нельзя спать. Он слишком старый. Доски то и дело трещат. Только начнешь засыпать, как начинается шорох, и сна как не бывало.
    Мне невыносима мысль о прикосновении. Моя кожа очень чувствительна. Эта часть спиритуализации моей жизни, я полагаю.
    Я рада, впрочем, что новый медовый месяц и не продлился более трех-четырех дней.
    Это раздражает чье-то тщеславие. Но ведь это всего лишь воспоминание. Как может тщеславие сосуществовать со спиритуальной жизнью?
    Сегодня я увидела дух Героина, когда поднималась в магическую комнату. Он страшно худой и длинный, в развевающихся рваных лохмотьях, и они превращаются в птичек и разлетаются, чтобы буравить чью-то кожу.
    Я лишь ощутила укол клюва, и затем он пропал. Они были посланниками иного мира. У них гнездышко в моей печени. Очень занятно слышать, как они чирикают, когда просят пищи. Я не знаю, что они будут делать так далеко от своей матери.
    Ужасно, когда не можешь заснуть. Должно быть, это тоже часть подготовки к новой жизни.
    Я забрела совсем одна в магическую комнату, и села, положив руки на стол напротив старика, пытаясь заставить его заговорить.
    Его губы шевелятся, но я не могу расслышать, что он говорит.
    Конечно, меня побеспокоили. Меня всегда беспокоят. Я так устала. Почему они не оставят меня в покое?
    На сей раз то был выстрел. Магическая комната окружена окнами.
    Я подошла посмотреть, кто бы это мог стрелять. Луна светила очень ярко, но я ничего не увидела.
    Затем последовала еще одна вспышка и звук выстрела. Я перешла к тому окну, откуда он донесся, и стала следить. Стреляли у озера. Я долго наблюдала. Затем скрюченная фигура, скрытая в камышах, подскочила и, прижав ружье к плечу, пальнула дважды. После чего, издав вопль и отбросив ружье, побежала к дому. Гадаю, чтобы это могло быть!
    20 сентября
    Я нашла у деда в комнате манускрипт, в котором говорилось, как надо вызывать Дьявола. Для этого требуются двое, а я сомневаюсь насчет Питера.
    Он совсем не чувствует мира духов. Хуже того, он слегка тронулся умом, и вообразил, что видит вещи, которых вообще не существует. Он постоянно чешется.
    Он очень странно вел себя за обедом. Мне показалось, что это заметил дворецкий.
    В полночь мы поднялись в комнату старика и приступили к проведению ритуала. Многое в нем кажется глупостью, но кульминация превосходна.
    Вы говорите без остановки, снова и снова:
    "Ио Пан Пан! Ио Пан Пан! Аи Пан Пан!
    Ио Пан Пан! Ио Пан Пан! Пан Пан Пан!
    Эгипан, Эгипан, Эгипан, Эгипан, Эгипан,
    Эгипан, Ио Пан Пан!"
    Так и продолжаете, пока что-нибудь не явится. Мы воспользовались двумя черными облачениями, висевшими там же.
    Это были красивые шелковые балахоны с капюшонами.
    Нужно взять в обе руки по свечке и танцевать, пока вы делаете заклинания.
    Мы чувствовали страх и возбуждение. Словно какая-то странная сила овладела нами, провела нас по всему особняку и вывела на луга.
    Мы кричали во все горло.
    Раз или два мы видели, как слуга высовывает нос через щель в двери. Каждый раз она закрывалась со слабым скрипом, и мы слышали как поворачиваются ключи и задвигаются засовы.
    Нам хотелось хохотать, но мы не могли прерывать заклинания. В книге сказано, что нельзя останавливаться, когда вы вне магической комнаты, иначе Дьявол может вас поймать.
    Странное дело, но я совсем не помню, что произошло. Приходил Дьявол, или нет?
    Я даже не помню возвращения в магическую комнату. Должно быть заснула, поскольку проснулась страшно голодная.
    Петушок тоже не спит. Он склонился у окна с дробовиком. Прицеливался два или три раза, но так и не выстрелил. Поставив ружье в угол, он приблизился ко мне, и сказал: "Нехорошо. Они слишком прыткие. Только ночью есть шанс их накрыть".
    Он тоже хотел есть. Мы позвонили, чтобы нам подали еду. Никто не ответил на звонок.
    Мы звонили, еще и еще.
    Тогда Питер рассвирепел и отправился посмотреть, в чем дело.
    В доме не было ни единой души!
    Этому нет объяснения. Что могло со всеми ними случиться?
    Питер считает, что это немцы. Часть заговора, чтобы отомстить ему за его подвиги на войне. Но я совсем так не думаю.
    В книге говорится, что необходимо избавиться ото всех, если вы действительно намерены начать служить спиритуально.
    Я думаю, это мой дух-хранитель надоумил их убраться, но я очень сомневаюсь насчет Петушка. Он не готов к высшему развитию. Мужчины всегда такие нетонкие, грубые.
    Взять хотя бы как одинаковы они в любви. Правда у Петушка с этим все в порядке. Он сам цветок чистоты - совершеннейший рыцарь!
    И все же мы пережили очень дурной период. Несомненно нам следует очиститься ото всех наших низменных элементов.
    Порою меж нами возникает огромное влечение, не замаранное никаким скотством.
    Одно меня тревожит, не слишком ли напряг его рассудок сам процесс очищения от скверны.
    У него явно появились чудные идеи. Иногда я застаю его глядящим на меня с глубоким подозрением. Немцы не выходят у него из головы. Только что он обличал Гретель Вебстер, как немецкую шпионку, после чего стал нести какую-то малопонятную околесицу. Но суть всего этого такова - раз Гретель познакомила нас, значит и я была использована ею, как вредитель.
    Естественно такие мысли находят, когда хочешь есть, и всем этим мы обязаны загадочному исчезновению прислуги.
    Питеру ничего не стоило бы сходить на постоялый двор и сказать, чтобы нам прислали поесть. Но мне стоило дьявольских усилий заставить его это сделать. Его характеру не достает решимости.
    Я заставила его два-три раза понюхать снежок. Это его привело в чувство и он отправился в гостиницу.
    Я очень рада, что осталась одна. Я всегда чувствовала, что эти слуги шпионят. В доме царила восхитительная тишина.
    Когда я пишу, двое прекрасных людей смотрят через плечо. Они посланы наблюдать за мною, направлять и подготавливать меня к великому уделу, который меня ожидает впереди.

    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:05 am автор Lara!

    А вот и Питер с официантом и подносом. Я должна спрятать эту книжечку. Секреты духовной жизни следует скрывать от профанов.
    Все в порядке. Вот и Питер стал моим духовным братом. Мы едим совсем немного. И это естественно: все низменные аппетиты должны быть умерщвлены, прежде чем путь будет продолжен. Питер съел самую малость; а потом сказал:
    - Я знаю, от чего мы не смогли заставить Дьявола прийти к нам прошлой ночью. Потому что рядом были слуги. Теперь я вспоминаю, что дедушка держал в доме только двоих, и то отсылал их, когда затевал нечто крупное. Давай посмотрим, что у нас получится сегодня ночью.
    Вот здорово. Со мною снова был прежний Питер.
    Мы решили, что будет правильным накокаиниться, как следует, перед началом.
    ГЛАВА VI
    ЛОМКА
    23 Сентября
    Я не помню, что произошло. И знаю почему. Бэзил когда-то давно говорил мне, что рассудок замечает только материальные вещи. Спиритуальные же события зарегистрированы на более высоком уровне нашей души, который мы не осознаем до тех пор, пока не приспособимся к духовной жизни. Поэтому я могу изложить здесь лишь то, что мы добились полного успеха.
    Дьявол, разумеется, нуждается в человеческом переводчике, если он собирается общаться с этим миром, и таким образом он овладел Питером. Он готовил Питера, чтобы воплотиться в него. Он сделает Питера Папой Римским, а я должна появиться в Ватикане переодетой, чтобы помочь ему, потому что он ничего не может без меня сделать.
    Моего собственного духовного хранителя зовут Келетиел. Она - прекрасное существо, носит павлинье голубое и зеленое. У нее белые крылья, как у лебедя, и сноп разноцветных цветов. Длинные, свободно падающие до талии черные вьющиеся волосы. Вокруг ее лба обвит золотой обруч с ее именем, усыпанный сапфирами. Я всегда могу к ней обратиться.
    Здесь необходим символ, потому что она сильно меняет свои размеры. Иногда она предстает крошечным существом, не доходя до моего колена, а иногда она в два или три раза больше Северной Башни.
    Питер и я забрызганы кровью. Мы вышли из круга до того, как Дьявол удалился, и он едва не разорвал нас на части. К счастью, нам удалось вернуться обратно, и он не смог убить нас, но мы потеряли сознание и очнулись спустя долгое время. Вот почему мы не можем вспомнить случившегося.
    У меня мелькнула мысль о том, что произошла ужасная ссора с Питером, но я не могу припомнить никаких деталей.
    Я полагаю, что он, тем не менее, помнил, а мне не говорил.
    Я не знаю, почему он должен действовать подобным образом. Единственная вещь, которая приходит мне в голову - Гретель Вебстер могла, наверное, явиться сюда посмотреть на Питера в своем астральном теле, и настроила его каким-то образом против меня...
    Он лежал на софе в пижаме. Я хотела, чтобы меня поцеловали, и подошла к нему с кокаином. Он не пошевелился. Он посмотрел на меня с широко открытыми глазами. В них застыл какой-то жуткий страх, и он произнес:
    - Черная, эта чума из колодца,
    Как видны ее гноящиеся прыщи,
    Как кусают зловонные поцелуи
    Когда ласкает ее аспид.
    Разумеется, я понимала, что он не имел это в виду буквально, но мне было обидно. Я дала ему кокаин. Это встряхнуло его. Он сел и, держа меня за плечи и смотря прямо в лицо, сказал:
    - Дракон манящий и пугающий,
    Тигр похоти и ярости,
    Живой в цепях мертвецов,
    Живучая слизь среди праха,
    Позорно-бесстыдная как пламя,
    Оргия выделений брюхатого чрева
    Вместе с ненавистью за пределами целей или имен -
    Оргазм, смерть, диссолюция!
    Потом он неожиданно завопил, выбежал из дома к озеру и нырнул прямо в него. Он проплыл несколько саженей, затем выбрался на берег и медленно побрел обратно к усадьбе.
    В бельевом сундуке я нашла несколько полотенец. Я боялась, что он простудится, и тщательно обтерла его с головы до ног. Он выглядел так, будто забыл обо всем на свете. Он был довольно приятным и нормальным, но только немного испуганным.
    Я никак не могла разобраться, что же с ним стряслось. Он поступал так, словно знал какой-то ужасный секрет, который надо держать в тайне от меня. Он, казалось, постоянно опасался, что за ним шпионят или подслушивают.
    Сегодня вечером я снова направилась в магическую комнату. Питер сидел в комнате своего деда и делал пометки в книге. Сначала я не поняла этого. Я поднялась наверх, а он оставался спать мертвым сном там внизу! Затем, конечно, вся загадка прояснилась.
    Пока он спал, появлялся его астральный двойник и занимался магией. Я знала, что очень опасно беспокоить чьего бы то ни было астрального двойника, и на цыпочках выскользнула из комнаты, однако он бесшумно преследовал меня. Каждый раз, когда я оглядывалась через плечо, он был тут как тут, хотя очень быстро отклонялся назад за угол или прятался за дверь...
    Питер какое-то время был очень озабочен. Он писал на бланках телеграммы, а затем рвал их в клочья; и тут начинал, похоже, думать, что и это небезопасно, и собирал клочки и сжигал их. Я спросила его об этом, но он ничего не говорил и страшно злился.
    Впрочем, по-моему я догадываюсь, в чем, собственно, дело. Я нашла кусочек бумаги, который он забыл уничтожить - письмо в Военное Министерство, предупреждающее относительно германских заговоров, и сообщавшее им о некоторых происходивших здесь вещах. Я едва смогла это прочитать; его почерк был абсолютной абракадаброй.
    Он очень много говорит с самим собой. Я кое-что подслушала. Он полагал, что в Министерстве Обороны может сидеть немецкий шпион, и боялся довериться почте или телеграфу.
    Он продолжал повторять: "Я в полном недоумении". Затем снова начинал бормотать о заговорах против него.
    Я уверена, что могла бы помочь, если бы он доверял мне. Я дивилась, неужели с его стороны это все заблуждение. У него определенно есть некоторые забавные идеи.
    С другой стороны, он претендовал на видение духовных хранителей, что невозможно, так как он недостаточно чист. Кроме того, вещи, которые по его утверждению он видел - все ужасные и отвратительные.
    Но теперь он вообще ничего не говорит, совсем ничего. Он начал обращаться ко мне и проверять себя...
    Сегодня вечером очень темно. Идет дождь. Питер с ружьем спустился к озеру.
    Я достала эту книгу из потайного места. Я была страшно напугана.
    У меня не было никакого аппетита за ланчем, а Питер совсем ничего не ел. Он набросился на меня с истерикой, напоминая о нашей любви, и говоря, что не может поверить в то, что все это оказалось фикцией и притворством. Почему я вступила в заговор, чтобы довести его до смерти? Он не ест, потому что думает, что пища отравлена; и когда он увидел, что я тоже не ем, это убедило его в том, что я участвую в заговоре против него.
    Я попыталась объяснить ему, что это все чушь. Я сказала, что не принимала участия ни в каком заговоре. Но так просто его разум не успокоился. Мне пришлось открыть ему мой величайший секрет, что я женщина, освещенная солнцем из Книги Откровений, и он должен защищать меня.
    Я доказала ему, что это единственное объяснение. Причина, по которой он не может жить со мной, как мой муж, заключалась в том, что я собираюсь принести Мессию в этот мир.
    Мы начали яростно спорить. Не знаю, как это получилось; но, как обычно, все обернулось ссорой.
    Человек должен быть сконцентрирован на спиритуальной жизни, так что малейшие помехи в ощущениях, даже если это только ветер, прошумевший в деревьях, ужасно раздражающая вещь.
    "Сатана - повелитель силы воздуха", сказано в Библии, и он посылает эти шумы в небе, чтобы терзать мое сознание.
    Как я могу дать рождение Мессии, пока я не вознесена на Седьмое Небо и бессознательна относительно материальных вещей?
    Мир, плоть, Дьявол. Один в трех и трое в одном. Эта злая троица должна быть упразднена. Она знает это; и вот почему она пытается терзать меня, с помощью Питера или телесных болей, или видений и звуков природы.
    Природа проклята из-за секса, так что весь этот мир находится во власти Зла. Но я избрана искупить его, и Святой Дух защищает меня и посылает ангелов охранять. Вот почему мы избавились от прислуги.
    Питер неожиданно напал на меня. Он повалил меня, придавил коленом мою грудь и попытался задушить. Но ангел внезапно ударил его, и мышцы его обмякли, и он упал на бок.
    Его глаза были широко раскрыты, но я могла видеть только белки. Это был признак того, что им овладел Дьявол, и что ангелы защищают меня.
    Два или три раза он стрелял, и сейчас я вижу, как он спускается к озеру. Я должна спрятать эту книгу, и поэтому пойду в гараж и спрячу ее там до утра.
    Келетиел сказала мне, что это критическая ночь. Я должна забраться в большую машину под чехол. Он не будет меня там искать и ангелы останутся на страже...
    Все прошло хорошо. Я спала на сиденье машины. У меня был чудовищный кошмар, и я проснулась вся в холодном поту. Затем снова заснула. Я была с шестью ангелами, которые вознесли меня по воздуху к месту, которое я не должна описывать. Это великая и восхитительная тайна.
    Ужасно, и одновременно волшебно по своему великолепию быть женщиной, освещенной солнцем. Величественность этого могла напугать меня лишь несколько недель назад. Я была осторожно и мудро подготовлена к моему высокому положению.
    Это видение посвятило меня в самые изумительные и чудесные таинства.
    Когда я проснулась, появилась Келетиел и сказала мне, что кризис миновал. Я содрогалась от холода и отправилась в дом за героином. Это единственная вещь, которая вопреки всему оставляет человека в тепле, невзирая на то, какая погода стоит на дворе. То, что держит тело в тепле - вспышка животной жизни, и когда человеку доводится попасть в абсолютно спиритуальную ситуацию, его тело становится холодным, как у трупа...
    Случилась кошмарная вещь. Мы употребили уже весь героин, и едва оставалось сколько-нибудь кокаина. Я вспомнила, что пришила немного к моему белому платью, и пошла взять его. Оно лежало на полу в углу гостиной.
    Платье было севшее, смятое и грязное, и все еще оставалось довольно мокрым. Я предполагаю, что возможно долго ходила под дождем, хотя ничего об этом не помню.
    Весь героин промок. Ни грана сухого. Вошел Питер и застал меня плачущей. Он немедленно понял, что случилось. Его единственными словами было:
    - Ты должна вернуться к МакКоллу.
    Я едва ли была способна разозлиться. Мужчины слишком явно животные, чтобы понимать. Как я могла сделать такую вещь, осознавая, кто я была?
    Питер отчаянно хотел немного Г.; и факт пропажи заставил его сходить с ума от желания.
    Он поднял один из пакетиков и начал жевать.
    - Хвала Всевышнему, - воскликнул он, - довольно горько на вкус. Должно быть в платье еще много.
    Я дрожала и чувствовала слабость. Я подняла другой пакетик и положила его себе в рот. Питер обезумел и вцепился мне в волосы, и заставил меня разжать зубы с помощью указательного и большого пальцев. Я сопротивлялась, била его и кусалась; но он был слишком силен. Он вытащил пакетик и положил к себе в рот. Как только я села, он ударил меня по лицу.
    Я чувствовала себя совершенно разбитой и вялой, и начала выть. Он поднял платье и пакетики и направился к выходу. В отчаянии я вцепилась в его лодыжки; но он одним ударом вырвался, и вышел из комнаты с одеждой.
    Я была чересчур слабой, чтобы идти за ним, мне было больно, и мой нос кровоточил.
    Но я все-таки достала немного Г., и помнила, кто я была. Это часть испытания. В любой момент я могла продемонстрировать свое великолепие, и он падет ниц к моим ногам и начнет боготворить меня. Помимо прочего, у него у самого превосходная судьба; как у Святого Иосифа - или еще с большей вероятностью он может оказаться Драконом, который попытается уничтожить меня и Мессию.
    В моем положении настоящий Г. на самом деле не так уж необходим, как и пища. Достаточно духовной идеи. Это, полагаю, урок, который я должна выучить. Я полагалась на порошок как таковой. Сказано в Библии: "Ангелы пришли и ухаживали за ним". Мои ангелы принесут мне манну, которая кометой падет с небес.
    Я в превосходном настроении. Как это возвышенно не зависеть больше от земных вещей! Появилась Келетиел и сказала мне пойти и пророчить Питеру, так что мне придется спрятать подальше свой дневник. Я должна все время думать о новом месте, иначе Питер найдет, где я его храню, или дед, рыскающий вокруг в своем астральном теле, заберет его прочь. Я была очень осторожна, когда писала; но он мог обнаружить какие-нибудь тайны и разрушить все.
    Есть еще одна неприятность. Я могу ясно помнить только о духовных вещах. Материальный мир угасает. Будет настоящим бедствием, если я забуду, где его прячу.
    Бэзил никогда не простит меня.
    Я спрячу его в дымовую трубу, и тогда всегда смогу посмотреть, куда его положила...
    Что самое ужасное, так это как медленно тянется время! С Г. или К., с ними обоими никогда не бывает ни одного скучного момента; без них часы, даже минуты - тяжкая обуза. Трудно читать или писать. Мои глаза не могут четко сфокусироваться. Они открыты для спиритуального мира, и не могут видеть что-то вне его. И еще тяжело контролировать руки. Я не могу четко выписывать буквы.
    Ожидание несносно. Ждать, когда что-нибудь произойдет! Я не могу думать ни о чем, кроме Г. Все в моем теле неправильно. Болит нестерпимо. Даже одна единственная доза может все поправить.
    Это заставляет меня забыть, кем я являюсь, и ту прекрасную работу, которая должна быть сделана. Я стала довольно слепа к спиритуальному миру. Келетиел так никогда больше и не появлялась. Я должна ждать, ждать, ждать Святого Духа; но это такое далекое, далекое воспоминание.
    Были времена, когда я почти сомневалась в этом, и по-прежнему моя вера - то единственное, что мешает мне сойти с ума. Я не могу выдержать без Г.
    Одинаковость страданий сблизила нас с Питером. Мы лежали рядом и смотрели друг на друга; но мы не могли касаться друг друга - кожа слишком болезненна. Мы оба нетерпеливы, настолько, что невозможно даже описать. Нас раздражает вид друг друга в таком состоянии, но мы не можем ничего сделать; постоянно поднимаемся с намерением сделать что-нибудь, но снова тут же садимся. Потом мы уже не можем сидеть, и нам приходится лечь. Но и лежа мы не отдыхаем; лежание раздражает нас еще больше, так что мы снова поднимаемся, и так далее, до бесконечности. Невозможно курить сигарету; через две или три затяжки она выпадет из пальцев. Единственная отдушина, которая у меня есть - это дневник. Он помогает мне писать о своих страданиях, и, кроме того, это важно для спиритуальной жизни. Бэзил должен получить эти записи и прочитать.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:07 am автор Lara!

    Впрочем, я не могу припомнить дат. Я даже не знаю, какой сейчас год. Листья в парке говорят мне, что сейчас осень, и ночи становятся длиннее. Ночь лучше, чем день; меньше раздражает. Мы не спали, конечно, мы впали в апатию и безразличие. Бэзил говорил мне однажды об этом. Он называл такое состояние темной ночью души. Человек должен пройти сквозь нее на пути к Великому Свету.
    Дневной свет - пытка. Любое ощущение - орудие самой дьявольской боли. Нет плоти на наших костях.
    О, это вечное алкание Г.! Наши умы полностью пусты для всего остального. Ворвавшись в пустоту, пришли, кувыркаясь, слова этой мерзкой поэмы:
    - Истерзанный и горящий змей
    Стреляет в нее отравой,
    Как будто это может утолить
    Боль на десятую долю минуты.
    Это как купорос, который выливают на лицо человеку. У нас не было своих собственных мыслей. Мы не могли думать. Потребность заполняется этими словами...
    Воздействие света само по себе телесная боль.
    - Когда солнце - живой дьявол
    Изрыгающий блевотину зла,
    А ночь и луна лишь потешаются
    Над несчастным на голой скале,
    И высоко изогнутый купол небес
    Как его небо, пересох и безводен,
    И пещеры его высохшего сердца
    Забиты песком солончаков!
    Мы живем водой. На мгновение она, казалось, утоляла жажду, по крайней мере частично. Нервозное состояние Питера очень тревожное. Я уверена, что у него галлюцинации.
    Он поднялся и, шатаясь, добрел до каминной доски, и облокотился на нее вытянутыми руками. Он вскричал хриплым, осипшим голосом:
    - Жажда!
    Не та, что в глотке
    Пусть свирепей и злей
    Средь физических мук -
    Только она пробила сердце
    Христа
    Исторгнув единственный дикий крик
    "Пить!" за всю Его агонию,
    Пока солдаты играли в кости и пьянствовали.
    Питер считал себя Иисусом, распятым на Кресте, вместо Дракона, которым он являлся в действительности. Из-за него я сильно нервничала.
    Когда он закончил декламировать, силы неожиданно покинули его, и он потерял сознание. Грохот каминного прибора был самым ужасным шумом, который я когда-либо слышала...
    Когда я смогу собраться с силами, чтобы вести записи в своем дневнике, боль оставит меня. Я понимаю, что здесь находятся двое людей. Я сама, Женщина, Освещенная Солнцем, пишущая о моих переживаниях. Другая - Лу Пендрагон, животное, умирающее в агонии от жажды.
    Я произнесла последнее слово громко, и Питер уловил его. Он пополз ко мне от каминной решетки, хрипя:
    - И не та мягкая жажда
    Что зовет рабочего к вину;
    Не телесная жажда
    (Будь неладно ее неистовство)
    Когда рот полон песка,
    А глаза слиплись, и уши
    Морочат душу, пока ей
    Не послышится,
    Вода, вода рядом,
    Когда человек ногти вонзает
    Себе в грудь, и пьет свою кровь
    Которая уже сгустилась
    и свернулась.
    Он впал в детство. Он думал, что я была его матерью, и подполз ко мне, чтобы его понянчили.
    Но когда Питер приблизился ко мне вплотную, он узнал меня, и снова пополз обратно в страшной спешке, как раненое животное, пытающееся убежать от охотника.
    Большую часть времени, когда у нас была энергия вообще о чем-то говорить, мы обсуждали как достать еще К. и Г. К. закончился давным-давно. Без Г. вообще нет ничего хорошего. Мы могли отправиться в Германию и достать его; или даже в Лондон, но что-то удерживало нас от поездки.
    Я, конечно, знаю в чем тут дело. Для меня необходимо подвергнуться этим мучениям, чтобы я смогла полностью очиститься от плоти.
    Однако Питер вообще ничего не понимал. Он с горечью обвинял меня. Мы проходили всю ситуацию заново, снова и снова. Каждый инцидент, с тех пор как мы встретились, рассматривался по очереди как причина нашего несчастья.
    Иногда брутальная похоть оживала в его сознании. Он думал, что я - вампир, посланный из Ада, чтобы уничтожить его, и злорадствовал по поводу этой идеи. Я не могла дать ему понять, что я - женщина, освещенная солнцем. Когда ему приходили на ум эти идеи, они пробуждали сходные мысли во мне. Но они оставались только мыслями.
    Я боюсь его. Он может застрелить меня в припадке безумия. Он достал пистолет для стрельбы по мишеням, очень старый, с длинными тонкими пулями, и таскает его все время с собой. Сейчас он уже не упоминает больше о немцах. Он болтает о банде гипнотизеров, овладевших им, и внушивших злые мысли его сознанию. Он сказал, что если сможет застрелить одного из них, то разрушит проклятие. Он приказал мне не смотреть на него, как раньше; но я должна быть настороже, чтобы он не напал на меня.
    Затем он смешал мой гипнотический взгляд с идеями страсти. Он продолжал повторять:
    - Взирает пристально и прямо,
    Нет нужды ласкать и манить
    Ее раба страхом поцелуя,
    Ее ужас переходит в него
    Зная, что чрево - гадючья матка,
    В крапинках и черную полоску
    По ржаво янтарным чешуям,
    Там его могила -
    Вытягивающая жилы скрипучая дыба
    На которой он орет - как он орет!
    Он испытывал острый восторг от интенсивности своего страдания. Он был дико горд тем, что по его мнению был избран, чтобы подвергнуться более зверским мучениям, нежели те, которые когда-либо можно было представить себе прежде.
    Он рассматривал меня как важнейшее орудие этой пытки, и любил меня по этой причине с извращенным дьявольским вожделением. Вся эта ситуация была заблуждением с его стороны, или же это необходимое последствие его превращения в Дракона.
    Вполне естественно, что в такого рода деле всегда будут происходить странные инциденты, коих никогда не случалось раньше. Изумительно и ужасно быть уникальным. Но, конечно, он на самом деле не столь уникален, как я...
    Мы развели большой костер в бильярдной комнате. С тех пор спали там, если и спали вообще. Мы вызвали официанта из гостиницы, чтобы он снес вниз стеганые одеяла и подушки из спальни, и попросили его оставлять еду на столе.
    Но от огня толку мало. Холод пришел изнутри нас. Мы сидели напротив пламени, грея наши руки и лица; безрезультатно. Мы дрожали.
    Мы пытались петь как солдаты вокруг лагерного костра, но единственные вырывавшиеся слова были соответствующими. Эта поэма овладела нами. Она заполнила наши души не оставив места ничему, кроме жажды.
    - Каждая кость в отдельности
    Холодна, воплощение стона,
    Что разлит из ледяного семени
    Неумолимого червя Геенны.
    Мы повторяли эти слова снова и снова...
    Я не знаю, как одна вещь когда-либо обращается в другую. Мы живем в вечности проклятия. Загадка, как нам вообще удавалось оторваться от огня и подойти к столу или закурить два больших "Честерфильда". Каждое действие - отдельно взятая агония, воздымающаяся до климакса, который так никогда и не наступает. И нет возможности логического завершения или обретения покоя.
    - Каждый нерв в отдельности
    Не спит, и бдит на кривой
    Асимптота которой "никогда!"
    В гиперболическом "навсегда!"
    Я не понимаю, что означают некоторые слова. Но в них есть какое-то очарование. Они дают представление о чем-то безграничном. Смерть стала невозможной, потому что она определенна. Ничто в действительности не может произойти. Я нахожусь в вечном состоянии боли. И все в равной степени - мука. Я предполагаю, что одно состояние перерастает в другое, дабы помешать страданию дойти до крайности. Будет невероятным блаженством, если я смогу испытать нечто новое, хоть и отвратительное. Автор этой поэмы не оставил камня на камне. Все, что приходит мне на ум, не более чем эхо его стонов.
    - Плоть и дух заодно
    Предатели, обернулись черной душой
    Ищут место ударить
    По жертве, уже настроенной
    По одной безмерной тональности раны;
    Ритм этой поэмы, если оставить в стороне слова, предполагает эту moto perpetuo (вечную - лат.) вибрацию. И по-прежнему остается нервная раздражительность, словно меня намереваются изнурить таким образом. Это просто невыносимо; и единственным избавлением, похоже, будет трансформировать ее в действие. Отрава просачивается сквозь тело в кровь. Меня подмывает сделать что-нибудь действительно ужасающее и безумное.
    - Каждая капля реки
    Крови дрожит и пылает
    Отравой тайной и горькой -
    Подобно последнему содроганию
    Во плоти щербатых кинжалов.
    Когда Питер шел через комнату, я увидела его
    - С глазами, налитыми кровью и тупо-остекленелыми
    Вопящий Малаец бредет, спотыкаясь,
    Через свой пораженный ужасом поселок.
    Естественно и неизбежно, что он должен убить меня. Я желаю, чтобы ему хватило сил. Покончить со всем разом.
    В медицинских книгах сказано, что если человек не умирает тотчас от воздержания, страстное желание медленно выветривается. Я думаю, что Питер уже намного сильнее. Но я так молода, чтобы умирать! Он постоянно жалуется на паразитов у него под кожей. Он утверждает, что может вынести и это; но мысль о том, что тебя довели до безумия гипнотизеры - это больше, нежели любой человек способен вынести...
    Я чувствую, что завизжу, если продержусь так еще на мгновение; под этим воплем я не подразумеваю обычный вопль... Я имею в виду, что должна вопить, вопить и вопить и никогда не останавливаться.
    Так воет ветер. Лето умерло внезапно - без предупреждения, и мир вопит в агонии. Это лишь эхо стенаний по моей одинокой потерянной душе. Сейчас ангелы никогда уже ко мне не придут. Лишилась ли я своего положения? Я ни на что не обращаю внимания, кроме этой раздирающей на части, колющей, грызущей боли, этого беспокойного, неестественного дрожания тела, и этого злобного копания безумного хирурга в открытой ране моей души.
    Мне так нестерпимо, нестерпимо холодно. И еще я не могу вынести вида этой комнаты. Питер лежит беспомощно на диване. Он неотступно следит за мной. Словно боится, что его могут застигнуть врасплох. Это похоже на те времена, когда у нас был порошок. Хотя мы знали, что принимаем его, и предлагали его друг другу открыто, всегда когда мы принимали его в одиночку, мы боялись, чтобы другой не узнал.
    Я думаю, у него есть что-то, и он хочет спрятать это подальше, и пытается выпроводить меня из комнаты, так чтобы я не узнала, куда он это положит.
    Ну а мне наплевать. Мне неинтересны его частные дела. Я выйду и дам ему шанс. Я спрячу эту книгу в магической комнате, если у меня хватит сил добраться туда. Старик может быть в состоянии дать мне какой-то эликсир. Я не возражаю, если он убьет мое тело; если бы мой дух был свободен, я смогла бы выполнить мое предназначение...
    Как только я захлопнула книгу, я услыхала ответный хлопок. Это должно быть дверь, и старик вошел в нее. У него дивный свет в глазах, и он окрашивает в цвета радуги весь мир. Я понимаю, что мое испытание закончено. Он стоит, улыбаясь, и указывает вниз. Я думаю, что он хочет, чтобы я вернулась в бильярдную комнату. Наверное, там кто-то ждет меня; кто-то, кто заберет меня прочь исполнить мое предназначение. Я понимаю сейчас, что я приняла за хлопок, или за закрывающуюся дверь. На самом деле обе эти вещи случились в мистическом смысле; и теперь я осознаю, кто этот старик на самом деле, и что он - отец Мессии...

    ГЛАВА VII
    ПОСЛЕДНЕЕ ПОГРУЖЕНИЕ

    Воскресенье
    Церковные колокола подсказали мне, какой сегодня день. Я прошла через другое ужасное испытание. Не знаю, сколько времени пролетело с тех пор, как я спустилась из северной башни. Этот шум оказался на самом деле выстрелом. Я нашла Питера лежащим на полу с пистолетом у бока, и кровь струилась из раны в его груди.
    Я немедленно поняла, что мне придется делать. Послать за доктором было невозможно. Скандал с самоубийством мог сделать жизнь здесь невыносимой после того, как выяснят, что это произошло из-за порошка. Бремя должно было лечь на мои плечи. Я обязана выходить моего мальчика и вернуть его к жизни.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:09 am автор Lara!

    Помню, что была слишком слаба, чтобы спуститься из северной башни. Я поднялась на балюстраду и закашлялась от удушья, и соскальзывала вниз, сидя, со ступеньки на ступеньку. И еще я была почти слепая. Мои глаза, казалось, ни на чем неспособны сфокусироваться.
    Но в то самое мгновение, когда я увидела, что произошло, моя сила вернулась ко мне, по крайней мере не физическая, а сила природы. Она струилась сквозь меня, как ветер дует через тонкую изодранную занавеску.
    Патроны были очень старыми, и порох судя по всему потерял свою силу; пуля отскочила от его грудной кости и скользнула вдоль ребер. На самом деле рана была пустяковая; но он был так слаб, что мог умереть от потери крови. Я достала немного воды, промыла раны, и забинтовала их так хорошо, как только смогла. Когда пришел официант, я послала его за необходимыми лекарствами к аптекарю, и за диетической едой. Впервые я радовалась тому, что была война. Мой опыт работы в Красном Кресте устранил все проблемы.
    У него был небольшой жар, соответственно его сильной слабости, и периодически возникал бред. Одержимость этой поэмой все еще захватывала его. Пока я перевязывала раны, он прошептал слабо и полусонно:
    - Это Она, она, что отыскала меня
    В морфяной медовый месяц;
    Шелком и сталью меня сковала,
    Погрузив с головой в ядовитое молоко,
    Ее руки даже сейчас сжимают меня,
    Удушая до потери сознания.
    - Да, - сказала я, - но я твоя жена, которая любит тебя и собирается ухаживать за тобой во время этой беды, и мы будем жить счастливо после этого во веки веков.
    Он улыбнулся слабой и прелестной улыбкой, и задремал...
    Среда
    Теперь я считаю дни. Наступило бабье лето. Природа изумительна. Я выхожу на небольшие прогулки, когда Питер спит.
    Пятница
    Трудностей не было никаких, в противном случае мне бы пришлось вызвать доктора не считаясь с риском. Меня беспокоит только, что по мере того, как рана заживает, галлюцинации с манией преследования начинают возвращаться. Я сейчас понимаю, насколько я сама была одержима бредом величия, и как мое желание стать матерью определило его форму.
    Но было ли заблуждением то, что я постоянно думала о Бэзиле? Я, казалось, слышала его голос, говорящий, что я исцелена с того самого момента, как забыла о себе, обратившись к моей любови к Питеру; в труд по возвращению его к жизни.
    И сейчас, когда я перестала смотреть и чувствовать для себя, я стала способна видеть и чувствовать его с абсолютной ясностью. Теперь нет ни малейшей возможности ошибки.
    Все это время он был в состоянии смутно осознавать, что скатывается по темному склону в сумасшествие. Он смешивал свое падение с мыслями обо мне. Он начал идентифицировать меня с фантомом убийственного безумия, который, по его признанию, должен уничтожить его. Призрак беды постоянно вставал перед его лицом; и он начинал повторять жалобно озадаченным голосом, сосредоточив на мне свой взгляд:
    - Знаешь теперь отчего ее глаза
    Так страшно сверкают, разглядывая
    Ужасы и мерзости
    Раскрывающиеся, точно грязные цветы?
    Смех, схоронивший покой,
    Агония за решеткой печали,
    Смерть, лишенная мира,
    Не само безумие ли она?
    Снова и снова он повторял это, и вновь я говорила ему ответ. Я, разумеется, была воплощением соблазнительницы, ангела разрушения. Но это было кошмаром. Я проснулась, и он должен проснуться.
    Но он видел не столько меня, сколько свой идеал, как-то связанный со мной, запекшийся словно кровь в форме моего тела. Мои слова не имели значения - его навязчивая идея становилась все сильнее по мере того, как возвращалась его физическая сила.
    - Она поджидает меня, лениво поглядывая,
    Пока луна убивает луну;
    Луна ее триумфа близится;
    Скоро она пожрет меня целиком.
    Ритм этой поэмы все еще в моей собственной крови; но казалось, что он перестал на меня действовать. Я забыла острую личную обиду из-за предыдущей части. Я даже не могла больше вспомнить отдельные строчки. Я была полностью захвачена последними двумя строфами, где тема столь неожиданно менялась.
    Я начала осознавать, что именно моя гувернантка имела обыкновение называть Weltshmertz; вселенская печаль, там где "Творение стенает и мучается до сих пор".
    Я поняла желание Бэзила - мы должны были предпринять этот ужасающий эксперимент, который довел нас до такой крайности. Мое безумие стало следствием эгоистического тщеславия. Я не была избрана для уникального предназначения. Реализация моего собственного страдания привела меня к заключению, что все остальные находятся в той же лодке. Я смогла даже узреть фальшивую ноту презрения поэта к тем, кто не ощутил величественности своего собственного ужаса.
    - И Вы, Вы - чистоплюи пуритане и прочие,
    Кто не познал изнуряющей тяги к морфину,
    Вопите от презрения, если я назову вас братьями,
    Кривите губу, глядя на ярость маньяка,
    Глупцы, семь раз обманутые,
    Вам она не знакома? Ладно!
    Ей и улыбнуться не надо, чтобы
    Разорить вас ко всем чертям!
    Гордыня Сатаны, в глубине проклятия, сокрушилась, когда он осознал, что остальные находятся в том же бедственном положении - и не претерпев таких извращенных страданий для достижения подобного состояния. Он постигает истину, лишь когда полностью развоплощается в последней строфе.
    - Морфий всего лишь искра
    От того векового огня.
    Она же единое солнце -
    Прообраз всех желаний!
    Все, чем бы вы были, вы есть -
    И в этом венец страстного стремления.
    Вы рабы звезды Полынь.
    Разум, если осмыслить - безумие
    Чувство, на поверку - боль.
    Каким блаженством было бы в сем усомниться!
    Жизнь - физическая мука, болезнь ума;
    И смерть - из нее не выход!
    Я вижу, что все чувства, хотя это может показаться до какой-то степени случайностью, основаны на боли, потому что она подразумевает двойственность и несовершенство; и природа мысли какого угодно рода должна в конечном счете быть безумием, потому что она выражает отношения между вещами, и никогда вещи в самих себе.
    Мне стало очевидно, что скорбь Вселенной вызвана желанием манифестации, и что смерть не может сделать больше, чем подавить одну форму существования в предпочтение другой. Разумеется, impasse (бесстрастно - франц.) совершенно. И кажется нет никакого решения проблемы. Это порочный круг.
    В то же самое время, благодаря молчаливому согласию с реальностью, безумная настойчивость в индивидуальной муке притуплена. Сопереживание со вселенским страданием влечет человека к безмятежности определенного мрачного и унылого рода. Оно не указывает нам пути к бегству, если таковые и есть, но делает идею бегства хотя бы гипотетически возможной. До тех пор, пока человек пытается в одиночку выбраться из горящего театра во имя собственного спасения, возникает паника, при которой согласованные действия невозможны. "Каждый сам за себя и пусть дьявол возьмет проигравшего", - это утверждение не способствует достижению победы. Оно даже не обеспечивает безопасность любого другого человека.
    Как быстро я восстановила свое здоровье, когда была, казалось, вынуждена совершенно о нем забыть!
    Питер все еще отчаянно стремится спасти себя. "Тот, кто любил свою жизнь, потеряет ее". Я должна посвятить мои волшебно возрожденные способности его спасению. Только вот не знаю, с какого края взяться.
    Если бы Бэзил был здесь. Он может знать. Он разработал технику. Все, что я могу - это любить и слепо трудиться. Помимо прочего, здесь должны находиться ангелы, наблюдающие за ним из некоторого измерения, которое я не пытаюсь понять. Почему бы им не опекать и его?
    Я всего лишь глупая девочка-подросток, и не заслуживаю ничего иного, кроме как быть выброшенной в корзину для ненужных бумаг. Он - шикарный мужчина со славным боевым прошлым и безграничными перспективами. Не так-то просто увлечь его в преисподню; и они должны знать это.
    Я больше не буду напрягать свою глупую головку на этот счет, я буду любить и надеяться.
    26 Октября
    На долгое время я забыла о своем дневнике. Я была слишком занята Питером. Моя память пугающе плоха. Я похоже не в состоянии сосредоточиться на определенных вещах. Питер окреп. Сейчас он в довольно неплохой форме, берет меня на прогулки, и этим утром учил стрелять фазанов. Это страшно возбуждает. Я действительно подстрелила одного, в самый же первый день. Я наняла одного человека, его жену и дочь, чтобы они приходили и готовили для нас, так что на самом деле мы живем в комфорте (в деревенском смысле этого слова). Я не могла никого вызвать, пока Питер бредил.
    Официант из таверны - швейцарец. Он держал свой рот на замке; и я пришла к выводу, что у него нет желания встречаться с полицией.
    Я не могу вспомнить, когда Питеру стало лучше: душевно, я имею в виду. Знаю, что я обязана была вести этот дневник должным образом, но как только ему стало лучше, он стал занимать все больше и больше моего времени, и потом мне приходилось сделать так много, чтобы все в доме было в порядке, когда он будет в состоянии подняться.
    Я до сих пор не помню, как именно все произошло; но я верю, что улучшение наступило, когда была забыта поэма. Он начал говорить естественно о самых обыкновенных делах. Он был ужасно слаб и разбит, и это пугало его. Он выглядел как обычный выздоравливающий, и признаки возвращения интереса к мирским вещам свидетельствовали об этом. Я перестала быть для него символом. Я была просто его нянькой.
    На какую-то часть времени, он вообще забыл, кто я такая.
    Он снова мысленно вернулся в армейский госпиталь, в те времена, когда они подрезали ему крылья.
    Наш медовый месяц и его последствия расплылись в памяти Питера чернильным пятном. Я не могу сказать, как много он помнит. Иногда он говорит такие вещи, которые заставляют меня думать, что он помнит довольно много.
    И затем опять, другие высказывания наводят меня на мысль, что он даже не помнит, что я его жена. Этим утром, например, он заявил: "Я должен отправиться в Лондон, разузнать насчет акта распоряжения имуществом, который я сделаю на тот случай, если когда-нибудь женюсь".
    Не прошло и получаса, как он сослался на происшествие из нашей жизни на Капри. Я стараюсь не противоречить ему и не тревожить его расспросами, но очень трудно иногда понять, что делать. Я сама забыла так много всего.
    "Как мы вообще туда попали?" И затем, "Где Алиса?" Этот вопрос продолжал неожиданно возникать все время, и я по-прежнему не могла вспомнить ни одну близкую ему или просто знакомую девушку с этим именем.
    Я забыла об этом дневнике - случайно нашла его и немедленно начала читать, чтобы освежить свою память.
    Большую часть моих записей невозможно прочесть. Я гадала и гадала, прежде чем расшифровала отдельные буквы. И затем, когда я складывала буквы в слова, они оказывались настолько бессмысленными! Я не могла поверить, что все это случилось со мной. Что-то из произошедшего возвращалось медленно; любопытно, но самые необязательные вещи всплывали первыми.
    Я была ошеломлена, когда узнала, что Мэйбел Блэк умерла. Я написала ей письмо только вчера. Бедняжка!
    И еще то, что касается доктора МакКолла. Я могу с относительной уверенностью поклясться, что этого никогда не случалось. Хотя, судя по всему, это правда; я нашла обрезки платья в пачках голубого "Честерфильда", изжеванные до кашицы...
    27 Октября
    Мы снова стреляли; но было холодно и сыро. Ни один из нас не был особенно увлечен охотой, и мы были слишком утомлены, чтобы активно двигаться. Питер ничего не говорил, но все это время я чувствовала, насколько ему тошно. Мы так опустошены! Этим днем я обнаружила ту самую статью Зивекинга. Он говорит о том, что ощущаешь, когда идешь по земле после полета.
    "Человек испытывает безгранично неприятное ощущение от того, что снова сброшен на землю - и спотыкается даже о самые ничтожные травинки!"
    Мы жили так долго в потрясающем темпе, что иная жизнь стала нам нестерпима.
    Я больше не чувствую никакой физической потребности в наркотиках. Как раз наоборот, я чувствую замечательную физическую бодрость из-за того, что стала свободной. И еще одна удивительная вещь - возвращение нормального аппетита. Мы ели по пять раз в день, один за сорок человек, вместо сорока человек за одного у Вордсворта. Мы мучили себя голодом в течение многих месяцев и старались наверстать упущенное. И самое восхитительное ощущение заключалось в возрождении земной человеческой любви. Весна вернулась на землю!
    Однако даже это не приносило полного удовлетворения. Интервалы между эмоциями у человека ужасающе долги. Я думаю, что наркотики подчеркивают одни вещи; а другие, более важные, они погружают в тень.
    Я представляю, что очень тяжело по своей воле расстаться с медовым месяцем и вернуться к обыкновенной жизни. Меня всегда интересовало, как себя чувствует поэт, когда он не поглощен экстазом вдохновения. Вот почему столь многие бросались в омут наслаждений, стремясь выбраться из тени.
    Теперь я могу посмотреть правде в лицо. Мы едва спаслись. Мы выбрались из трясины во многом благодаря везению, нежели благоприятному приговору. Но если бы не везение, я не уверена, что нам представился бы еще один шанс. Разумеется, исходя из сложившихся обстоятельств, все это не подлежит обсуждению. От нашего везения могло ничего не остаться, потому что преподанный нам урок был очень жесток.
    30 Октября
    Дело в том, что мы еще слишком молоды. Мы не задумывались об очевидном. Конечно, нам до смерти наскучило пребывание здесь - листопад , туман, поднимающийся с озера, и окутывающий дом как при газовой атаке. Нам надо поехать в Лондон, посетить театры, и встретиться с несколькими людьми из числа старых знакомых. Я обязательно должна была повидать Мейзи Джекобс, и сказать, как я благодарна ей.
    Забавно, я не вспомнить, за что же я должна быть ей благодарна. Но к счастью, все это есть в дневнике.
    Питер с каждым днем становится все более молчаливым и мрачным, ровно как и погода. У него, похоже, что-то на уме. Я надеюсь, что он мне скажет, в чем тут дело...
    Он оживился за обедом. "Давай-ка отправимся завтра в город, Лу, - предложил он. - Просто возьмем небольшие сумки. Нам не обязательно отсутствовать больше двух или трех дней. То, что нам нужно, так это несколько приличных обедов в ресторане, посещение нескольких представлений, и, возможно, мы соберем компанию, чтобы немного встряхнуться. И, кроме того, охота весьма недурна этой осенью".
    31 Октября
    До нас дошло только, когда мы сели в поезд, что у нас нет возможности отправиться в "Савой", не имея никакой подходящей одежды. Питер полагал, что будет забавно прошвырнуться в то самое местечко на Грик-Стрит.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:11 am автор Lara!

    Разумеется, будет потрясающе посмотреть на случившееся с новой точки зрения. Он доставит туда сумки, пока я приглашу на обед пару приятных людей. Мы должны дать небольшой обед, чтобы отметить наше прибытие.
    Вот наконец-то и Лондон. Я запираю дневник в мой дорожный несессер...
    Затем - я понимаю бесстыдство моего поведения, но это у меня в природе... Первый адрес, который я назвала таксисту, был адрес МакКолла. Он выглядел шокированным, когда ему сказали, что я пришла.
    - Мой дорогая Леди Пендрагон, - почти прокричал он торопливо. - Я знаю, что вы меня простите. Я ужасно занят этим днем.
    (В его гостиной не было ни души.)
    - Если вы позволите, я осмелюсь предположить, что вы пришли именно за этим, и я надеюсь, что вы придете и навестите меня вскоре снова. Всегда к вашим услугам, Леди Пендрагон.
    Пока МакКолл говорил, он наполовину опорожнил десятиграммовую бутылочку в клочок бумаги, скрутил его как бакалейщик, сунул почти грубо в мою руку, и, кланяясь, выставил меня, тараторя без умолку, на улицу.
    Я впала в полуобморочное состояние. Такси все еще ждало меня. Я позвала его, и поехала к "Мадам Даубиньяк". Не знаю почему, но я чувствовала, что мне необходимо лечение. Я вся дрожала с головы до ног. Мне стало еще хуже, когда я вошла: насколько я могла видеть, мадам была столь же шокирована, как и МакКолл.
    Затем я оказалась напротив зеркала. Как же так получилось, что за все эти месяцы, глядя на себя, я никогда не видела то, что посторонние замечают мгновенно?
    Господи Боже! Это слишком ужасно, чтобы об этом рассказывать. Мое лицо осунулось, оно стало изможденным, бледным и сморщенным. Я выглядела на шестьдесят. Ну да какая мне забота? У меня есть три великолепных понюшки!
    Мадам нарядила меня так хорошо, как только смогла. Теперь я выглядела гораздо лучше и чувствовала себя превосходно.
    Питера не было, когда я добралась до Грик-Стрит; так что я открыла мой дорожный несессер, записала все это, и сделала несколько понюшек. Единственным источником наших бед в прошлом была наша собственная глупость. Мы не предприняли обычных предосторожностей. На этот раз мы будем настороже...
    Питер вернулся вне себя от ярости. Его уличного торговца арестовали. И я пришла на помощь.
    "Мы отправимся на обед и прокутим всю ночь напролет".
    6 Ноября
    Мы договорились о постоянном обеспечении; но дьявольская штука состоит в том, что этот порошок больше не работает. Он вызвал бессонницу, и тому подобное, как обычно, но больше не приносит веселья. Мы перепробовали все виды развлечений. Никакого толка. Быть с героином просто означает притупить боль, которую вызывает его отсутствие. Лучше я объяснить не смогу. И что же нам теперь делать?
    (В этом дневнике есть еще три записи; но они неразборчивы, не читаются даже по догадке. Единственные слова, поддавшиеся дешифровке - "сон" в начале первой записи; имя "Бэзил" во второй; и слово "яд" в третьей).

    КНИГА ТРЕТЬЯ
    ЧИСТИЛИЩЕ

    (Примечание: Аббатство Телема в "Телипиле" - реально существующее место. Оно, его обычаи и члены, а также окружающий пейзаж аккуратно описаны. Обучение, дающееся там, подходит для всех видов духовных кризисов, и служит для открытия и развития "Истинной Воли" любой личности. Тех, кто заинтересуется этой темой, приглашаем связаться с автором этой книги).

    ГЛАВА I
    ЦАРЬ ЛЕСТРИГОНОВ ВМЕШИВАЕТСЯ

    Неужели прошло всего три месяца; а кажется, будто целая жизнь. Сейчас моя память в полном порядке, и я припоминаю с каждым днем все больше подробностей прошлого. Пишу этот отчет о трех прошедших месяцах, отчасти потому что мой лучший друг подсказал мне, что память окрепнет, если я буду упражнять ее, занося все произошедшее регулярно в дневник. И знаете что, даже месяц назад я был еще не в состоянии припомнить хоть что-нибудь относительно некоторых периодов моей жизни.
    Мой друг говорит мне, что моя память отказывает частично потому, что милосердная природа желает сокрыть от нас вещи, способные причинить нам боль. Паучье кружево защитной забывчивости занавешивает отверстие пещеры, скрывающей обглоданный череп и кровавые кости наших неудач.
    - Но величайшие из людей, - говорит Царь Лестригонов, - это те, кто не желает, чтобы с ними обращались как с плаксивыми детьми, это те, кто настаивают на встрече с реальностью лицом к лицу во всех ее формах, и безжалостно срывают бинты со своих собственных ран.
    Но мне стоила тяжелых раздумий запись происшествия за обедом в "Глицинии", когда Лу и я приняли решение покончить счеты с жизнью.
    За неделю с небольшим до того мне удалось раздобыть у апекаря немного синильной кислоты. Столько времени понадобилось нам, чтобы решиться выйти, и выпив достаточно для храбрости, совершить погружение.
    Некий инстинкт удержал нас от ухода из жизни в месте, подобном тем номерам на Грик-Стрит. Когда чувство морали исчезает, остается все же некий расовый инстинкт в мужчинах и женщинах благородного происхождения, который велит им умереть с достоинством, как Макбету или Бруту.
    Я убежден, что только это вытащило нас из грязной постели, где мы лежали без движения неделями, погруженные в состояние между сном и явью.
    Поребовалось гигантское усилие, чтобы я смог встать, кое-как одеться, выйти и побриться. Ничто иное, как возбуждение при мысли о смерти, позволило мне все это проделать. Я встречал похожие ситуации на войне; и масса других мужчин помимо меня тоже.
    Казалось, будто душа устала от тела, и радуется шансу порвать с ним раз и навсегда. Но она желает принести себя в жертву прилично, в полете или атаке. Скотская смерть в канаве ей претит. Я уверен, что ничто менее значительное не вырвало бы нас из этого смрадного ступора.
    Для начала мы выпили шампанского, а уже потом направились неверной походкой по незнакомым улицам. В людской толчее было все же что-то привлекательное. На мгновение нам стало жаль ее покидать. Все равно мы уже покинули ее очень давно во всех разумных смыслах этого слова. К представителям человеческого рода мы моли быть отнесены разве что статистиками, и больше никем. Мы никогда не вернемся в их среду. И даже загубив себя, мы находили людское мессиво отталкивающе презренным, и были согласны углубить пропасть между ими и нами. Ради чего сохранять сходство с этими никчемными насекомыми? Даже их счастье, такое слабоумно мелкое, было нам отвратительно.
    Мы заметили, что наше появление в "Глицинии" вызвало шок у посетителей. Мэтрдотель протиснулся к нам и сделал несколько участливых замечаний насчет нашего долгого отсутствия. Я объяснил ему, что мы оба болели; и тогда вмешалась Лу, произнеся глухим голосом:
    - Нам обязательно станет лучше сегодня вечером.
    Ее слова прозвучали настолько зловеще, что человек почти отскочил. На миг я испугался, что все будет испорчено, но мне удалось выйти из положения с помощью какой-то глупой шутки. Как бы то ни было, я мог заметить, что он очень смутился и был рад отойти от нашего столика.
    Мы заказали чудесный обед; но съесть, конечно, ничего не смогли. Издевательский вид всех этих дорогих блюд, которые подавали одно за другим и уносили нетронутыми сперва нас раздражал, потом начал забавлять. Я смутно припомнил нечто из истории поминальных трапез. Выглядит исключительно уместным отправиться на тот свет в таком состоянии.
    А верно то, что мы принимали участие в некой жутковатой церемонии из тех, что так волновали древних египтян. Мне даже подумалось, что мы уже умерли, и что таким образом царство мертвых говорит нам "добро пожаловать" - предлагая блюда, которые мы уже не можем вкусить. И все-таки между нами и неведомым еще оставался акт испития пузырька, лежавшего в моем жилетном кармане.
    Мы приняли героин почти час назад и отвратительные симптомы абстиненции уже душили нас. Мы приняли столько, сколько способны были вынести наши организмы. Нам не хотелось принимать еще. Наше состояние так и не улучшилось, а природа уже приступила к удалению отравы из организма.
    Попадая внутрь, морфин и героин окисляются, и это образующиеся в результате яды, а не сам наркотик, ответственны за ужасающие эффекты. Таким образом тело начинает избавляться от этих продуктов через выделения; поэтому у вас текут сопли; вы долго и зловонно потеете; появляются запах и привкус, которые нельзя назвать даже неприятными, они попросту омерзительны в самом точном смысле этого слова: то есть отталкивают людей. Это столь же противно, сколь и нестерпимо. Можно облегчить состояние, почистив зубы или сходив в Турецкие бани, но энергии на подобные вещи не хватает, ее попросту нет.
    Но если вы примите свежую дозу наркотика, она временно пресекает попытки природы исторгнуть его. Вот почему и образуется порочный круг; и тревожные симптомы абстиненции - это всего лишь смрад зловонной пасти дракона, который уже изготовился вас терзать.
    А если вы решили вытерпеть до конца все гнусные симптомы, тогда демон вскорости примет более крутые меры.
    Лу более менее удалось объяснить в своем дневнике, какие именно. Впрочем, даже с помощью стихов невозможно описать, что это такое. Проблема холода, например. Читателю тотчас же представляется холод зимы. Если он немного путешествовал и обладает воображением, то может подумать об ознобе при лихорадке. Но ни то, ни другое не дают представления о холоде, вызванном абстиненцией.
    Один из наших стихотворцев, кто бы он ни был (в журнале не указана его фамилия), добился определенных успехов в доведении до читателя истины, то есть если, конечно, читатель с нею уже знаком. Не представляю, как она может поразить кого-то, кто никогда с ней не экспериментировал. Ведь она передает свой смысл, скажем, вопреки словам. Курьезное это дело - выразительность.
    Как описать, например, любовное приключение тому, кто не только не имел ничего похожего, но даже и не воображал? Все чего он добьется выразительностью, так это пробуждения у читателя впечатлений, основанных на собственном опыте последнего, которые в ином случае продолжили бы дремать. И только в понятиях этого опыта он сможет интерпретировать сказанное и написанное.
    Лам признался давеча, что он отказался от попыток передачи результатов своих исследований людям. Им нельзя доверить прочтение даже односложных слов, считает Царь Лестригонов, пускай они и получали высшие отметки по филологии в Оксфорде. Для примера, напиши он "Твори, что ты желаешь" кому-нибудь, и почта вернет ему письмо обратно с якобы написанным им "Делай, как хочешь".
    Каждый человек толкует и переводит все на язык собственного опыта. И если вы сказали нечто, что не абсолютно идентично точке зрения, существующей в мозгу другого человека, он либо поймет вас неправильно, либо не поймет вовсе.
    Посему я крайне подавлен обязательством, согласно которому Кинг Лам велел мне написать эту часть с откровенной целью проинструктировать человечество относительно методов преодоления страсти к наркотикам.
    Он честно признается, что не подходит для этой цели по той причине, что сам является слишком аномальной личностью. Он не доверяет даже мне, учитывая большое влияние с его стороны на мою жизнь и мысли.
    - Даже посредственности вроде вас, Сэр Питер, - сказал он мне на днях, - тусклой, как вы, нельзя доверять, если она находится в соседстве со мной. Ваш мозг бессознательно поглощает частицы моей атмосферы. И прежде чем вы поймете, где находитесь, вместо выражения самого себя - вы приметесь повторять за мной, обесценивая те слова премудрости, что время от времени слетают с моих изысканных уст.
    Когда-то я бы обиделся на подобное замечание. И если я не сделал этого теперь, это не потому что я утратил мужество, и не потому что я чувствую благодарность к человеку, который помог мне выстоять; причина в том, что я научился понимать, что он имеет в виду, когда так говорит. Он полностью истребил в себе понятие о себе самом. Он не признает за собой своих чудесных качеств, и не пеняет себе за свои слабости - он превозмог и то, и другое. И поэтому он говорит серьезнейшие вещи языком иронии и абсурда. И когда тон его речи серьезен, его слова попросту подчеркивают то громадное чувство юмора, которое, по его собственному признанию, не дает ему сойти с ума от ужаса при виде того, в какой бардак загнало себя человечество. В точности как Римская Империя начала рушиться, когда сделалась мировой, и настолько огромной, что индивидуальный ум оказался не в силах охватить поставленные ею проблемы; так и сегодня распространение вульгарного образования и разработка более удобных средств передвижения опередили возможности наилучших умов. Увеличение познаний вынудило мыслителя специализироваться, сосредоточиться на узких вещах, результатом чего явилось повальная неспособность управляться с цивилизацией в целом.
    Мы играем партию в шахматы, в которой никто не видит дальше двух-трех клеток, и поэтому какой-либо последовательный план становится невозможен.
    Царь Лестригонов как раз и старается воспитать некоторое число избранных людей, способных действовать как мозг мира, находящегося в состоянии умственного коллапса. Он обучает их как соотносить факты путем высшего синтеза. Эта идея его старого наставника, профессора Генри Модсли, с которым они вместе изучали состояние умственного помешательства. Придерживался сходных взглядов и Герберт Спенсер. Но Царь Лестригонов как раз первый, кто отважился предпринять практическую попытку воплощения данной концепции на практике.
    Я кажется далеко отклонился от описания нашей прощальной трапезы; но мой ум все еще не в состоянии как следует сосредоточиться. Героин и кокаин позволяют достигать высокой степени концентрации искусственным путем, и за это приходится расплачиваться длительными периодами, когда нельзя мысленно сосредоточиться ни на каком предмете вообще. Мне гораздо лучше, чем было раньше, но подчас мне не хватает терпения. Томительное это дело укреплять себя биологическим путем, отлично зная, что хватит одной дозы героина или даже морфина, чтобы мгновенно сравняться с величайшими умами в мире.
    Итак, мы решили принять вместе с кофе синильную кислоту. Вовсе не думаю, что нас пугала смерть; жизнь стала бесконечно утомительной сменой периодов стимуляций, которые плохо стимулируют, и депрессий, которые ничего не подавляют.
    Не зачем было продолжать. Попросту не стоило. С другой стороны мысль об усилии, необходимом, чтобы остановиться, также вызывала некоторое колебание. Мы чувствовали, что даже уход из жизни требует затрат энергии. Мы попытались запастись ею, выпив для храбрости, и нам слегка удалось пробудить некоторую веселость. Мы ни на секунду не сомневались в выполнении нашей программы.
    Официант подал два Peches Melba; и едва он отошел, как перед нашим столиком вырос Царь Лестригонов.
    - Твори, что ты желаешь да будет то Законом, - донесся его спокойный голос.
    Внезапный прилив злобы залил мое лицо.
    - Мы это и делали, - отвечал я с какой-то гневной горечью, - и я полагаю, великий психолог видит, что из этого получилось.
    Он печально покачал головой и уселся без приглашения в кресло напротив.
    - Боюсь, что не видит, - вымолвил он. - Я объясню, что имею в виду при более удобном случае. Я вижу, вам хочется избавиться от меня, однако я знаю, что вы не откажете в помощи человеку, когда он оказался в беде, подобно мне.
    Лу тотчас стала само сочувствие и нежность, и даже в моем тогдашнем состоянии от меня не укрылось вялое шевеление ненависти к ним обоим. Дело в том, что само присутствие этого человека действовало как могучий стимулятор.
    - Это сущая мелочь, - произнес он, странно улыбаясь, - всего лишь маленькое литературное затруднение, в котором я оказался. Я все еще надеюсь, что вы не забыли поэму, врученную мною вам для прочтения не так давно.





    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:13 am автор Lara!

    Несмотря на высокомерно-легкомысленный тон, за его словами угадывался серьезный подтекст, и он то и дело приковывал наше внимание.
    Лу кивнула почти непринужденно; но от меня не ускользнуло, что не только в мое, но и в ее сердце вонзилась стрела, заряженная жгучим ядом. Слова Царя напомнили об ужасных днях в Барли Грандж, и даже Бездонная Яма Небытия, в которую мы с тех пор провалились, выглядела менее зловещей, чем озеро огня, в котором мы побывали.
    Слова поэмы звенели в моем мозгу обрывками гимна навеки проклятых.
    Поставив локти на стол и зажав голову меж ладоней, он напряженно всматривался в нас какое-то время.
    - Я хочу использовать цитаты из поэмы в одной вещи, которую сейчас сочиняю, - объяснил он, - и не могли бы вы подсказать мне последнюю строчку?
    Лу ответила механически, так, словно бы он надавил на кнопку:
    - И Смерть из нее не выход!
    - Благодарю вас, - сказал он. - Вы оказали мне преогромную помощь тем, что не забыли и смогли вспомнить.
    Нечто в его голосе живо тронуло мое воображение. Его глаза прожгли меня насквозь. Я задумался, так уж ли безосновательны слухи о дьявольских способностях этого человека.
    Не предугадал ли он причину нашего появления в кафе? Я был абсолютно уверен, что ему все об этом известно, хотя это было и невозможно - для простого смертного.
    - Странная это теория, насчет смерти, - прервал он молчание. - Мне кажется в ней что-то есть. Было бы и в самом деле слишком просто, если бы таким легким способом можно было выбраться из всех наших бед. Лично мне всегда казалось, что ничто не бывает уничтожено до конца. Проблемы жизни в действительности составлены запутанно, с целью сбить с толку, как шахматная задача. Мы не можем по-настоящему развязать тугой узел без помощи четвертого измерения; но мы можем и ослабить запутанные части, опустив веревку в воду - и тому подобное, - добавил он почти зловеще тягостным тоном.
    Я знал, на что он намекает.
    - Очень даже может статься, что, - продолжил Царь, - и загадки жизни, которые мы не сумели разгадать, все равно остаются с нами. Раньше или позже мы с ними справимся, и представляется обоснованным предположить, что проблемы жизни должно решать пока ты жив, то есть пока в нашем распоряжении есть аппарат, в котором они происходят. После смерти может открыться, что проблемы остались, однако мы теперь бессильны и не можем с ними справиться. Доводилось ли вам встречать кого-либо, кто неразумно принимает наркотики? Допустим, что нет. Тогда, поверьте мне на слово, эти люди попадают в состояние, которое во многом похоже на смерть. И самое трагическое заключается в следующем: они начали прибегать к наркотикам, потому что жизнь той или иною своей гранью им опостылела. Ну и каков же результат? Наркотики нимало не ослабили однообразие их жизни, или чем там еще они были недовольны, однако теперь они попали в состояние очень похожее на смерть, в котором они немощны, чтобы бороться. Нет, мы должны победить жизнь, прожив ее сполна, и только тогда мы можем отправляться на свидание со смертью, сохранив лицо. Только тогда мы встретим это приключение также смело, как и все предыдущие.
    Личность говорившего излучала энергию. Даже короткий контакт с его разумом успел уничтожить то течение мысли, которым были одержимы наши умы. И все же было страшно больно, когда тебя отрывают от навязчивой идеи, которая представляется тебе неизбежным заключением череды мыслей и поступков, охватывающих столь длительный отрезок времени.
    Я могу представить, что испытывает человек, помилованный у подножия эшафота, будучи лишенный логического окончания своей жизни.
    "Трусы умирают много раз, прежде чем умереть". И тем, кто решился, будь то по своей воле или ей вопреки, положить конец своим жизням, должно претить любое вмешательство со стороны. Ведь воля к смерти, как учит нас Шопенгауэр, свойственна всем нам в той же мере, что и воля к жизни.
    Мне памятны мои окопные товарищи, боявшиеся отправки в тыл; они предпочитали пережить все сразу, без временной передышки. Жизнь перестала казаться им драгоценностью. Они привыкли смотреть смерти в лицо, и заразились страхом жизни, близнецом того самого страха перед смертью, одолевавшего их ранее. Жизнь стала для них чем-то неведомым, неопределенным, полным ужаса.
    Свирепая и горячая волна раздражения окатила меня, точно приступ лихорадки.
    - К черту этого типа, - пробормотал я. - Почему он постоянно встревает?
    И тут я увидел, что Лу вынула пузырек из моего жилетного кармана и вручила его Царю Лестригонов.
    - По-моему, вы правы, Бэзил,- сказала она, - но если вы отнимете у нас этот пузырек, вся ответственность ложится на вас.
    - Не рассчитываете ли вы этим меня испугать? - ответил Лам с улыбкой, вставая. Он бросил пузырек на пол и умышленно раздавил его каблуком.
    - Итак, - заявил Царь Лестригонов, снова садясь, - давайте перейдем к делу.
    Синильные испарения клубились над столиком.
    - Цианистоводородная кислота, - отметил Лам, - является превосходной добавкой, когда поступает в организм в таком разбавленном виде, однако прием ее в больших дозах - безусловное злоупотребление.
    Этот человек несомненно имел склонность, именуемую женщинами "пилить", повторяя одно и тоже. Он постоянно употреблял словечко "злоупотребление", точно оно было его оружием.
    Мы оба поморщились.
    - Признаете ли вы меня, - продолжал Царь, - лицом ответственным за ваше вызволение из этой неприятности?
    Что нам еще оставалось делать. Разумеется, это противоречило нашим желаниям. Как бы то ни было, я пробурчал что-то вроде "благодарю покорно".
    - Нечего болтать вздор, - парировал Бэзил сурово. - Это мое дело, помогать людям осуществлять их стремления. Благодарность исходит от меня. Я хочу, чтобы вам стало ясно с самого начала, что вы помогаете мне оправдывать мое собственное существование, позволяя мне делать то, что я могу, дабы распутать этот клубок. Но мои условия таковы, что вы должны честно предоставить мне шанс, исполняя то, что я говорю.
    Он не стал дожидаться даже молчаливого с нашей стороны согласия.
    - Ваши нервы слегка возбуждены, - продолжил Лам. - Депрессия лишь разновидность возбуждения. Она означает отклонение от привычного тонуса. А посему, когда вы покончите с вашим кофе, я тоже выпью чашечку. Мы заедем ко мне в студию и посмотрим, чем нам могут помочь кое-какие пилюли. Кстати, где вы обитаете?
    Мы рассказали, что вернулись на нашу старую квартиру на Грик-Стрит.
    - Едва ли такое соседство можно считать целительным, - заметил Бэзиль. - Мне думается, мы должны отпраздновать событие, погуляв как следует в моей студии, а завтра поутру мы подыщем вам достойные апартаменты.
    Я вдруг вспомнил, что весь наш запас героина остался на Грик Стрит.
    - Знаете что, Лам, - вымолвил я с запинкой. - Мне стыдно признаться, но мы в самом деле не можем без Г. Мы пытались, но лишь один раз нам это удалось, и по всей вероятности мы не сможем перенести это еще раз.
    - Ничего позорного, голубчик, - отвечал наш врачеватель. - Ведь вы же не можете оказаться от пищи. Это не повод для того, чтобы прекращать. Все, о чем я прошу вас - впредь делайте это разумно.
    - Так вы не отсекаете нас от него? - вмешалась Лу.
    - Конечно нет, с какой стати? Принимайте сколько хотите, когда хотите и как хотите. Это не мое дело. Мое дело удалить потребность. Вы говорите, что вам удалось излечить себя, но это неправда. Вы только отрезали себя от наркотика; потребность же осталась. И как только подвернется подходящий случай возобновить, вы начнете снова. Очень может быть, что в действительности вы сами этот удобный случай и придумаете.
    Это был воистину сверхъестественный человек. Скажу правду - мне было отвратительно получать удары вот так, когда их не ожидаешь. Однако Лу воспринимала все это иначе. Она была рада, что ее понимали так точно. Она аплодировала. Я был изумлен. Впервые за долгие месяцы я наблюдал, как она делает хоть какие-то движения, не считая самых необходимых.
    - Вы абсолютно правы, - сказала Лу. - Мы ничего об этом друг другу не говорили, и я не имела ни малейшего сколько-нибудь сознательного намерения делать то, что я сделала. Тем не менее, едва очутившись в Лондоне, я направилась туда, где наверняка могла раздобыть героин. И когда я вернулась, то выяснила, что и Питер изо всех сил стремится найти человека, который раньше продавал ему кокаин. Уверяю вас, все это было непреднамеренно.
    - Именно в этом вся беда, - откликнулся Лам. - Потребность водит вас за нос и препятствует реализации вашей воли. Помню, однажды, когда сам экспериментировал с наркотиками, я начинал утро с намерением воздерживаться от приема целый день, и буквально через считанные часы после принятого решения, не признавая его, подыскивал любой повод, чтобы поскорей вернуться в студию. Я разоблачил себя сразу же, едва изучил некоторые трюки моего мозга. И вот я сидел и наблюдал за самим собой, подыскивающим оправдания, чтобы начать все сначала. Когда все это происходит, попадаешь в абсолютно патологическое положение, которое наводит на вопрос: "Буду или не буду я принимать наркотик?", - и становишься доволен собой, говоря "нет" так часто, что возникает искушение вознаградить себя, сказав "да" всего лишь раз. Я обещаю вам интересное времяпрепровождение, я буду улавливать ваши мысли и изобличать все ваши маленькие уловки. Я хочу, чтобы вы научились основам великой вещи, суть которой - в умении получать удовольствие от того самого приятного на свете занятия - от самонаблюдения. Вам придется искать забавные черты в наблюдении за особенностями недомогания, которое влечет за собой воздержание. Но я не хочу, чтобы вы и в этом переусердствовали. Когда недомогание становится настолько раздражающим, что вас это уже не может забавлять, тогда настает время принять малую дозу и отметить последствия. Между прочим, я надеюсь, что вы были послушной девочкой и вели свой магический дневник.
    Поразительно с какой радостью Лу подтвердила это.
    - Какая-то его часть очень подробна, - сказала она, - но как вы знаете, бывали дни и месяцы, когда я была не в силах не то что писать, но и шевелиться. Жизнь была непрерывной борьбой за возвращение в: - Лу замешкалась, подыскивая слово, и закончила вымученным смешком, - о, куда угодно.
    Царь Лестригонов мрачно кивнул. Мы допили наш кофе.
    - А теперь, - сказал он, - за дело, - и направился к выходу.
    Я чуть задержался, оплачивая счет. В воздухе сохранялся слабый запах горького миндаля. Это напомнило мне о том, какой финал мог бы быть у этого обеда, и я содрогнулся, как в малярийном пароксизме.
    Что же во мне произошло? Или я внезапно влюбился в жизнь, или мне просто открылся страх смерти?
    Когда мы вышли на свежий воздух, я понял, что это был страх смерти. Лам заставил меня это почувствовать. Наркотик убил во мне все чувства. И мой порыв покончить с собою не был так уже полностью негативен, как я думал. Это было позитивное стремление к смерти, которая, как я надеялся, утолит боль. Болезненное прикосновение жизни стало невыносимым, и только влияние Царя Лестригонов укрепило меня, заставило встретить жизнь лицом к лицу и, что бы ни было впереди, одолеть ее.
    Я не боялся смерти не больше, чем раньше, когда летал на фронте. Я вовсе не был против смерти, но я хотел умереть сражаясь.
    Лу довольно живо беседовала с Бэзилом на крыльце ресторана, в ожидании такси. И я осознал также свою любовь к ней настолько, что готов сражаться и за ее выздоровление, осознал также и то, что я поступил как мерзавец, утащив ее с собою на дно. Теперь я понимал свою ревность к Царю Лестригонов. Его колоссальная сила, даже само его бессердечное отношение к женщинам привлекали их. Эта мужественная личность заставила меня подтянуться и вызывала на состязание, дабы преодолеть неравенство.
    И я вовсе не хотел, чтобы Лу видела меня постоянно в невыгодном положении.
    Мы подъехали к студии.
    В ней царила бодрящая атмосфера. Теперь Лала предстала предо мною в совершенно ином свете. Если прежде она казалась мне лишь частью мебели, то сегодня вечером она была душой этого дома. Она одушевляла его, придавала смысл. Тонкое понимание между Лалой и ее повелителем отнюдь не было чем-то сугубо личным. Она была медиумом, через которого его мысли становились доступны восприятию.
    Фантастическое убранство студии являлось проекцией мыслей Бэзиля, интерпретированных умом Лалы, на предметы из осязаемого вещества. У меня возникло дивное ощущение, что не будь этой женщины, и Царь Лестригонов был бы невидимкой!
    По его мнению, между двумя разными вещами не было никакой разницы, однако, созерцая эти же вещи ее глазами он был способен сделать вид, что различие все же есть.
    Студия с помощью занавесей была поделена на несколько отсеков. Непрерывные танцы, пение и смех создавали нежный шум; прерываемый лишь промежутками напряженного безмолвия, которое почему-то казалось значительнее звуков. Камин отбрасывал неверные тени на стеклянный потолок; и время от времени сквозь темные углы во внутренний дворик удалялись с нежной грацией какие-то фигуры. Эти размытые и нечеткие силуэты выглядели необычайно нереальными.




    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:15 am автор Lara!

    Студию наполнял тонкий аромат благовоний. Дыма не было видно, как будто этим благоуханием был насыщен сам воздух.
    Наша маленькая компания безмолвствовала. Мы получили от Царя несколько таблеток, отчасти заглушивших нервное беспокойство, начавшее охватывать нас даже после столь короткого воздержания от героина.
    - Я хочу, чтобы вы еще маленько продержались, - пояснил нам хозяин дома. - Воздержание больно жалит, но тем приятнее будет уступить желанию. Ведь вы, я уверен, замечали, что бесконечное увеличение доз отнюдь не гарантирует достижение эффекта.
    Совершенно верно. Мы уже давно проклинали наркотик за его неспособность воспроизвести изначальные ощущения. Мы пытались превозмочь это затруднение, увеличивая количество. Но у нас возник иммунитет к его действию; мы с ужасом думали о его отсутствии, но не получали никакого удовлетворения от его наличия.
    - То вещество, что я дал вам, - пояснял Лам, - ослабляет симптомы, и несколько продливает вашу способность переносить недомогание. Я хочу дать вам возможность наблюдать ваше собственное недомогание как бы со стороны. И когда вы осознаете, что можете им наслаждаться вместо того, чтобы бросаться к героину за облегчением, вот тогда вы уже сделаете большой шаг в сторону обретения контроля за сознанием.
    Несколько раз за вечер Лала вмешивалась с такой живостью, что мы не могли не уделить ей внимания. Мы узнали позднее, что это было частью замысла - следить за признаками острого беспокойства. Едва они появлялись, и она своим вмешательством отвлекала нас от мрачных тем.
    Я был потрясен, когда услышал в четыре часа ночи от Царя Лестригонов:
    - Полагаю нам пойдет на пользу немного героина.
    После этой фразы он принялся раздавать его по кругу.
    Операция возымела экстраординарный эффект. Я познал суть бесконечного облегчения. Но оно было мимолетным, и должно быть заняло всего несколько мгновений, прежде чем я погрузился в сладкий сон без снов.

    ГЛАВА II
    ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ

    Когда я проснулся, зимнее солнце было уже высоко. Оно лило свой свет на мое лицо сквозь стеклянную крышу студии. Ощущение пробуждения было само по себе откровением. Ибо минувшие месяцы я пребывал между сном и явью; просто переходя из большого забытья в меньшее. На этот раз это действительно было пробуждение.
    Царь Лестригонов куда-то вышел, зато только что возвратилась Лала - она снимала с себя шубку, когда я проснулся.
    Я был укрыт одеялами. Она подошла и убрала их, сказав, что пора съездить на Грик Стрит и забрать оттуда вещи, чтобы перевезти их в новые апартаменты, которые она устроила нам этим утром.
    Оказалось, что Лу уже находилась там, и снова заснула, по словам Лалы, всего за несколько минут до ее ухода.
    Я не мог не испытывать неприятного чувства от того, каким образом все это было подстроено. Вероятно, я выказал это своим поведением. Впихнув меня в машину, ту самую, которую я угнал в Барли Грандж той первой ночью восторга, Лала начала подводить разговор к моему невыраженному словами чувству обиды.
    Она любезно извинилась, что не предлагает мне сесть за руль. Я слишком хорошо знал, что не смог бы проехать и сотни ярдов по городу. Я отрекся от звания зрелого мужчины, и должен был покорно ехать туда, куда меня пожелают везти. Можно было счесть небольшой удачей, что я попал в сносные руки.
    На Грик Стрит нас ожидал сюрприз. Как выяснилось, за пять минут до нашего прибытия туда заходил джентльмен с дамой; и они очень хотели со мной повидаться. Они сказали, что снова зайдут через полчаса. Я представить себе не мог, кто именно пожелал навестить меня на этом свете, и событие быстро исчезло из моей памяти. Мне не терпелось поскорее убраться из этих комнат с их невыразимо гнусной атмосферой. Мне не хотелось, чтобы их увидела Лала; но я обнаружил, что не в силах паковать вещи в одиночку. Запах в этом притоне был невероятно гадок.
    Лу не описала и сотой части тех мрачных мерзостей, что стали нам привычными.
    Вонь и в самом деле меня одолела. Сил не осталось. Я беспомощно рухнул на стул и принялся вяло озираться по сторонам в поисках героина, чтобы взбодриться.
    Скорей всего со мной случилось что-то вроде обморока; так как взявшись невесть откуда, мое лицо овеял свежий, холодный ветер. Наши вещи были уже уложены, словно по волшебству, и погружены в машину. Счет также был оплачен.
    Когда я садился в кабину, хозяйка поинтересовалась, что ей делать, если эта пара появится еще раз. Я оставил ей адрес моей новой квартиры. Когда я устраивался на сиденье, прозвенели четкие, настойчивые звуки голоса Лалы.
    - Вам лучше следует им сказать, что Сэр Питер далек от выздоровления. По видимому на этой неделе он будет не в состоянии кого-либо видеть.
    Я сидел, как кукла, сотрясаемый вибрацией мотора. Я был пустым сосудом; однако почувствовал, как мы выбрались из запутанной паутины улиц и автомобиль рванулся вперед, словно совершая побег из некого инфернального лабиринта.
    В новой квартире я застал Лу. Она сидела в большом кресле, крепко сжимая его ручки. На ее лице читалась та же повесть, что и на моем. Мы понимали, что чудом перенесли страшную болезнь. Мне показалось жуткой несправедливостью, что вместо заботливого ухода вплоть до выздоровления, от нас потребовали проявить предельную моральную и физическую выдержку и отвагу.
    Ни один из нас не мог предпринять ни малейшего усилия без помощи наркотика. Казалось логически невозможным, что мы собственными силами должны противостоять наркомании; и мы слишком хорошо знали по опыту, что достигли состояния, в котором даже недолгое опоздание при приеме дозы могло привести к полнейшему упадку сил и смерти.
    - Дети, я оставлю вас на часок, чтобы дать вам время расположиться, а потом нам можно будет съездить и позавтракать в деревне, как вы считаете? Но вам, разумеется, постоянно будет нужен героин, но я вижу, что запас у вас есть, и не малый, так что беспокоиться не о чем. Вредит не употребление наркотика, а незнание того, что ты употребляешь. Поэтому я привез вам пару таблиц, расчерченных по часам; и все, чего я от вас хочу, это получить обещание ставить крестик в нужном месте после каждого приема.
    Условие было достаточно легкое. Невзирая на все сказанное Царем, мы страшились принудительного лишения, которое испытали в Барли Грандж, и которое довело нас до таких крайностей.
    Однако, последнее замечание Лалы рассеяло все наши мрачные опасения. Инициатива была полностью отдана в наши руки. Все, о чем нас просили, это вести запись того, что мы делали.
    Я не мог понять, чем факт записи в дневник может отличаться непосредственно от самого действия.
    Как раз тогда и появился Царь Лестригонов, и на полчаса отвлек нас совершенно абсурдной историей о каком-то пустяковом приключении, которое случилось с ним в то утро. Несмотря на его бодрость и увлекательный рассказ, мои руки инстинктивно тянулись к деревянной коробочке, где я держал героин.
    Я принял дозу. Царь тотчас же прервал свой рассказ.
    - Продолжайте, - вяло произнес я. - Я не хотел вас прерывать.
    - Это ничего, - ответил Царь. - Я только подожду, когда вы это зарегистрируете.
    Лала приколола мою таблицу на стенку. Я посмотрел на часы, подошел и нацарапал крестик в нужной клеточке.
    Когда я сел на место, то отметил, что Царь наблюдает за мною с улыбкой человека, которому мой поступок доставил своеобразное удовольствие. Теперь то я знаю, что его забавляла природа моего беспокойства.
    Он в нескольких словах завершил свой рассказ, и сразу же в упор спросил меня, как проходит лечение.
    На что я ответил, что не могу говорить даже о начале лечения, да и не вижу откуда бы ему взяться, и указал на состояние мертвой точки.
    - Полноте, - сказал Лам. - Вы же не принимаете во внимание то, что говорится всякими докторами, и бывает в девяти из десяти случаев ими тут же забыто. Причем только это и спасает их от разоблачения, как назойливых невежд. Известно ли вам, что посмертное вскрытие покойников в больницах Нью-Йорка показывает, что почти в пятидесяти процентов случаев имел место неверный диагноз? Нет, Сэр Питер, пока мы с вами теряем время, обсуждая наши неприятности, есть лишь одна вещь, которая работает на нас денно и нощно, и эта вещь - Vis medicatrix naturae* (*Природа - лучший врач - лат.).
    Лала выразительно кивнула.
    - Разве вы не заметили это в полевом госпитале? - поинтересовалась она у Лу. - Лучше всех выздоравливали те раненые, которых оставили в покое. Хирурги только старались как можно лучше исправить тот ущерб, принесенный ранением природе. Что-либо помимо этого было уже лишним.
    - Мы вернемся примерно через час, - сказал Царь, - и захватим вас на ланч в Хиндхэде. Между прочим, есть ли у вас перочинный ножик?
    - Да, а что, - ответил я удивленно. - А зачем?
    - В противном случае я бы одолжил вам свой. Он может вам понадобиться для очинки вашего карандаша.
    Мы с Лу пустились в разговоры, как только они ушли. Нам было уже лучше в этом отношении, раз уж в нас снова пробудился интерес к самим себе. Во время отсутствия нашего друга мы прибегали к героину лишь один или два раза; и наше соперничество в деле ведения графиков сделалось чем-то вроде маленькой семейной шутки.
    Мне стало ясно, что так позабавило Царя Лестригонов в первый раз. Я четко осознал признаки раздражения от необходимости подниматься и ставить крестик. Мне никогда не случалось нарушать данное мне слово. В наблюдении за графиком было нечто увлекательное.
    Поездка стала откровением. Мы словно вырвались на свежий воздух из склепа, полного мертвецов. Острый холодный ветер ударял нам в лица, почти ослепляя.
    Только возле самого постоялого двора мы вспомнили, что уехали, позабыв героин. Царь, когда услышал о нашей беде, тотчас стал само сочувствие. Он сразу же предложил съездить и привезти его для нас; однако Лала выразила протест, заявив, что умирает от голода, и убеждена, что ланч восстановит наши силы не хуже героина, а Царь Лестригонов может смотаться за ним сразу после еды.
    Мы согласились. Тем более свежий воздух пробудил в нас обоих острейший аппетит. Трапеза немного улучшила наше состояние, и перед ее завершением наш хозяин незаметно выскользнул из-за стола, и через десять минут воротился с пакетиком порошка.
    Мне показалось весьма необычным, что он сумел раздобыть его в столь отдаленном месте, не имея рецепта. Но Лу глядела на него с выражением восторженного любопытства. Я понял, что она, так или иначе, разгадала этот секрет.
    Ее, кажется, крайне забавляло мое недоумение, и она погладила меня по голове в своей самой покровительственной манере.
    - Эх ты, несчастное безмозглое создание, - говорили кончики ее пальцев.
    Вот так мы и угостились героином после второй чашечки кофе, и дух мой незамедлительно воспрял.
    Царь предоставил в наше распоряжение два блокнота, купленных им в деревне, чтобы мы могли записывать наши приемы вне дома, и копировать записи на таблицах, когда возвратимся.
    Мы поехали назад в Лондон, и по пути выпили чаю в коттедже, обитатели которого, видимо, хорошо знали наших друзей. За домом присматривал невысокого роста старик со своей супругой; судя по их виду, они были слугами старинной фамилии. Коттедж стоял вдали от дороги, на частной земле. У ворот один против другого стояли два могучих тиса. Лала пояснила нам, что это место принадлежит Ордену, главой которого является Царь Лестригонов, и что ему доводится посылать сюда людей для определенных этапов подготовки, которые требуют уединения и тишины.
    На меня нашло громадное желание изведать утонченное спокойствие, царившее в этом жилище. По этой или какой-то другой причине я ощутил естественное нежелание принять предложенную мне дозу героина. Она показалась мне неуместной в окружающей меня атмосфере. Однако я принял и насладился ею; правда действие это было механическое, а его эффект неким неясным образом оказался неудовлетворителен.
    Мы приехали в город и пообедали в моих новых апартаментах, где оказался ресторан с превосходной кухней.
    Я обнаружил, что за прошедший день прибегал к героину 15 раз; а Лу всего одиннадцать. Реакция моего ума была такова: "Если она смогла обойтись только одиннадцатью, почему не могу и я?" Хотя мне не доставало логики, чтобы донести свои доводы до людей, миллионов тех, кто не принимал его ни разу, и, похоже, процветающих!
    Оба мы изрядно устали. Как раз, когда Царь и Лала собрались уходить, я занюхал еще раз.
    - Для чего вы это сделали? - спросил Царь. - Ответьте, если не против?
    - Ну, я думаю, чтобы побыстрее заснуть!
    - Но сегодня утром вы говорили мне, что приняли его, чтобы проснуться, - парировал он.
    Это была правда и она меня обеспокоила; особенно когда Лу, вместо сочувствия, издала один из ее нелепых смешков. Ей, вероятно, действительно доставляло извращенное удовольствие видеть меня уличенным в глупости.
    Однако Царь отнесся к этому вполне серьезно.
    - Ну что ж, - сказал он, - это, конечно, экстраординарное вещество, если оно делает две абсолютно противоположные вещи по воле того, кто его принимает.
    В его словах звучал сарказм. Он не стал мне тогда рассказывать то, о чем я узнал от него много позднее, что явно противоречивые свойства, приписываемые мною героину, действительно в нем были, и могли быть использованы экспертом для достижения ряда эффектов, часть которых на первый взгляд казалась взаимоисключающей.
    - Так что, как видите, Сэр Питер, - продолжал Царь, - вы не можете иметь и то, и другое. Вам действительно следует определить, с какой целью вы принимаете дозу.
    Я пояснил довольно жалким тоном, будто мы без него не можем заснуть. Так нам сказала Мэйбел Блэк.
    - И результат этого заблуждения, - ответил Царь, - ее труп. Я думаю, что на ваш эксперимент повлияло ее дурацкое замечание. Ведь вы мне сами рассказывали, что в первую очередь самым восхитительным следствием была возможность не спать всю ночь, лежа в бесчувствии, и наблюдать, как чарующий поток фантазии наполняет твой мозг.
    Я был вынужден признать, что все сказанное им - правда.
    - Героин, - объяснил он, - является модификацией морфина, а морфин, в свою очередь, это один из важнейших элементов опиума. Вы, конечно, помните, что говорит в своем "Лунном Камне" Уилки Коллинз об опиуме и его препаратах, ну, что за стимулирующим эффектом следует эффект успокоительный. Этот эффект у героина куда более выражен, чем у опиума; и будет разумно, как мне кажется, зарядиться им, как следует, с утра, и поддерживать себя в форме целый день, но полностью оставить его за несколько часов до отхода ко сну, так чтобы успокоительный эффект потихоньку усыпил вас в положенное время. Я знаю, есть против этого и возражение. Злоупотребление наркотиком оставило бы вас в состоянии крайней нервной раздражительности. Поводом для ночного приема героина послужило бы ее умерщвление. Когда вы принимаете его утром после ночного отдыха, вы даете его более или менее здоровому организму, посвежевшему после сна; он способен вас стимулировать, потому что сон придал вам некоторый запас сил, на которых героин может работать. Когда вы принимаете его ночью, вы даете лекарство больному человеку, что уже совсем другое дело. Как бы то ни было, вам надо сделать вот что - заменить его вот такими таблетками, и запить их теплым, приятным виски, ромом, сойдет и вода, и тогда вы заснете, не успев об этом даже узнать. Затем, на утро вы проснетесь куда более свежий, чем обычно, и героину будет за что, так сказать, зацепиться. В результате чего вы обнаружите, что совсем небольшое количество удовлетворит вас не хуже большой дозы на прошлой неделе, а то и лучше.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:17 am автор Lara!

    Что же, все это показалось мне вполне здравыми рассуждениями. Мы последовали его совету. Но заснули не сразу. Слишком разные мысли были в моей голове. Они перескакивали с одной темы на другую безо всякой разумной последовательности. Казалось, между двумя рядами мыслей возникали провалы бессознательного; но, в конце концов, возбуждение утихло, и я уже ничего не помнил до самого утра.
    Мы проснулись очень поздно, совершенно изнуренные. Но, как и предсказывал Царь, героин незамедлительно возымел действие; мы ожили от первых двух доз, а после третьей встали с постели и даже впервые приняли ванну с: стыдно признаться, но я не помню с каких времен.
    Состояние нашего белья, а также, чего уж там, и верхнего платья, привело Лу в ярость. Оно было липким, в грязи и в пятнах. Мы должны были буквально вонять. И как только мы осознали это, мы испытали острое чувство стыда от того, что мы ездили с Царем и Лалой в таком состоянии. Если бы они сделали нам какое-нибудь замечание по этому поводу, мы могли бы изобразить фальшивое возмущение. Но они промолчали, и это было совсем ужасно.
    Мысль о самих себе была для нас нестерпима. Однако, всего сорок восемь часов назад, нам было безразлично абсолютно все.
    Лу, взвинченная почти до сумасшествия, принялась названивать в Барли Грандж. Экономке было велено прислать что-нибудь из одежды сегодня же. Пока она отдавала в трубку приказания, я вдруг припомнил, что Царь и Лала собирались зайти сразу же после ланча; а вещи не попадут к нам раньше трех часов. Лучше всего было заказать платья на Пикадилли.
    Они сразу же послали нам курьера с образцами, что в сочетании с туалетными принадлежностями и визитом парикмахера привело нас в божеский вид к половине второго.
    То утро произвело впечатление сценки из водевиля или фарса. Нам приходилось прятаться то в одной комнате, то в другой, в зависимости от того, какие ангелы, мужчина или женщина, прислуживали нам в тот момент.
    Суета вполне успешно мешала нам задуматься о героине; но он, тем не менее, постоянно вторгался в наши мысли путем настойчивых физических атак. Мы, разумеется, отражали их на месте при помощи подходящих доз. Об их реальном сокращении, правда, говорить было рано. Во-первых, принимая препарат через нос невозможно точно определить сколько именно вы приняли, причем изрядная его часть просто пропадает.
    Однако, атмосфера переменилась полностью. До сих пор мы принимали героин устойчивым, регулярным способом. Это стало затяжным представлением. Но сегодня утром каждый обрывок желания, и каждая доза, были явно случайностями. Однородность дурной привычки оказалась разбита на отдельные части. Тупое однозвучие наркотика сменилось драматическим разнообразием. Нам снова вспомнились наши ранние опыты. Нам удалось вернуть до некоторых пределов то, что наркоманы называют "наркотической невинностью". Однако этого было достаточно, чтобы мы преисполнились острейшим чувством бодрости. Мы заново обрели способность надеяться.
    С другой стороны усилия торговца бельем и парикмахеров привели к тому, что один наш вид вызывал у нас сильную тошноту. Настолько резко новомодные костюмы контрастировали с трупной хворостью нашего облика!
    И все же мы смогли разглядеть свет в конце пути, и спустились к ланчу даже с некоторым удовольствием. Конечно, к нам еще не вернулся наш аппетит, и мы едва прикоснулись к тем легким и изысканным блюдам, что были нами заказаны. Но, по крайней мере, мысль о еде не вызывала у нас отвращения, как раньше.
    Царь подоспел как раз к кофе. Было слегка заметно, что он доволен достигнутыми результатами. Он явился без Лалы. Вместо нее он привел Мейзи Джекобс.
    Я поймал себя на лихорадочной мысли, нет ли серьезного повода для этой подмены. Я дошел до состояния, когда простейший поступок этого человека казался мне чреватым оккультным значением, и становился подозрителен, особенно, когда он сам воздерживался от пояснений. Его манеры решительно не были рассчитаны на успокоение непосвященных. И было нетрудно догадаться отчего его имя оказалось в центре целого сонма смехотворных выдумок.
    В конце концов, не очень то приятно чувствуешь себя в присутствии ума, способного без особых хлопот превзойти твой собственный по всем статьям. Его манера воспринимать все, как будто так и надо, как не требующее доказательств, сама по себе раздражала.
    Он подошел к таблицам, и долго стоял, изучая их, не забывая при этом попыхивать сигарой. Даже эта сигара возмущала. Это был сорт, который специально на заказ делают для миллионеров. Царь других не курил; и, тем не менее, он был при этом относительно небогатым человеком.
    Конечно, объяснялось это очень даже просто. Он действительно знал толк и ценил хороший табак, и предпочитал не отказывать себе в сигарах, которые были ему не по карману.
    Что человек курит, это его личное дело; и все-таки уже одной этой привычкой он умудрился заработать себе в Лондоне дурное имя. Свет решил, что чудовищно обедать куском баранины и сыра, а потом доставать сигару, ценою в половину обеда.
    Лам изучал наши графики, точно это была карта, а он пытается по ней проложить путь из Бухары в Катманду!
    Наконец он произнес: "Какой вроде бы долгий разрыв вот тут - 15 часов - с девяти до двенадцати, не так ли?"
    Он обратился за подтверждением к Мейзи, ибо, по его словам, он не силен в арифметике.
    Мейзи подхватила это абсурдное утверждение и с важным видом пересчитала часы на пальцах.
    Тон его голоса был скорбный, как будто его планы оказались серьезно расстроены. То был еще один его трюк, часто сбивавший людей с толку. Мне подсказали, что он имеет в виду, сверкающие глаза Лу.
    Тогда я и испытал колоссальный шок, осознав, что это означает. Я тоже подошел к таблицам с таким любопытством, точно никогда их раньше не видел.
    Не нужно было обладать познаниями в математике, чтобы изложить ситуацию понятным языком. За последние тридцать шесть часов крестики сгрудились в нескольких местах, оставив зияющие пустоты. Иными словами невоздержанность перестала проявляться регулярно. Я смотрел на таблицу, как будто передо мною был призрак.
    Лам повернул голову с подозрительной улыбочкой и посмотрел на меня свысока. И вымолвил тут это необычное слово: "Kriegspiel".* (* Военная игра - нем.)
    Он застал меня врасплох. О чем, гром и молния, толкует этот человек? И затем уже, мне мало-помалу стало ясно, что существует аналогия между этим графиком и расположением частей на поле боя. Это стало очевидным, как только я уловил этот образ.
    Пока войска равномерно размещены вдоль линии фронта, это лишь время окопного противостояния. Великие победы невозможны при таком положении дел, как и великие поражения. Но если войска скопились в удобных точках, собранные в крупные подвижные подразделения, становится возможным их широкомасштабное уничтожение.
    Когда английское каре прорвано, истребление его защитников происходит не от снижения боевой мощи каждого отдельного солдата; его военная ценность не уменьшается от потери нескольких человек в разгар атаки. Оно становится никчемным, потому что его регулярное устройство было приведено в беспорядок.
    - В битве при Ватерлоо, - сказал Царь Лестригонов, отходя от стены и возвращаясь к своему кофе, - Наполеон послал вперед Старую Гвардию. Несколько минут спустя он воскликнул: "Они смешались!" И в отчаянии поскакал с поля боя. Ему не было надобности дожидаться, когда их разобьют.
    Дыхание Лу сделалось прерывистым и шумным. Суть тактики нашего друга была ею понята.
    Мы выглядели ужасающе больными; как раз в этот момент мы по-настоящему мучились от героиновой потребности, но нас смущало присутствие Мейзи Джэкобс. Мы не хотели принимать наркотик при ней. И все-таки мы знали, что одержали победу. Остальное было делом недель, быть может месяцев; нам было все равно. Мы были довольны, освоив принцип этого явления. Теперь будет легче атаковать кучки этих крестиков, понемногу их устраняя.
    Царь Лестригонов попросил Мейзи спеть. На наше счастье в комнате стояло пианино "Бэби-гранд". Лам уселся за него и принялся ей аккомпанировать. Я следил за работой ума этого человека, точно завороженный. Я все время чему-то у него учился.
    К примеру этот последний его поступок. Мы не могли выйти в нашем состоянии на улицу, поэтому певица явилась позабавить нас взамен. А заодно он хотел развернуть Мейзи к нам спиной, чтобы она не видела, как мы принимаем героин.
    Нам его и в самом деле страшно не хватало; и все же - как необычна природа! - нам было не менее стыдно принимать его тайно, чем когда, еще совсем недавно, мы принимали его в открытую.
    Эта догадка молнией поразила меня.
    Как уже говорилось, Лу и я, имели привычку скрывать эту процедуру друг от друга, даже когда были вместе. Нам хотелось делать вид, будто мы употребляем не так много героина, как было в действительности. Нет в мозге такой нездоровой причуды, которую бы не развивало употребление наркотиков.
    А Мейзи, тем временем, распевала своим глубоким контральто одно из самых изысканных творений Верлена в английском переводе: "На приглушенных струнах".
    - Calm in the twilight of the lofty boughs
    Pierce we our love with silence as we drowse;
    Melt we our souls, hearts, senses in this shrine,
    Vague languor of arbutus and of pine!
    - Half-close your eyes, your arms upon your breast;
    Banish for ever every interest!
    The cradling breeze shall woo us, soft and sweet,
    Ruffling the waves of velvet at your feet.
    - When solemn night of swart oaks shall prevail
    Voice our despair, musical nightingale!
    Утонченные образы, столь неуловимые, и все же столь конкретные, наполнили мой ум воспоминаниями о мечтах детства. С ними я припомнил возможности любви и мира. Все это было мне знакомо, знакомо в самой настойчивой и пленительной форме. Вот что предлагает природа; это чистое и экстатичное блаженство является прирожденным правом человечества. Однако я, вместо того, чтобы довольствоваться им, как оно есть, желал Искусственного Рая, и променял на него реальные небеса. В природе коварно очаровывает даже меланхолия. Я подумал о Китсе, посвятившем ей целую оду, и даже о "Меланхолии, превосходящей все разумное" Джеймса Томсона, которую он обожал и положил свое окровавленное сердце на ее алтарь. Верно сказал Верлен: "Вырази наше отчаянье словами, о музыкальный соловей!"
    Но когда химическая субстанция заменяет натуральный стимул, наше отчаяние не пропоет никакой соловей. Даже крик грифа-стервятника не даст представления о нестройном и ужасном хрипе нашего отчаяния. Наши души были разодраны в клочья грязными рыболовными крючками, и их вопли лежали за пределами гаммы обычных мучений человеческой души.
    Была ли все еще возможность вернуться? Или мы навсегда лишились права первородства, "за похлебку хуже той, которой давился Исав?"
    Царь внимательно наблюдал за нами все время, пока Мейзи пела свою песню. Глаза Лу были полны слез. Они стекали по ее исхудалому, усталому лицу. Она не пыталась их утереть. Не знаю, чувствовала ли она их вовсе. Героин притупляет все физические ощущения, оставляя один едкий зуд, тупую нестерпимую потребность вернуться в бесформенное отупение, которое кажется вершиной благоденствия.
    Но и у меня не было желания зарыдать; мне достались горькие и черные угрызения Иуды. Ведь я продал своего учителя, мою настоящую Волю за тридцать кусочков ядовитой меди, вымазанных ртутной слизью. И что я за них купил? - кровавый пустырь, где я мог только повеситься, так чтобы вылезли все мои кишки.
    Царь Лестригонов встал из-за пианино с тяжелым вздохом.
    - Извините меня за придирчивость, - медленно вымолвил он, - но вы только что испортили себе удовольствие от песни, когда устыдились привести себя в порядок, что можно было сделать, приняв нужный вам героин. Как часто должен я вам напоминать, что ничего не надо стыдиться, а напротив гордиться всем: Вы сами знаете, что подвергались большему риску, когда летали над позициями фрицев. Конечно я не хочу, чтобы вы этим хвастали; но и вы явно не желаете вести себя как школьник, курящий за забором свою первую сигарету. Бога ради, разве вы не видите, что половина опасности этого дела состоит в сопровождающих его секретности и двуличии?
    Положим, мы также суетились бы вокруг еды, как вокруг выпивки и половой жизни. Разве вам не ясно, сколько зла это бы незамедлительно повлекло за собой? Вспомните карточки на продукты во время войны.
    - Ей Богу, я никогда об этом не думал, - воскликнул я в ответ, и мой ум поразила сотня полузабытых случайных происшествий.
    Ведь и у людей, которые обычно ведут себя как стойкие законопослушные граждане, существуют всевозможные уловки, чтобы увильнуть от правил.
    - Разумеется, мы нуждаемся в ограничениях, когда дело касается любви, выпивки и наркотиков. Ведь достаточно ясно, как страшно люди злоупотребили бы своей свободой, если бы им ее дали.
    - Мне жаль, но я вынужден с вами не согласиться, - возразил Царь. - И как вы знаете, я имею бесконечные неприятности, не одни, так другие, придерживаясь своих взглядов. Но боюсь, я искренне думаю, что большинство этих неприятностей произрастает прямиком из неестественных условий, созданных попытками регулировать этот процесс. Ну и в любом случае, они влекут за собой настолько вредные для чувства моральной ответственности умонастроения, что я даже подумываю, а может действительно было бы разумным окончательно покончить с пуританскими и елизаветинскими законами. Вмешательство законодательной власти в обычаи людей порождает доносчика, шпиона, фанатика и ловкого симулянта. Возьмем финансы! Мошенничество превратилось в разновидность изящного искусства и повсеместно практикуется способами, которые были бы бесполезны, если бы не было законов, созданных для защиты общественности.
    Трудно было принять такую точку зрения. Я с трудом верил, что Царь говорил это серьезно; но все же я мог видеть, как помогает современному криминальному миллионеру витиеватые законы о компаниях. Простому человеку невозможно в них разобраться, поэтому беспринципный тип, вооруженный солидными познаниями в этой сфере, куда быстрее извлечет выгоду из своих неосторожных сограждан, причем гораздо большую, чем в былые дни, когда его деятельность ограничивалась наперстками или обманом на спичках.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:19 am автор Lara!

    - О, Бэзил, - вмешалась Мейзи, - расскажите же нашим друзьям то, что вы говорили давеча про Острова Южного Моря.
    Царь весело рассмеялся.
    - Отлично, малыш, в самую точку! Я немало странствовал по самым диковинным краям и, как вы знаете, в некоторых все еще действуют табу насчет еды, охоты и рыбной ловли - всевозможных вещей, к которым мы в Англии относимся совсем просто, вследствие чего они не причиняют беспокойства.
    Однако там, где человек перед обедом должен подумать о тысяче вещей: что он ест, и как оно было убито, и кто его варил, и так далее до бесконечности, - у него не остается возможности развивать свой ум в более важных направлениях. Табу ответственно за низкий умственный и моральный уровень развития у народов, которые от него страдают больше, чем кто-либо. Аппетит следует удовлетворять простейшим и легчайшим способом. Как только вы начинаете волноваться и думать, что правильно, а что нет, вы занимаете свою голову природе вопреки, и начинаете толковать вкривь и вкось о том, что явно не имеет никакого отношения к еде.
    Вспомним Королеву Испании. Ее понесла лошадь, и она лишилась жизни только из-за того, что рядом не оказалось слуги, который, согласно этикету, должен был помочь ей спешиться.
    Мы все засмеялись; девушки, кажется, от души, а вот я не без явно болезненного, неуютного предчувствия того, что Царь ступил на опасную почву.
    - Что есть современная беллетристика? - вопрошал он. - От Томаса Гарди и Достоевского до поставщиков макулатуры для горничных - это не более чем отчет о сложностях, обусловленных преувеличенным значением сексуального аппетита двух или более двуруких обезьян в их собственных глазах или глазах их соседей. Большая часть неприятностей и так называемых преступлений, связанных с полом, причиняли бы совсем мало вреда, если бы никто не придавал никакого значения тому, что имело, а что не имело места.
    На такие доводы, конечно, имелся ответ, но я не знал какой именно. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Царь Лестригонов направлял удар своего топора на самый корень древа цивилизации. Это было очевидно.
    Должно быть Лу уловила мою мысль. Она процитировала не без сарказма:
    - O woodman, spare that tree,
    Touch not a single bough,
    In youth it sheltered me
    And I`ll protect it -yow!
    Поведение женщин стало эксцентричным после войны. Мне не нравился тон разговора. Я инстинктивно посмотрел на Мейзи Джэкобс, ища поддержки.
    Еврейской традиции, которая, в конце концов, является основой так называемой христианской точки зрения, несомненно можно доверять. Однако Мейзи лишь отпарировала несколькими строчками Гейне, показав, что полностью находится на стороне противника.
    Царь заметил мое раздражение, и торопливо сменил тему.
    - Боюсь, что вам остается только одно, - сказал он мне, - приковать себя к ограде Букингэмского дворца и объявить голодовку до тех пор, пока они не выдадут вам разрешение голосовать раньше и чаще обычного, после чего вы совсем перестанете ходить на голосования. Это еще один пример все той же старой истории. Как бы мало нам ни хотелось иметь какую-нибудь вещь, мы поднимаем вой, узнав, что не можем ее заполучить; и получив ее, мы в тот же момент не хотим на нее смотреть.
    Вы еще познаете тоже самое и с вашими наркотиками. Вы практически загипнотизировали себя мыслью о том, что вам без них не обойтись. Но по-настоящему они вам не нужны и это вы тоже знаете. Это фальшивая и нездоровая страсть; и как только вы перестанете задумываться, как жизненно важно ее утолять, то начнете забывать, как сильно вы от нее зависите.
    В его словах, разумеется, был здравый смысл, и я это чувствовал; и я был рад видеть, как весела и беззаботна сделалась Лу под влиянием этой идеи.
    Мейзи позвала Царя к пианино, чтобы спеть еще одну песню.
    - I love you because you`re crazy as I,
    Because all the shadows and lights of the sky
    Of existence are centred in you;
    The cross-jagged lightning, the roar of typhoon
    Are as good as the slumber of time as we swoon
    With the sun half asleep in the blue.
    You`re a dream, you`re a mystery, empress and slave,
    You`re like life, the inscrutable beat of its wave,
    You are always the all-unexpected!
    When you`ve promised yourself, then you push me
    away;
    When you scorn me, you suddenly kindle and slay;
    You hate truth as the lies She rejected!
    I love you because you are gallant and proud,
    (Your soul is a sun and your body a cloud)
    And you leap from my arms when I woo you;
    Because you love earth and its worms, you caress
    The stars and the seas, and you mock my distress
    While the sorrows of others thrill through you!
    I love you because my life`s lost in your being;
    You burn for me all the night long, and on seeing
    Me, jest at your tears - and allot mine!
    Because you elude me, a wave of the lake,
    Because you are danger and poison, my snake,
    Because you are mine, and are not mine!
    Как раз когда она закончила, из Барли Грандж прибыла Эльзи с нашими чемоданами. Мейзи и Царь сказали, что оставляют нас их распаковывать, и удалились.
    Они с Лалой потом заглядывали к нам, время от времени, в последующие пять дней и брали нас с собой покататься, пообедать, в театр или на вечеринку.
    Мне показалось, что они сговорились не заводить разговоров на тему, которая была действительной причиной их посещения.

    ГЛАВА III
    ГОЛОС ДОБРОДЕТЕЛИ

    Бэзил уезжал из города; но он объявился на пятый день в одиннадцать часов утра, и приступил к делу в своей самой серьезной профессиональной манере. После очень краткого приветствия, он отправился прямо к графикам, и внимательно их изучил.
    Лу и я чувствовали себя не в своей тарелке. Он тут же это заметил.
    - Вы все еще не можете вытряхнуть героин из головы, как я погляжу, - заметил он сурово. - Вы упорствуете, считая себя проказливыми детьми, вместо того, чтобы превратиться в пионеров человечества, предпринявших отчаянное приключение во благо расе.
    Я начал извиняться; хотя не был вполне уверен, за что именно.
    - Глупости, - прервал он. - Я отлично понимаю, почему вам стыдно за самих себя. У вас было то, что вы называете рецидивом. После того, как вы опустились до пяти, шести и семи доз, вы неожиданно вернулись обратно. Вчера, как я заметил, у Лу было четырнадцать, а у вас шестнадцать - больше, чем вы когда-либо принимали с тех пор, как находитесь в этом месте. Вы полагаете, что это плохой признак. Я - нет.
    Начнем с того, что вы были честны с самими собой; и это имеет наибольшее значение. Затем еще хороший признак, что дневной разброс оказался таким большим. Я предпочел бы видеть "два по восемнадцать", чем "два по восемь", невзирая на четыре лишних дозы. То же самое рассуждение можно применить к распределению доз по времени суток.
    То же самое с выпивкой. Человеком, который случайно попадает на попойку, гораздо легче управлять, чем закоренелым пьяницей. Каждый ребенок в "Четвертом Стандарте" знает это. Я полагаю, что это написано золотыми буквами вокруг алтаря в Вестминстерском Аббатстве. Если нет, то должно быть написано. А сейчас не беспокойтесь. И, помимо прочего, не впадайте в раскаяние и не сокращайте прием сегодня и завтра. Если вы так сделаете, то вас ждет очередной рецидив. Я знаю, это звучит, словно я противоречу самому себе. Съешьте его хоть весь, мне все равно. И я повторю это снова в присущей мне элегантной манере.
    Я хочу, чтобы сама идея героина была извлечена из вашего сознания; вот та причина, почему я так сильно настаиваю на ведении записей каждый раз, когда вы принимаете его. Это психологический парадокс - лучший способ забыть о вещи - постоянно о ней помнить.
    А сейчас до свидания, и приходите на обед сегодня вечером в студию. Наверное, вы захотите немного потанцевать.
    Он ушел, махнув на прощание рукой.
    Когда мы вернулись с танцев, швейцар сказал нам, что звонили какие-то леди и джентльмен и очень хотели навестить нас. Они не оставили своих имен и позвонят снова утром.
    Это показалось мне любопытным; но я не придал этому большого значения. На самом деле я был в довольно плохом настроении. Я принял немало героина в течение последних нескольких дней, но мне определенно не стоило особенных трудов порвать с кокаином. Морфий и героин вызывают у человека сильное физическое привыкание; но тяга к кокаину носит принципиально психологический характер, и когда человек принимает Г., он не беспокоится так сильно о приеме К.
    Однако этим промозглым вечером я почти решился поехать достать в обмен немного снежка.
    На первой стадии уменьшения приема героина мы не слишком страдали. Но сам процесс был крайне скучен.
    Мы провели очень приятный вечер; впрочем, я не мог удержаться от сравнения с подобными событиями в дни медового месяца. Игристость жизни была утрачена, как в выдохшемся шампанском.
    Наша неудача, конечно, заключалась в том, что мы пытались перехитрить природу. Но в тоже время, нельзя было закрывать глаза на очевидные факты, и я понимал, что Лам без колебаний даст нам немного снежка, догадавшись и состоянии, в котором я находился.
    Не знаю, почему, но я чувствовал острое нежелание возвращаться обратно и просить его. Возможно, это было инстинктивное нежелание беспокоить его и унижаться, прося. Британский здравый смысл подсказал мне, что лучше всего будет перетерпеть и довериться ночному отдыху, дабы укрепить свои нервы.
    Лам советовал нам посещать Турецкие бани, если мы почувствуем себя чересчур подавленными. И они нам действительно помогали.
    Мы снизили дозировку до трех понюшек в течение одного-двух дней, главным образом следуя его совету принимать одну из этих белых таблеток вместо героина, когда страстное желание станет непреодолимым. Между прочим, он считал это совершенно необходимым.
    Очень плохо, утверждал он, поддаваться давлению. Вовсе не так опасно принимать героин, когда человек не чувствует отчаянной потребности в нем.
    Даже по прошествии всего этого времени, я не вполне понимал особенности ума Царя. Я никогда не угадывал точно, что он скажет следующим.
    Однажды днем мы говорили о китайской внешности Лу; и он довольно серьезно сказал, что и в нем должна быть китайская кровь, и возможно даже, что он - реинкарнация китайского философа, которого звали Ко Йен (по-моему, именно это имя он произнес). По его словам, он обязан Европейскому интеллекту тем, что имеет возможность категорически объяснять, почему его мысли настолько азиатские по форме.
    И они определенно были азиатскими. С нашей точки зрения, они были просто извращенными. Но, как правило, они, судя по всему, все время срабатывали правильно в самом конце. Можно было свернуть себе шею, пытаясь повторять все изгибы его ума. И Лам испытывал Сатанинское наслаждение в том, чтобы брать самые что ни на есть общепринятые идеи и опровергал их с помощью цепи парадоксов, сбивающих с толку собеседника своей странностью и тем, что на них, похоже, не было никакого ответа.
    Несмотря на всю эту утонченность, он по-прежнему обладал совершенно британским упрямством; поток самых извращенных рассуждений мог неожиданно обернуться умозаключением, подобным бульдожьей хватке. И человеку оставалось лишь изумляться, действительно ли он верил во все те положения, которые выдвигал.
    В моем же собственном случае вывод был только один - надо держать себя в хорошей форме. Так что я лег в кровать, намереваясь подняться рано и отправиться утром к турку. Но, как это случается, мы оба заснули поздно. И к тому времени, как оделись, мы оба проголодались и хотели отправиться на ланч.
    Я был этим раздражен. Я хотел выбраться из дома, и полностью переменить мои мысли, насколько это только возможно. Парилка - отличное место для этой цели. Там я вообще ни о чем не могу думать, кроме как о сиюминутном воздействии температуры.
    Меня раздражало также сравнительно бодрое состояние Лу. Когда я решил, что, в конце концов, выйду и закажу себе ланч прямо в "Прохладной Комнате", вдруг позвонил швейцар и спросил, не хотим ли мы увидеть леди и джентльмена.
    Эти люди словно преследовали меня. Я спросил как их зовут. Наступила пауза, как если бы на другом конце провода началась какая-то дискуссия; и затем он объявил, что это Миссис Вебстер и ее друг.
    Что это еще за мистика? Я не хотел ее видеть. Чего она от меня хочет? У меня выработалась стойкая неприязнь к этой женщине. Я дошел до того, что стал обвинять ее в том, что она втянула нас во всю эту историю с наркотиками. Это было гораздо проще, чем обвинять самого себя.
    Тем не менее, мы не могли наотрез отказаться принять ее, поэтому я сказал швейцару, чтобы они поднимались.
    - Так это были вы, - сказали мы оба одновременно, как только двинулись навстречу друг другу.
    Мы ссылались на тот вечер, когда мы устроили обед самоубийц в "Глицинии". Когда я выходил из зала, то было подумал, что узнал ее; однако я предположил, что ее нет в Лондоне. Ее действительно не было за два месяца до того, но мой рассудок дошел до такого состояния, что мне бы не пришло в голову, что она могла вернуться.
    Вот такие вещи героин делает с человеком. Ты составляешь представление о каком-то предмете, и потом с огромным трудом способен изменить его.
    Она, со своей стороны, лишь наполовину узнала меня; и - боже правый! - в этом нельзя было винить ее.
    - Мы прослышали, что вы в Лондоне, - начала она вкрадчиво, тоном, который каким-то образом отдавал фальшью, - и, конечно, я не могла успокоиться, пока не появлюсь и лично не поприветствую вас и Лу. Мы узнали от одного случайного знакомого, что вы жили в маленькой квартирке на Грик Стрит; но вы уехали тем самым утром, когда я приходила, и нам сказали, что вы были больны и не могли никого принять в течение недели. Однако Билли Брэй и Леди Рода, которых мы встретили прошлым вечером, сообщили, что видели вас на танцах. Так что я не могла терять ни минуты и пришла увидеть вас.
    Она выпалила все это, будто куда-то ужасно спешила, в промежутке между фразами с неестественной пылкостью целуя Лу.
    Я мог видеть, что эта женщина возмущает Лу даже больше, чем меня, но она, естественно, старалась не показывать этого.
    Бессмысленно переминаясь с ноги на ногу, на заднем плане маячил не больше, ни меньше, как знаменитый филантроп, Джейбз Платт. Но он тоже изменился с тех пор, как мы видели его на нашей свадьбе. Тогда он был законченным типом самодовольного, преуспевающего, удовлетворенного всем Чэдбэнда; спокойный патриарх, создававший вокруг себя ауру незаинтересованной доброжелательности и непритязательной святости. Если какой-то человек и пребывал в мире с самим собой и с окружающими, то это был Джейбз Платт в нашу первую встречу.
    Но сегодня, он, разумеется, предстал перед нами совершенно другим. Он, казалось, даже сморщился. Черный костюм раньше облегал его словно кожа - здорового дельфина. А сейчас он болтался свободно, как на жабе. Он напоминал это существо еще по нескольким другим причинам. Добродетель каким-то образом испарилась из него. Он смотрел на мир голодными глазами хищника. Конечно, я незамедлительно понял, что с ним стряслось - он принимал героин.





    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:21 am автор Lara!

    - Боже, - подумал я, испытывая чисто инстинктивное отвращение к этому созданию, - как низко падают великие мира сего!
    Прошу прощения за следующее далее отступление. Сейчас оживленно обсуждают, является ли ряд удовольствий естественными или неестественными. Лам как-то потом сказал мне, что настоящий ключ к извращенности того или иного удовольствия в том, насколько несоразмерно то внимание, которое оно привлекает.
    Если верить ему, мы не имеем права с ходу решать, что поедание опилок якобы удовольствие неестественное. Организм определенного человека может быть так устроен, что опилки пойдут ему на пользу. И пока эта его странность не вредит и не мешает другим людям, нет причины, почему бы его не оставить в покое.
    Но если в этом же человеке укоренилась вера, что поедание опилок необходимо для счастья человечества; если он объясняет почти все, что происходит, поеданием или непоеданием их; если он воображает, что большинство людей, которые ему встречаются, такие же поедатели опилок, и вдобавок, если он думает, что спасение мира зависит полностью от создания законов, чтобы заставить людей есть опилки, любят ли они это или нет, то будет справедливо сказать, что его психика неуравновешенна и, что он свихнулся на этой теме; и, далее, сама практика потребления опилок, какой бы невинной она не казалась, в этом частном случае - извращение. Здравость ума состоит в уравновешенности присущих ему представлений. Только в этом смысле идея, что гениальность связана с безумием, верна.
    Убеждение Микелеанджело, что его творения - вершина эпохи Возрождения, не совсем разумна, несмотря на то, что с течением времени была оправдана его вера.
    Вот в чем беда в случае с большинством сторонников профилактических прививок и их противников, вегетарианцев и анархистов, и всей "вспыльчивой расы пророков" в целом - они передергивают. Как бы они не были правы в своих убеждениях, и в убеждении о важности своих убеждений, они неправы в том, что забыли о равноценности или даже большей важности других вещей. По-настоящему важные вещи в мире - огромны, молчаливы и неумолимы.
    - О чем говорят нам дикие бушующие волны? - о том, что приливы постепенно замедляют скорость вращения земли. И я впал в то же заблуждение. Везде и всюду я видел героин.
    Но в случае с Мистером Джейбзом Платтом я не ошибся!
    Гретель Вебстер была мастерицей светской беседы, и все-таки ее ловкая болтовня не могла закамуфлировать надуманности заявленной причины визита. Она сама поняла это, и немедленно взяла на себя инициативу, попросив Лу отвести ее в спальню и "поговорить о тряпках и оставить дорогого Сэра Питера с Мистером Платтом, чтобы они получше познакомились друг с другом".
    Но знакомство шло туго. Дорогому Сэру Питеру и Мистеру Платту похоже нечего было сказать друг другу; лучшее, что мог сделать дорогой Сэр Питер, так это предложить сигары, сигареты и различные напитки, дабы снять напряжение, однако римское достоинство Мистера Платта не позволяло ему снизойти до таких вещей.
    Мистер Платт, тем не менее, был так тронут гостеприимством дорогого Сэра Питера, что чувствует себя обязанным спросить его мнение относительно - и он неожиданно вытащил десятиграммовую бутылочку кокаина из бокового кармана.
    - Мы полагаем, - произнес он, - что это особенно чистый образчик. И есть веские научные основания считать, - объяснял он тоном проповедника, - что не сам наркотик, а примеси, так часто присутствующие в нем по вине небрежных производителей, ответственны за плачевные последствия, иногда наблюдаемые в людях, которые принимают его по уважительным или каким-либо другим причинам.
    Сказать, что я был потрясен, будет грубым преуменьшением. Мое изумление помешало мне на мгновение осознать, что мое сердце забилось учащенно внутри при виде наркотика.
    - Мне действительно важна ваша точка зрения, как знатока, - объяснил Платт.
    Голос его почему-то дрожал, как если бы он продолжал сдерживать себя каким-то невероятным усилием воли.
    Я что-то утвердительно пробормотал.
    - Все-таки, Мистер Платт, - молвил я, наконец, - я полагал, что вы озабочены в том, чтобы искоренить употребление наркотика целиком и полностью. Я думал, что это именно вашим старанием, главным образом, через Парламент протащили Дьявольский Закон о Наркотиках.
    - Невежество, чистое невежество, мой дорогой Сэр Питер, - вскричал он. - Мы живем и учимся, учимся и живем. Если кокаин используют умеренно, то он несомненно полезен. Стимулятор, без сомнения скажете вы. И все стимуляторы могут быть безусловно опасны. Но, я опасаюсь, что люди будут все равно принимать их, и бесспорно самое мудрое решение - предоставить в их распоряжение продукт, приносящий наименьший вред.
    Пока Платт говорил, он продолжал нервно трясти бутылочкой у меня под носом, словно опасался прямо дать мне ее в руки. И тут я осознал, как отчаянно ему хочется.
    - Ну, разумеется, Мистер Платт, - ответил я, уловив суть вопроса. - Я буду только рад высказать вам свое мнение, если, конечно, оно представляет для вас ценность.
    Я не смог скрыть лихорадочного нетерпения, с которым отсыпал дозу. Моя попытка употребить ее со скептическим видом не убедила бы и ребенка: даже он бы заметил, что я трепетал, телом и душой, от нестерпимой жажды отправить вещество в мое тело после столь долгого воздержания.
    Время очистило мой организм. Кокаин нашел дом "пустым, выметенным и украшенным"; и семь дьяволов устремились в меня вместо одного извергнутого. Мое недомогание исчезло как облако, подхваченное ветром перед солнечным ликом. Я стал физически бодрым, таким, каким не был в течение многих месяцев. И преисполнился необычайной самоуверенности. Мои колебания исчезли. Я любовался утонченным опьянением от осознания вернувшейся ко мне богоподобности.
    - Должен признать, что по моему мнению это превосходный продукт, - произнес я с высокомерным спокойствием, в то время как кровь звенела у меня в ушах.
    Я протянул назад бутылочку.
    - Возьмите ее, я доверяю ее вам, мой Дорогой Сэр Питер, - с энтузиазмом воскликнул Платт. - Человек никогда не знает, когда ему вдруг срочно понадобится лекарство.
    Меня сотрясали раскаты внутреннего хохота. Я не мог усмотреть в этом никакой шутки, но все же эта была самая большая шутка в мире.
    - Вы действительно ужасно добры, мой дорогой Мистер Платт, - сказал я елейным тоном, чувствуя, что мне отдали ведущую роль в какой-то потрясающей комедии.
    - Я беру на себя всю полноту ответственности, - отозвался мой гость. - Вы не можете себе и представить, как ваше благожелательное одобрение успокоило меня.
    Я принял еще одну понюшку, почти теряя сознание от невыразимого экстаза. Я заткнул пробкой бутылочку и положил ее к себе в карман, рассыпаясь перед Платтом в благодарностях.
    - Я не могу даже вообразить, что вас могло что-то волновать, - продолжил я с ноткой иронии, которая была, тем не менее, абсолютно приветливой. Я был другом всем в этом мире. - Если бы только нашелся человек, у которого нет претензий к Творцу, то это, разумеется, Джейбз Платт.
    - Ах, совесть, совесть, - вздохнул он. - Вы не имеете представления, Сэр Питер, как она замучила меня за последнее время. Моральная ответственность, ужасная моральная ответственность.
    - Как бы то ни было, - заметил я, - вы именно тот самый человек, который может взять ее на себя.
    - Ну, - протянул он, - я полагаю, что могу сказать без хвастовства, я никогда не пытался увильнуть от нее. Ваше одобрение освободило меня от последних остатков колебаний. Должен объяснить вам, мой дорогой Сэр Питер, что я всегда был бедным человеком. Служение человечеству требует многих жертв от его поборников, и, заверяю вас, что в этой бутылочке заключается не только, как я сейчас абсолютно уверен, спасение человечества от одной из самых зловещих опасностей, но и огромное состояние.
    Он подался вперед и постучал по моему колену указательным пальцем.
    - Огромное состояние, - повторил он благоговейно. И затем, понизив свой голос еще больше. - Его хватит на нас двоих.
    - Как, разве я могу стать компаньоном? - спросил я в удивлении, в то время, как нервная дрожь алчности уже щекотала струны моего сердца.
    Я прикинул, что тем или иным образом я проделал до неприятности огромную дыру в моем капитале. Лишь два дня назад я получил довольно раздраженное письмо от мистера Вульфа на этот предмет. И если речь идет о том, чтобы добыть огромное состояние, то это дело по мне.
    Джейбз Платт придвинул свой стул ближе к моему, и начал говорить спокойным, убедительным голосом.
    - Именно так, мой дорогой Сэр Питер. Пути Провидения безусловно неисповедимы. Прямо перед тем, как приняли мой Закон, я инвестировал то небольшое состояние, которым обладал, в кокаиновую фабрику в Швейцарии, с намерением положить конец ее нечестивой деятельности. И сейчас перед вами пример того, на что я могу только ссылаться с почтительным благоговением, как на Перст Указующий. С одной стороны, мой советник по химии сообщил мне о замечательном научном открытии, о котором я уже упоминал. Я уверен, что вы не чувствуете никаких болезненных эффектов из-за принятого вами вещества?
    В его голосе зазвучала крайняя обеспокоенность, почти отеческая по тону.
    - Да не так чтобы! - отозвался я весело. - Это потрясающе. Я могу прямо сейчас сделать еще одну понюшку! - и сопроводил слова действием, как идеальный исполнитель роли Гамлета. - Неужели и это вас не убеждает? - спросил я ехидно.
    - Ах нет, благодарю вас, дорогой Сэр Питер. Ваше замечание вознесло меня на вершину счастья.
    Я принял четвертую дозу, просто балуясь.
    - Ну, а с другой стороны, я обнаружил, что благодаря тому самому законопроекту, который я с таким трудом разработал и внес в Свод Законов, эта самая маленькая бутылочка, стоившая мне в производстве меньше пяти шиллингов, и продававшаяся в розницу за сумму в пятнадцать шиллингов, может теперь быть продана - нелегально, как вы понимаете - в Вест Энде практически за любую цену, которую продавец попросит, - десять, двадцать, даже пятьдесят фунтов, если покупатель что надо. Ну? Что вы скажете на этот счет? - он радостно засмеялся. - Впрочем, мнительные люди могут сказать, что я пробил этот Закон с единственной целью создания спекулятивного рынка для моего производства!
    - И вы спасете человечество от его безрассудств и пороков одним ударом!
    Кокаин прочистил мой мозг - подобно одному из тех прозрачных золотых закатов после грозы на Средиземном море. Я упивался откровенностью Мистера Платта. Я торжествовал с дьявольским злорадством как ему удалось разработать втайне столь величественную схему и реализовать ее под столь безупречным прикрытием. Это было подобно видению Сатаны, облаченного ангелом света.
    - Да, конечно, все дело в высшей степени удовлетворительно с любой точки зрения, - ответил Платт. - Никогда за всю мою жизнь мне не было позволено видеть с такой блестящей ясностью замыслы ниспосланного провидением милосердия.
    - Увы! Мой дорогой мистер Платт, - отозвался я с унылым видом, как будто подчиняясь задумке режиссера. - Я очень молодой и невежественный человек, и не способен в настоящее время понять, каким образом я смогу принять участие в вашем замысле. Мое простое одобрение вашего продукта:
    Я вытащил бутылочку и приложился к ней долгим, томным поцелуем - да, поцелуем, другого слова не подберешь! Моя давно утерянная любовь еще раз приютила мое усталое сердце!
    Платт, в свою очередь, изобразил на лице Стигийскую меланхолию.
    - Мой дорогой Сэр Питер, - продолжил он с глубоким вздохом, - вы можете легко понять, что, как ни велико мое состояние, благодаря неисповедимым путям Господним, сейчас наступил тот момент, когда необходимо осознать это полностью - по исключительному и самому несчастливому стечению обстоятельств, требуется не только время, но - Капитал с большой буквы.
    - Несчастливое стечение обстоятельств, - повторил я мечтательно. Мой мозг мчался во весь опор в Цирке Бесконечности, оторвавшись от соперников на миллиарды миль.
    - Несчастливое для меня, - поправился Платт. - Нет, нет, я не могу даже так говорить, с того момента как оно стало счастливым для моего друга - для вас!
    - Для меня?
    - Для вас, мой дорогой Сэр Питер! Я рассказал Миссис Вебстер о ходе этого дела, и она немедленно порекомендовала мне вас. И сама самоотверженно пришла на выручку - я едва ли должен вам говорить - она приобрела все акции, которые только смогла. Но загвоздка в том, что надо найти еще три тысячи фунтов. И помните, что после страхования от всех рисков, и прочих вычетов, мы будем иметь не менее четырех тысяч процентов с капитала в худшем случае.
    Я всегда был никудышным бизнесменом; однако даже двенадцатилетний ребенок смог бы уловить насколько выгодно это предложение.
    - Я привез бумаги, которые вас убедят, мой дорогой Сэр Питер. Вы можете видеть, что акционерный капитал составляет только 20,000 фунтов в акциях по одному номинальному фунту - и я предлагаю вам 3000 акций по номиналу.
    - Роскошное предложение, мой дорогой сэр, - воскликнул я. - Вы ошеломили меня. Но - простите меня - я не понимаю почему вам вообще нужны деньги, или почему бы вам не продать акции через брокера.
    В этот момент в комнату неожиданно влетела Лу. Ее появление вызвало у меня раздражение. Заметила ли она это? Лицо ее медленно побелело, словно мрамор. Она постояла мгновение, покачиваясь, в дверях в спальню; и затем поспешно прошла через комнату к прихожей не проронив ни слова. Портьера, колыхаясь, закрылась за ней - и я тут же забыл о ее существовании, смутно предположив, что она пошла забрать свои меха, чтобы показать их Гретель, и вернулась в спальню через другую комнату, решив не беспокоить нас.
    Платт объяснил положение дел:
    - Неудачливое стечение обстоятельств, сэр Питер! Боюсь, что был чрезмерно озабочен благосостоянием моих друзей - соответственно, в ущерб себе. Я премного удивился, когда, явившись в мой банк узнать, хватит ли у меня денег, чтобы приобрести эти химические заводы, я обнаружил мой баланс в плачевном состоянии. Я уже привык - увы! - обнаруживать, что моя импульсивная благотворительность поглощает мои небольшие сбережения. Но лишь в прошлом месяце я выяснил, что 3000 фунтов из них больше не принадлежат мне; это часть фонда, попечителем которого я был. Наши глупые законы не позволяют мне инвестировать трастовые фонды в ценные бумаги нашего Schneezugchemischerwerke* (*химический завод по производству снежка - нем.); и я должен возместить 3000 фунтов к концу этого месяца, или последствия могут быть самыми кошмарными.
    Он запнулся на мгновение, содрогнувшись от страха. Он явно не разыгрывал спектакля, несомненно чувствуя, что будет непросто объяснить недоброжелательному составу присяжных, каким образом Трастовый Фонд потерял часть своих средств из-за их перевода на частный счет попечителя, а еще труднее будет убедить их в том, что попечитель пребывал в неведении на этот счет.





    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:24 am автор Lara!

    Вы - человек, умудренный опытом, Сэр Питер, - заявил он, чуть не плача, - и я уверен, что вы поймете меня.
    На самом деле, меня никак нельзя назвать человеком, умудренным опытом; но - возможно, под воздействием кокаина я действительно подумал, что вполне понял суть дела.
    - Но почему бы вам не отправиться в Сити? - повторил я. - Они должны сцепиться как волки за такой жирный доходный кусок, как этот ваш Schneezug!
    - Мой дорогой Сэр Питер! - всплеснул он руками в изумлении. - Вы не можете не осознавать, что потребуются долгие годы, чтобы заставить общественность почувствовать разницу между нашим Чистым Кокаином, полезным домашним тонизирующим средством, и Грязным Кокаином, Смертельным и Вредным Наркотиком, Вызывающим Привыкание! Я чувствую, что могу доверять вам, так как вы опытный, светский человек, и знаток, и - позвольте мне быть откровенным с вами - потому что вы понравились мне с первого раза, когда я вас увидел - такой очаровательный и блестящий мужчина с такой прекрасной молодой невестой! Но что, что скажут люди, если станет известно, что Джейбз Платт владеет большей частью акций Кокаиновой Фабрики? Мой дорогой Сэр Питер, мы в Англии, помните это!
    Тошнотворное лицемерие этого негодяя было мне противно, но невозможно было отрицать, что его предложение не лишено смысла.
    Акции Schneezugchemischewerke, когда он купил их, приносили сами по себе уже неплохой доход.
    Я был бы вынужден продать необходимые ценные бумаги, чтобы купить эти акции. В голове у меня царил кавардак. Мое желание купить акции определяли мотивы, которые были не просто разными, но и взаимоисключающими. С одной стороны, бесовское желание творить зло во имя зла; с другой, - восторг школьника от секретности всей затеи; и, наконец, простая и откровенная жажда денег. И опять же моя ненависть к лицемерию обернулась очарованием. Я хотел насладиться вкусом такого утонченного и изысканного порока.
    Но над всем этим возобладал мотив, действительно относившийся к категории безумных. Во-первых, я был сверх меры очарован возможностью стать обладателем безграничных запасов кокаина, а во-вторых гневался на человечество, которое изобрело вещества, погубившие мою жизнь, и хотел свершить отмщение, снабдив отравой как можно больше людей.
    Все эти мотивы бултыхались в моем сознании, как куски мяса в кипящем супе. Пары, находившиеся в этом вареве, одурманили меня. Я пожал руку Платта и пообещал тотчас же отправиться в мой банк и сделать все необходимые приготовления.
    Я раздувался от исступленной гордости, чувствуя себя крупным дельцом, увидевшим блестящую возможность и ухватившим ее за вихор. Но еще более бредовым образом, я наслаждался тем, что ощущал себя великодушным благодетелем своего собрата по несчастью.
    Платт вытащил свои часы. "Мы можем поехать туда немедля и отобедать в городе. Господи помилуй! - воскликнул он внезапно. - Как я бестактен! Я же почти забыл о Леди Пендрагон и Миссис Вебстер!"
    - О, они будут в восторге, - захихикал я. - У них будет ужасный ланч из сливочных кексов, кресс-салата, пирожков с мясом и шампанского, а после они отправятся по магазинам, как прелестные маленькие миллионерши.
    - Да, разумеется, - сердечно и вполне искренно заметил Платт. - Именно для этого они и созданы. Что касается нас, мы отправимся на ланч в Суитинг, на устрицы и крепкий портер, и выпьем за процветание Парламентских Институтов.
    Я засмеялся над этой шуточкой, как безумный, и громко воскликнул:
    - Заходите, девушки, есть новости. Нас всех скоро примут в Клуб Алмазного Собачьего Ошейника.
    В дверях появилась Гретель. На ее лице по непонятной мне причине застыло обеспокоенное выражение.
    - Где Лу? - тут же спросила она, и ее пронзительный голос стал низким от волнения.
    - А разве она не с вами? - переспросил я как идиот.
    Неожиданный спазм тревоги заставил меня вздрогнуть. Что, черт возьми, могло случиться?
    Платт, конечно, был удручен больше, чем любой из нас. Он успешно провернул опасную интригу деликатного свойства; но когда его усилия, казалось, увенчались успехом увидел, что его плану угрожает какая-то необъяснимая опасность. В подзорную трубу интуиции он уже узрел вид на Олд Бейли с высоты птичьего полета. Тот факт, что не было реальной причины для беспокойства, лишь усиливал чувство тревоги.
    - Она, должно быть, разыгрывает нас, - сказала Гретель тяжелым, холодным голосом, преодолевая свое волнение с нарочитым усилием.
    Мы обыскали все помещение, но Лу и след простыл, а в холле пропало ее меховое пальто и шляпка. Я повернулся к Миссис Вебстер.
    - Что случилось? - спросил я резко.
    Лицо этой женщины вновь превратилось в непроницаемую маску. Она бросила вызывающий взгляд на Платта, в чьих глазах застыл коварный вопрос.
    - Я вообще ничего не могу понять, - сказала она задумчиво. - Все время, пока Лу была в спальне, она, казалось, испытывала крайнюю неловкость. Я думаю, что ей было плохо без порошка. Если бы у меня только был с собой, это бы немного встряхнуло ее. Dummer Ezel! Я никогда больше никуда не выйду без него, пока жива. Я забыла, под каким предлогом она ушла. Полагаю, что это была просто уловка, чтобы уйти и раздобыть героин.
    Воцарилось молчание. Платт боялся сказать то, что вертелось у него на языке. Я был всерьез озадачен. Происшествие уничтожило эффект принятого мной кокаина. (Удивительно, как просто разрушить его заклятье!). Превозмогая Танталовы муки я налил три порции бренди, и бросил щепотку снежка в мой стакан, чтобы быть уверенным, что вернусь именно в то состояние, в котором находился.
    Мисс Вебстер тем временем полностью овладела собой.
    - Мы просто очень глупые дети, - сказала она весело, сделав глоток бренди, - поднять столько шума из ничего. Можно найти тысячу и одну причину, почему она могла решить выйти. Здесь ужасно жарко, и она, наверное, решила прогуляться на свежем воздухе. В любом случае, вам не стоит беспокоиться обо мне. Вы, ребята, лучше отправляйтесь в город и делайте свои дела. А я подожду ее здесь, пока она не появится, и сильно отшлепаю ее за то, что она так напугала нас всех.
    Платт и я надели пальто и шляпы. Мы уже прощались с Гретель, говорили ей, чтобы она заказала себе внизу хороший ланч, когда услышали, как в американском замке повернулся ключ.
    - А вот и она, - радостно вскричала Гретель. - Мы вели себя совсем как дети!
    Дверь открылась; но вошла в нее вовсе не Лу. Это была Мейзи Джекобс, и лицо ее было сурово и полно решимости. Она сухо кивнула остальным, взяла меня за руку и сказала глубоким, напряженным голосом.
    - Вы должны тотчас же отправиться со мной, сэр Питер. Вы нужны леди Пендрагон.
    Я побледнел. И вновь, вырвавшись из клубка противоречивых чувств, я вспомнил основополагающую истину, которую забывал так изощренно и так часто.
    Самым моим глубоким чувством была любовь к жене. Я негодовал понимая это, и никак не мог смириться с этим. Я задал довольно глупый вопрос:
    - Что-нибудь случилось? - словно лицо Мейзи, если не говорить ничего о ее неожиданном появлении, не было бы достаточным свидетельством серьезности ситуации.
    - Пойдемте со мной, - повторила она.
    Гретель наблюдала за диалогом как кошка. Она метала взглядом молнии в Платта, опасаясь, что от страха тот обронит какую-нибудь непоправимую глупость.
    - Разумеется, при сложившихся обстоятельствах можно сделать только одно, - поспешно сказала она, блестяще оценив сложившуюся ситуацию. - Вы немедленно поедете с Мисс Джейкобс, сэр Питер. Не стоит говорить, как я обеспокоена, но я надеюсь, что на самом деле все не так уж плохо. Мы с Мистером Платтом заглянем позже, чтобы узнать новости; и если все в порядке - а я даже мысли не допускаю, что может быть как-нибудь иначе - мы назначим встречу на утро по всему, что касается наших дел. Не теряйте ни минуты времени.
    Я второпях попрощался с ними, и взял Мейзи за руку. Она побежала со мной вниз по лестнице, оставив остальных дожидаться лифта.

    ГЛАВА IV
    ОТ ГРЕХА ПОДАЛЬШЕ

    Машина Царя стояла у дверей. Мейзи уселась за руль и тронулась с места, не говоря ни слова. Я сидел, дрожа, сбоку от нее, и меня переполняли необъяснимые угрызения совести. От кокаиновых восторгов не осталось и следа. Кокаин как будто усугублял мою нервозность, но, тем не менее, я неоднократно прибегал к наркотику за время недолгой поездки.
    Когда мы добрались до студии, там сидела на своем обычном месте, за столом, Лала, а Царь расхаживал по комнате из угла в угол, положив руки за спину и склонив голову, с таким глубокомысленным видом, что, казалось, и не заметил, как мы прибыли. Лу так и не сняла свои меха. Она стояла точно статуя, посреди комнаты. Она то заливалась краской, то бледнела, и это было единственным признаком того, что она еще жива. Глаза ее были закрыты. По какой-то причине она напомнила мне подсудимого, ожидающего приговора.
    Царь резко остановился, и мы обменялись рукопожатиями.
    - Снимайте шляпу и пальто, и присаживайтесь, сэр Питер, - сказал он резко.
    Его обращение было совсем непохоже на прежнее. Он уселся в кресло, отыскал в кармане старую черную трубку и закурил ее, предварительно набив черным табаком. Казалось, что он чрезвычайно возбужден, что опять же было совершенно ему не свойственно. Затем он прокашлялся и поднялся, и поведение его полностью переменилось. Мне он предложил одну из своих миллионерских сигар, и жестом велел Лале подать мне выпить.
    - Это новейшая мода у нас в студии, - сообщила Лала веселым тоном. Она явно старалась ослабить напряжение. - Бэзил изобрел этот коктейль прошлым вечером. Мы называем его Кубла Хан номер два. Как вы видите - это наполовину джин, наполовину кальвадос, чайная ложка мятного ликера и около двадцати капель лауданума. Пропускаете через колотый лед, и вот вам самая освежающая штука из всех, мне известных.
    Я машинально принял эту шикарную смесь, с трудом сдерживая свое нетерпение. Мне хотелось сразу перейти к делу. Я ощущал близость чего-то не терпящего отлагательств. И еще мне не нравилось, как ведет себя Лу. Она оставалась абсолютно неподвижной и безмолвной; это навевало таинственную жуть.
    Царю понадобилось три спички, чтобы раскурить свою трубку, и она продолжала гаснуть чуть ли не перед каждой затяжкой. Вскоре он со злостью швырнул ее на ковер и закурил сигару. Камин был огражден решеткой, на ее перекладине сидела Мейзи, в нетерпении болтая ножками. Создавалось впечатление, что мы ожидаем чего-то, и никто не знает, с чего начать.
    - Расскажите ему, Лу, - внезапно скомандовал Царь.
    Она встрепенулась, будто от удара. Затем повернулась ко мне лицом к лицу. Первый раз в жизни я обратил внимание, какого она высокого роста.
    - Петушок, - вымолвила Лу. - Я стою на распутье.
    Она сглотнула, попыталась продолжить речь и не смогла.
    Царь сел в свое кресло. Он целиком пришел в себя и наблюдал эту сцену с объективным любопытством профессионала. Лала перегнулась через спинку кресла и что-то долго и серьезно шептала ему на ухо. Он кивнул.
    Лам еще раз прокашлялся, и только тогда заговорил напряженным голосом.
    - Я думаю, что всего проще будет, если леди Пендрагон расскажет сэру Питеру, как она уже рассказала нам, в точности все, что произошло, как если бы она свидетелем в суде.
    Лу беспокойно повела плечами.
    - Я сыта по горло, - наконец выпалила она.
    - Свидетель, будьте любезны контролировать себя, - сделал замечание голосом судьи Царь Лестригонов.
    Суровость его тона не просто привела Лу в чувство; возможно, она стала на миг такой, какой была еще до нашего с ней знакомства.
    - Когда эти люди явились сегодня днем, - начала она вполне спокойно, - я сразу же поняла, что они затевают какую-то игру. Я знала, зачем Гретель нужно удалить меня из комнаты, и я напрямую ей в этом препятствовала. Она, полагаю, была правдивой настолько, насколько может быть такая женщина. Что-то относительно покупки акций химического завода?
    - Да, именно, - сказал я в ответ, и ощутил, как в моем голосе прозвучала враждебность. - А почему бы и нет? Раз в жизни подворачивается возможность сделать такое удачное вложение, и я не понимаю, почему женщины должны совать свой нос в мужские дела, которые они не понимают и никогда не поймут. Между прочим, я, наверное, уже упустил свой шанс. И все из-за тебя! Если бы я знал, где искать Платта, я бы пошел туда и подписал контракт сию минуту. А пока что я могу пойти в банк и заняться получением денег.
    Я вытащил часы.
    - Я даже и пообедать уже не успею, - продолжал я, умышленно доводя себя до бешенства.
    Лу отступила на несколько шагов, затем вернулась назад и посмотрела мне в лицо.
    - Примите мои извинения, Сэр Питер, - произнесла она ледяным, нарочитым тоном. - Я не имею никакого права вмешиваться в ваши планы. В конце концов, они меня более не касаются.
    Я вскочил на ноги и отбросил наполовину выкуренную сигару в камин.
    - На что ты намекаешь? - спросил я с чувством.
    Кажется, я собирался сказать ей что-то еще, но неожиданно во мне что-то будто сломалось. Ощутив слабость, я, задыхаясь, опустился в кресло. Полузакрытыми глазами я смог увидеть, как импульсивно было метнулась ко мне Лу; но затем, овладев собой, отшатнулась, точно человек, обнаруживший, что красиво изогнутая ветка на земле на самом деле оказалась гремучей змеей.
    Мой мозг пульсировал вяло и медленно, но она продолжала говорить с безжалостной страстью. Я был сметен бурным порывом ее презрения.
    - Я извинилась и зашла посмотреть, что же у вас все-таки происходит. Как оказалось, вы были весьма далеки от действительности. Вы нюхали кокаин, но не в виде эксперимента, и не потому, что это вам было физически нужно, а просто так, из порочности. Вы уже приняли его столько, что были невменяемы. Это я бы еще могла снести, потому что любила вас. Но то, что вы планировали стать партнером этого злодея-убийцы, этого набожного ханжи, это уже совсем другое дело. Это дело чести. Не знаю, как долго простояла я там. Я прожила целую жизнь за секунду, и приняла решение порвать раз и навсегда с этой грязью. Я улизнула и примчалась сюда. Я и сама сейчас полубезумна от жажды Г.; но я не хочу принимать его, пока не будет покончено со всем этим. Боль моего тела помогает мне стойко переносить смертельную муку моей души. О, я знаю разницу между геройством и истерией - можешь называть меня, как тебе нравится, все, что ты скажешь, больше не играет роли. Я не хочу умирать, и поэтому я попросила Бэзиля забрать меня, как он обещал однажды, задолго до нашей с тобой встречи. Он пообещал вылечить меня, и я ловлю его на слове. Он обещал меня забрать, и я напоминаю ему об этом. А ты можешь получить развод. Тебе же лучше. Потому что я не желаю снова видеть твое лицо. Никогда.
    Все остальные в этой комнате не существовали для меня. Мне нужно было собраться с силами, чтобы отразить атаку Лу. Стояла абсолютная тишина, нарушаемая только моим сопением. Я снова овладел собой, и разразился оглушительным хохотом.
    - Так вот в чем суть фокуса, да? - сумел я, наконец, ответить. - Ты продаешь меня, чтобы купить третью долю у этого хама!
    Я запнулся, стараясь придумать какие-нибудь гнусные оскорбления; но мой мозг отказывался работать. Он подсовывал мне какую-то несносную ругань, которая обыкновенно ассоциируется с уличными хамами. Я изрыгнул целый фонтан грязной брани; но даже в тот момент я понимал, что это не делает мне чести. Мои замечания были восприняты с полным безразличием. Даже Лу едва пожала плечами и посмотрела на Царя Лестригонов, точно говоря: "Вы же видите, я была права".
    Царь медленно покачал головой. Я, на самом деле, видел очень плохо. Мое зрение оказалось каким-то особым образом нарушено, а сердце переполняло негодование. Я еще раз угостился кокаином. К моему удивлению, Царь проворно встал с кресла и выхватил бутылочку у меня из рук. Я хотел подняться и прикончить его, но на меня нашла предсмертная обморочность. Комната поплыла. Царь вернулся в кресло, и студию опять окутало безмолвие.
    По-моему, я ненадолго потерял сознание; ибо не помню, кто обернул мою голову ледяным полотенцем, или как так получилось, что у меня по позвоночнику струилась морозная испарина.
    Я пришел в сознание, испустив тяжелый вздох. Все были в прежних позах, за исключением Лу, которая сняла свои меха и вернулась в кресло.
    - Если вы чувствуете себя достаточно хорошо, - сказал Царь, - вы могли бы выслушать также и конец этой истории.
    Внезапно Лу начали душить рыдания, и она зарылась головой в подушки. Царь подал знак, явно понятый Лалой. Она шагнула вперед, и встала передо мной, убрав руки за спину, как ребенок, повторяющий урок.
    - Сэр Питер, - начала она нежным голосом, - Бэзил объяснил леди Пендрагон, что она следует неверному взгляду на данный вопрос. Он рассказал ей, что когда люди борются с наркотической зависимостью, им свойственно говорить и делать вещи, полностью чуждые их характеру. Всем нам известно, что вы с избытком продемонстрировали нам вашу храбрость и чувство чести. Нам известен ваш род, и нам известны ваши подвиги. Беседа с мистером Платтом не считается. Вы были больны. Этим все сказано. Мейзи вызвалась съездить и забрать вас; и, слава богу, она сделала это вовремя!
    Лу резко развернулась и обрушилась на Царя Лестригонов.
    - Помните, что вы обещали, - буйно кричала она. - Я поймала вас на слове.
    - И это тоже, - спокойно ответил он, - происходит потому, что вы больны, равно как и он - болен.
    - Значит это порядочно, нарушать слово, данное больной женщине? - она снова рванулась вперед, точно тигрица.


    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:26 am автор Lara!

    Странная улыбка изогнула губы Царя.
    - Ну, а что скажет сэр Питер? - спросил он с некоторой ленивой игривостью.
    Я внезапно остро представил себе, как я смехотворно выгляжу, точно больная обезьяна с полотенцем на голове. Я сорвал его и швырнул на пол.
    Лала тотчас же его подняла. Я воспринял этот жест, как оскорбление. Со мной обращались, как с человеком, который вечно досаждает, создавая беспорядок в чужой студии. Это усугубило мою угрюмость.
    - Неважно, что я скажу, - сердито ответил я. - Но поскольку вы спрашиваете, я скажу так: возьмите ее, держите ее и чтобы больше я о ней не слышал. И на том вам спасибо.
    Звук моего голоса заставил меня скривиться. Неужели я настолько увлекся, что позволил себе говорить так вульгарно? Необычным образом все, что происходило, делало мою позицию все менее и менее достойной.
    Тут вмешалась Лу. Весьма насмешливым тоном она изрекла:
    - Ага, Бэзил, он отпускает меня. Я перехожу к вам незапятнанной. Вы можете быть верны своему обещанию, не нарушая вашей веры.
    Она поднялась с диванчика и приблизилась к его креслу. Она бросилась к его ногам и уткнулась лицом ему в колени; протянув к нему руки, она пыталась погладить его лицо.
    - Да, - Царь ласково потрепал ее волосы. - Мы свободны, и я сдержу свое обещание. Я вас вылечу и заберу с собой. Но вы позволите мне выдвинуть одно условие?
    Лу подняла лицо. Несмотря на физическую немощь последних нескольких месяцев, любовь еще способна была перевоплотить ее телесно. Она была лучезарно прекрасна, и только и ожидала, чтобы Лам заключил ее в свои объятия. Она вся дрожала в страстном экстазе.
    Я схватился за ручки моего кресла в тщетной ярости. На моих глазах единственная женщина, которую я любил, отказалась от меня, отвергла с презрением, и предлагала себя другому мужчине так же импульсивно и порывисто, как некогда предлагала себя мне. Нет, клянусь всеми силами Ада, это было еще хуже! Ибо я домогался ее восторженно, а он не делал никаких усилий.
    - Одно условие? - ее голос звонко и чисто звенел на всю студию. - Я всецело дарю себя тебе, мой Властелин и Любовник; владей и наслаждайся моим телом и душой. Что мне условия?
    - Ладно, - кивнул Царь Лестригонов, - это и в самом деле лишь одно маленькое условие; и чтобы доказать, что я сдерживаю обещания, я должен сдерживать их все. Видите ли, я ведь обещал вылечить и сэра Питера, а поэтому мое условие таково - он тоже едет вместе с нами.
    Она вскочила на ноги, точно ужаленная коброй. Ее вытянутые руки боролись с податливым воздухом. Ее унижение нельзя было выразить словами. Царь убрал трубку в карман, встал и потянулся, словно огромный, ленивый лев. Он обнял ее и, крепко удерживая, пристально взглянул в ее измученное лицо: ярко-алая ломанная линия ее рта растянулась трагически в квадрат, из которого хотел и не мог вырваться вопль. Лам нежно встряхнул ее за плечи. Напряженные мышцы Лу стали расслабляться.
    - Так по рукам, крошка? - спросил он.
    Ее рот закрылся, затем изогнулся в прелестной и счастливой улыбке. Мрачное пламя вожделения угасало в ее глазах. В них теплился свет понимания.
    Царь обнял ее за талию и подвел ко мне. Крепко взяв меня правой рукой под плечо, он поднял меня со стула, точно Геркулес, дотянувшийся до самых темных бездн Ада, и вытащивший оттуда на свет божий чью-то проклятую душу.
    Он соединил наши руки и накрыл их своими.
    - Кого соединил вместе Бог, - произнес Лам торжественно, - да не разлучит никто из людей.
    Поворот на каблуках, и перед нами снова предстал человек решительного действия.
    - Мейзи, - распорядился он, - ключ у вас. Поезжайте, упакуйте их вещи и оставьте их в зале ожидания вокзала Виктория. Лала, позвоните и закажите для этих добрых людей каюту. В Лондоне нам не место, чересчур много филантропов бродит вокруг, высматривая, кого бы сожрать. Позвоните Дюпону, пускай пришлет обед на пятерых к семи часам. Мы успеваем на десятичасовой поезд и будем в Телепиле sabse jeldi.
    Мейзи уже не было в студии, а Лала закончила телефонировать, прежде чем он сказал эту речь. Он обратился к нам с той же подчеркнутой спешкой.
    - Ну что, молодые люди, - голос его звучал бодро. - Ваши нервы разодраны в клочья, и неудивительно. Белые таблетки для обоих, и немного героина, чтобы придать им сладость. Потом вы же пропустили ланч! А это совсем нехорошо. Что же, мы устроим старомодное, роскошное чаепитие. Насколько мне известно, в ведерке с углем или где-то там имеется кое-какая еда, и Лала нам что-нибудь сварит, покамест я буду намазывать масло на хлеб. А вы посидите и обсудите свои планы относительно медового месяца номер восемь, или какой он там у вас по счету. И не мешайте мне, потому что я буду очень занят. В самом деле, вам повезло, что я привык собираться в трехлетние кругосветные экспедиции за три минуты.
    Чай был готов через полчаса. Лу и я сидели на софе, потрясенные и расстроенные всем, что мы пережили. Морально, умственно, физически - оба мы были снедаемы жесточайшей усталостью. И все-таки волны ее напрасно бились в молчаливую и неподвижную скалу нашего возвышенного блаженства. Оно не находило выражения. Слишком утомлены мы были. И, тем не менее, мы ощущали некой глубиннейшей частью нашего сознания, с которой впервые были беспощадно сорваны все ее покровы, что такое блаженство существует. Оно было всегда, "испокон века", и будет всегда. Оно не зависит ни от времени, ни от пространства. Это был невыразимый союз, в бесконечности бытия каждого из нас, и наших индивидуальностей.
    Я должен воздержаться от детального описания нашей поездки в Телепил. Если другие доберутся до местных красот, то они очень быстро придут в упадок. Как бы то ни было, не будет особенного вреда, если рассказать про само это место, особенно если уже не менее трех тысячелетий назад оно стало одной из известнейших точек на планете. И одним из основных поводов для этого было то, что уже в те времена его украшали развалины забытых цивилизаций. Сегодня же рука человека начертала эфемерные надписи повсюду на огромных скалах, что нависают над городом.
    Приближаясь к Телепилу с запада, мы были поражены, когда могучий утес устремился вдруг на нас, точно поезд из-за поворота. Словно новый Гибралтар, он возвышался на фоне неба на триста пятьдесят метров над уровнем моря. Он занес над городом две свои огромные лапы, будто присевший лев, играющий со своей добычей, перед тем, как ее пожрать - что, собственно говоря и соответствовало действительности.
    Крупнейшей тамошней достопримечательностью является величественный собор, построенный в эпоху норманнов. Он стоит на выступе прямо над краем отвесной скалы, а внизу уже под ним, как раскрытый веер, лежит сам городок. Его ничтожность столь же подчеркивается присутствием собора, сколь и вид собора усугубляется скалами; и все же, когда тебе знакомы размеры обычных построек, нельзя не отметить разницу масштабов.
    Городок служит мерилом громадных размеров собора; и как только ты их постигнешь, они сами в свою очередь превращаются в мерило величия скал.
    Мы прошли пешком от вокзала до резиденции Царя Лестригонов, высоко на горном склоне над прилегающей к скалам морской косой. Тут и там над нами возвышались утесы. Они были рассечены остроконечными глыбами и глубокими оврагами; но поверх самых ужасных обрывов мы могли видеть останки наследовавших друг другу цивилизаций; греческие храмы, стены римских укреплений, водохранилища сарацинов, ворота норманнов и другие постройки всех времен медленно погибали на иссохших и мрачных уступах.
    Тяжелая эта была для нас работа - восхождение на холм - при таком никудышном состоянии нашего здоровья. Мы были вынуждены то и дело присаживаться на громадные камни на обочинах троп, извивающихся среди вспаханных полей, утыканных кривыми и серыми оливами.
    Воздух этих мест был в высшей степени опьяняющий, однако даже упоение им только усугубляло стыд за наше негодное физическое состояние. Мы два или три раза прибегли к героину, пока шли. Непонятно было, почему мы не взяли повозку хотя бы на часть пути. Но это, несомненно, являлось частью плана Царя Лестригонов, дабы мы терзались осознанием нашего бессилия в столь божественном месте, где голоса природы сливались в хор, подстегивающий нас к физической активности. Наша немощь не казалась такой отвратительной в Лондоне, в отличии от того, каким он стал в этом священном храме прекрасного.
    Самого же Лестригона возвращение домой, похоже, взбодрило до необычайности. Он скакал по камням как молодой козел, пока мы, задыхаясь, тащились вверх по склону. А когда мы отдыхали, Лам рассказывал нам историю исторических памятников, усеивавших эти склоны.
    - Это место поможет вам подправить ваши понятия, - заявил он, - о вечном, насколько что-либо вообще вечно.
    И мы действительно глубоко ощутили тщету человеческих попыток, созерцая наслоения цивилизаций, и взирали на последнюю из них внизу, все еще процветающую, хотя признаки упадка были очень даже налицо. Современный город возводился даже не помышляя о противостоянии столетиям. Он был по сути своей хлипок и готов развалиться на глазах; события последних нескольких часов не раз свидетельствовали не только о социальном беспорядке, в любой момент готовом превратить все его современные устройства в руины, но еще и о недостатке энергии и расхлябанности со стороны каждого из аборигенов, с кем нам довелось пообщаться.
    Наша маленькая экскурсия явно предоставляла им неслыханную возможность хорошо подзаработать. Однако, никому из них не хотелось удовлетворить даже наименьшую из человеческих амбиций: добиться расположения попутчиков.
    - Не падайте духом, - смеялся Царь. - Ваша беда в том, что вы не там ищите постоянства. Видите этих двоих?
    На дороге под нами внизу шли два козопаса. Один гнал свое стадо из города после доения, а другой вел своих коз с той же целью вниз.
    Царь процитировал две строки греческой поэзии. Я не помнил язык настолько, чтобы их перевести, но слова звучали необычайно знакомо. Их перевел Царь.
    "Город Телепил, где пастух, ведущий стадо в город, приветствует другого, выходящего из города, и тот повторяет его приветствие. Люди в этом краю могут получать двойную плату, если в состоянии обходиться без сна, ибо они трудятся по ночам не меньше, чем в дневное время".
    - А написано это три тысячи лет назад, и даже само имя женщины, сочинившей эту поэму, утеряно. Но вот пастухи, приветствующие друг друга сегодня, также как и тогда, остались. "ПАNTA PEI", - сказал Гераклит, "все течет". И все, что пытается избежать этого закона, все, что полагается на собственные силы, становится косным, тщиться скомандовать "Стоп!" - оказывается разбито неумолимыми волнами времени. Считается, что сталь крепче воды; но мы не можем построить корабль, который противился бы ее действию. Сравните тихое веянье ветров с несгибаемой скалой. Мы и сегодня наполняем ими наши легкие - и воздух свеж, как обычно. Но посмотрите, как все эти укрепления и храмы, да что там - сами скалы изрыты томными ласками того самого бодрящего бриза. Это одна из причин, по которой я перебрался сюда жить, хотя едва ли такой шаг нуждается в обосновании - довольно одного взгляда на несравненные красоты этого места. Закат солнца здесь стоит двух часов, проведенных в "гранд-опера". А когда, почти остолбенев, сидишь на террасе виллы и наблюдаешь смену красок при наступлении ночи: А сама эта ночь! Вон там над скалою застыла Полярная Звезда. С течением месяцев плывет по кругу Большая Медведица, и начинаешь мыслить о времени в совершенно ином измерении. Каждое обращение сферы вокруг Полюса становится подобным одному обращению секундной стрелки на часах твоего духа.
    Захваченные его словами, мы внимательно слушали. Краса здешних мест, точно волна, ударяла нам в мозг. В нее с трудом верилось. Лондон и Париж, эти злокачественные опухоли, были безжалостно вырезаны из нашего сознания. Из недолговечного городского притворства мы перенеслись в страну вечной действительности. Мы вторично родились в мире, каждое мгновение которого находилось на полностью отличном от нашего прежнего опыта уровне. Нас переполнило чувство собственной невинности. Мы словно пробудились от кошмара; наше ощущение времени и пространства было разрушено, мы осознали, что наши прежние стандарты восприятия реальности были заблуждением. Часы и будильники были просто механическими игрушками. В Телепиле нашим хронометром стала Природа, частью которой были мы сами.
    Мы сумели прошагать очередные пять минут; но снова нас одолела усталость. Виды застила от наших глаз настойчивая потребность в героине. Мы утолили нашу злую жажду, но на этот раз для нас было очевидно все безобразие этого акта. Некому за нами было следить; и, тем не менее, нам казалось, что сама Природа была оскорблена присутствием двух уродцев.
    - Пойду-ка я вперед, в Аббатство, - сказал Царь. - А вам лучше не спешить. Я скажу там, чтобы вам приготовили освежающее и пошлю кого-нибудь вниз, чтобы он вас проводил.
    Он махнул рукой и зашагал вверх по холму устойчивой, размеренной походкой опытного альпиниста.
    Ладонь Лу коснулась моей. Мы пребывали наедине с природой. Новое чувство зарождалось в нас. Каким-то образом ощущение обособленности улетучилось. Я нежно привлек ее к себе; и мы обменялись долгим поцелуем, чего давно уже не делали. Нет, мы не целовали друг друга. Мы являлись деталями картины, естественным стремлением которой было поцеловаться.
    - Не лучше ли нам продолжить подъем, - предложила Лу немного погодя, высвобождаясь из моих объятий.
    Но в этот момент нас атаковала и в самом деле причудливая личность. Это был светловолосый мальчик лет пяти от роду, босоногий, но одетый в короткую рубаху темно-голубого цвета, с широкими рукавами и капюшоном на алого цвета подкладке. Лицо его было очень серьезно, и он обратился к нам с военным приветствием:
    - Твори, что ты желаешь да будет то Законом, - сказал малыш степенно и протянул руку. - Я направлен, чтобы отвести вас в Аббатство.
    Даже Лу сознавала, что совершенно невозможно взять на руки и поцеловать такую важную маленькую личность. Мы прониклись торжественным духом события и, встав на ноги, с подобающим достоинством обменялись рукопожатиями.
    И тут у него из-за спины выбежал мальчик еще меньших размеров.
    - Любовь закон, любовь воля, - промолвил он, что было, конечно, выражением вежливости.
    - Да они не знают, что сказать, - снисходительным тоном пояснил тот, что постарше. - Меня зовут Гермес, - обратился он к Лу. - А этой мой друг Дионис.
    С нами случился приступ неконтролируемого хохота, который Гермес счел как нечто совсем уж неуместное. Однако Дионис без смущения заявил моей спутнице: "Я слю тебе больсой поцеюй".
    Она подхватила потрясающего постреленка, и вернула поцелуй с процентами. Когда она поставила его на землю, он взял нас за руки, а Гермес, тем временем, с крайне ответственным видом шел впереди, периодически оглядываясь, дабы удостовериться, что с нами все благополучно.
    Дионис видимо решил, что в его задачу входит потешать нас, докладывая о различных объектах вдоль дороги.
    - Вон там стоит дом хорошего человека, - говорил он. - Я вас туда отведу на ланч, если обещаете вести себя подобающе. А там живет женщина-баян, - продолжал он, явно успокоенный нашими заверениями в том, что поведение будет подобающим.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:28 am автор Lara!

    Важный вид старшего и бесшабашный характер младшего то и дело вызывали у нас приступы подспудного смеха.
    - Кажется, будто мы попали прямо в сказку, - заметила Лу.
    - Большой Лев утверждает, что только такие истории и бывают правдивыми, - ответил Гермес, явно готовый к пространному обсуждению данной темы, если это окажется необходимым. Но я без затруднений признал его правоту.
    - А вот Аббатство, - сказал он, когда мы обогнули угол. И взору открылось низкое, вытянутое строение.
    - Какое же это Аббатство, - возмутился я. - Это вилла.
    - Это потому что ты смотришь неправильными глазами, - возразил мне Гермес. - Я и сам так думал, пока меня не просветили.
    - А что ты думаешь, мистер Лам сможет просветить и нас? - задал я вопрос, тщетно пытаясь осилить комизм ситуации.
    - О, здесь он не мистер Лам, - свысока поправил меня Гермес. - Здесь он Большой Лев и, разумеется, он может научить любого, если тот не слишком глуп или не слишком стар. Я и сам был очень глуп, когда прибыл сюда, - признался он извинительным тоном. - Это стало поворотным пунктом моей карьеры.
    Этому ребенку было определенно не больше пяти лет отроду, и его разговор был абсолютно невероятен. Нарастало ощущение, будто мы забрели ненароком в очарованный край. И сам этот край в тоже время очаровывал.
    Дионис сгорал от желания доставить нас в Аббатство, и тянул нас за руки.
    - Ладно, Ди, - сказал ему Гермес, - разве ты не знаешь, что неправильно дергать людей вот так. Это тоже одно из правил, - объяснил он Лу, - не мешать другим людям. Большой Лев говорит, что у всех будет все получаться, только если каждого оставят в покое.
    Похоже он решил, что последнее высказывание требует пояснения.
    - На этой неделе Киприда читает нам Гиббона; и она объясняет нам, что все беды произошли от того, что одни суются в дела других.
    - Гиббона? - завопил я, хохоча. - Кто же тогда следующий?
    - Ну, историю Рима знать нужно, - отвечал Гермес тоном директора школы на собрании учителей.
    - А что вы читали на прошлой неделе? - поинтересовалась Лу, несмотря на хохот, одолевавший ее также, как и меня.
    - Нам читали Шелли, - поправил мальчик. - Мы сами не читаем.
    - Десятый не танцует, - процитировал я.
    - Не будь ослом, Петушок, - сказала Лу.
    - Но почему, Гермес, вы не читаете сами?
    - Большой Лев не хочет, чтобы мы учились, - ответил ребенок. - Нам нужно учиться пользоваться глазами, а чтение их портит.
    - Но почему? - удивилась Лу. - Я не понимаю. По-моему, чтение - лучший способ получить знания.
    - Довольно Бочему, будь оно проклято, бабака, - топнул ножкой Дионис.
    На этот раз дело было не в физической усталости, удивительные дети заставили нас позабыть все физические ощущения. Но когда вы взбираетесь на холм, то у вас нет возможности посмеяться так, как того хочется. Мы уселись на поросшем травой и цветами клочке земли, и начали кататься по нему туда сюда, вырывая пучки травы, и кусая их, чтобы превозмочь наши эмоции.
    Дионис явно принял это за баловство и начал скакать рядом; но Гермес, хотя ему явно хотелось поучаствовать, сдержался, благодаря своему чувству ответственности.
    По щекам Лу катились слеза.
    - Где на земле ты выучил эти необычные речи? - смогла, в конце концов, она спросить.
    - Они из Книги Закона. Да не изменишь ты в ней ни буквы, - отвечал он.
    Мы вполне серьезно начали сомневаться, не попали ли мы в один из тех фантастических снов наяву, с которыми нас познакомил героин. Но нет, это был сон совсем иного рода. В сплетениях его чудес неотступно присутствовал здоровый реализм.
    Наконец мы сели прямо и глубоко вздохнули. Гермес поспешил помочь Лу подняться, и это движение, исходящее от столь диковинного существа, снова повергло нас в хохот.
    А тем временем Дионис разглядывал нас большими серьезными глазами.
    - Они подойдут, - неожиданно решил он; и принялся отплясывать свою маленькую чечетку.
    Но мы могли видеть, что Гермес, при всем его желании не мешать другим людям, выказывает нетерпение, и поспешили подняться. На сей раз его взяла под руку Лу, оставив меня в обозе с Дионисом, который всю дорогу лепетал без умолку. Я даже не прислушивался, все это и без того было для меня чересчур.
    Мы вышли на террасу виллы; в распахнутых дверях стоял Царь Лестригонов. Он сменил свой дорожный костюм на рубище из ярко-голубого шелка с алой оторочкой, капюшоном и рукавами, такими же, как у мальчишек. Только у него на груди сияло золотым шитьем Египетское око в равностороннем треугольнике, окруженном солнечными лучами.
    За его спиной стояли две женщины в нарядах, опять же сходными с облачениями мальчиков. Одной было не больше двадцати пяти, а другой под сорок. У обоих волосы острижены коротко; у той, что помоложе, огненно-каштановые, а у старшей - серебряно-седые.
    - Это Больсой Лев, - сказал Дионис, - с Афиной и Кипридой.
    Гермес отступил и сообщил нам конфиденциально: "Сейчас вы должны первые сказать "Твори, что ты желаешь", чтобы показать, что вы более пробуждены, нежели они".
    Мы заговорщицки кивнули, и выполнили программу с успехом.
    - Любовь - закон, любовь подчиняется воле, - ответили трое на входе. - Добро пожаловать в Аббатство Телема!
    В миг, точно по мановению волшебной палочки, серьезность улетучилась. Нас тепло представили дамам, и мы начали болтать, точно знали друг друга всю жизнь. Бэзиль усадил двух богов к себе на колени и слушал, довольный, рассказ Гермеса о том, как он справился с поручением.
    На террасу вынесли стол и мы сели за трапезу. Афина показала нам наши места и объяснила, что в Аббатстве существует обычай есть молча; "как только, - сказала она, - мы скажем Волю".
    Что же она подразумевает под словами "скажем Волю"? Перед едой говорят молитву, но мы это последний раз делали очень и очень давно. Как бы то ни было, эта маленькая загадка скоро разъяснилась.
    Она постучала по столу рукояткой тунисского кинжала; его стальное лезвие было инкрустировано серебром. Она стукнула три раза, потом пять, потом еще три раза. Этот особый метод явно имел какое-то значение. Затем она произнесла: "Твори, что ты желаешь да будет то Законом".
    Дионис проявил признаки сильного возбуждения. Была его очередь отвечать и он жутко опасался забыть слова в присутствии чужаков. Он с мольбою взглянул на Киприду, и та прошептала ему на ушко.
    - Сто есть твоя Воля? - вопросил он, готовый лопнуть от уверенности и гордости.
    - Поесть и попить, вот что есть моя воля, - скорбно ответила Афина.
    - Ради чего? - поинтересовался, сомневаясь, Дионис.
    - Дабы через это укрепилось мое тело.
    Сорванец озирался с беспокойством, точно ответ изгнал ветер из его парусов. Киприда пожала его ручку и он снова расцвел.
    - Ради чего? - повторил он без тени смущения.
    - Дабы я смогла завершить Великий Труд, - отвечала Афина.
    Дионис, похоже, освоил свою игру. Он парировал без малейшего колебания:
    - Любовь - закон, подчиняется воле.
    - Любовь - закон, любовь подчиняется воле, - поправила его Киприда, и ребенок еще раз торжественно повторил слова.
    - Налетай, - бодро крикнула Афина и села на место.
    ГЛАВА V
    АББАТСТВО ТЕЛЕМА
    Ланч состоял из рыбы, невиданного нами доселе вида; с длинным, тонким туловищем и клювом, наподобие меч-рыбы. Мы были очень голодны; но эта еда и при любых обстоятельствах была бы изысканна на вкус. Трапезу продолжили сыром, медом и мушмулой, а завершили ее, и блистательно, кофе по-турецки; каждый выпил столько чашек, сколько пожелал, и с бенедектином.
    Мы запивали пищу грубым, крепким вином здешнего производства; и оно казалось нам лучшим из вин. Ведь оно не подвергалось никакой химической обработке. В нем содержалась некая наследственная живительная сила. Оно было первобытным, как и все устройства в Аббатстве, однако свежесть и неискусственность всего этого более чем поразила даже наш развитый вкус. Ведь мы явно были приглашены к ланчу с избранным обществом олимпийских божеств; и угощения как будто тоже были им под стать!
    Кроме того, у нас не было времени на критику; мы всецело были поглощены красотой окрестностей.
    Далеко на Западе, череда холмов убегала прямо в море, и до самых дальних вершин было миль пятьдесят; тем не менее, в весенней прозрачности воздуха они выделялись четко. Мы даже смогли разглядеть на передней линии горной цепи ряд небольших темных утесов, выступающих параллельно тем, что в дали, но примерно десятью милями ближе. Оттуда в нашу сторону тянулась береговая линия витиеватым изгибом неописуемой красоты и величия. Телепил был расположен на мысе, поэтому ничто не обрывало мощный отрезок морской стихии между нами и дальним пределом, с его конической формы близнецами, что нависают над главным городом этого края; тем, из которого мы двинулись в путь нынче утром.
    В левой части береговой линии громоздились фантастических форм и окраски горы, и они простирались оттуда до самого края холма, где мы сидели. Если смотреть прямо, то там сливался с горизонтом океан. Свет играл на его волнах, подобно некой загадочной мелодии Дебюсси. Он разнился в оттенках от нежнейшего канареечно-желтого и серовато-зеленого через бесконечные переливы, точно павлиний хвост, до сиреневого и темно-лилового. Переливчатые заплаты красок блуждали по воде в калейдоскопической фантазии.
    Чуть направо, беспредельный вид на море был отсечен обрывистой, отвесной скалой, увенчанной развалинами церкви, и опять же еще раз направо и вверх цельный утес вздымал к горизонту свой отвесный ужас - зубчатую стрелу диковинно вырезанной башни. За всем этим склон неожиданно сглаживался, и оттуда горная порода делала финальный прыжок к своей высоте, где стояли останки греческих храмов.
    С еще большей стремительностью обрыв с правой стороны уходил прямо в море. Но с этого бока вид застилали оливковые рощи, кактусы и дубы. Терраса непосредственно под нами была окаймлена каменистым садиком, где цвела огромная герань, заросли крупных маргариток, высокие стебли фиолетовых ирисов в соседстве с купой тростника, вдвое выше человеческого роста, который раскачивался, словно танцовщики под музыку нежного бриза, что струился с морских просторов.
    Прямо под террасой росли тутовые деревья, вишни и яблони в цвету, вместе с некоторым количеством разноцветных деревьев, чье название было мне неизвестно.
    В промежутке между домом и холмом, вырастающим за ним на юге, имелся покрытый травой сад. Он утопал в тени гигантского дерева с незнакомыми листьями, а за ним стояли два персидских ореха, точно телеграфные столбы циклопов, поросшие сучками темно-зеленых листьев, напомнивших мне про гвардейские кивера.
    С появлением кофе, правило безмолвия была нарушено. Но Царь уже вышел из-за стола. Афина объяснила, что согласно принятой в Аббатстве теории, питание - всего лишь достойная сожаления заминка в работе, и приступая к еде, они говорят "Волю", дабы подчеркнуть тот факт, что единственным оправданием этому занятию может служить необходимость поддержания организма в состоянии содействия исполнению Великого Труда, каким бы он ни был при каждом отдельном случае. Когда кто-то поел, он или она поднимались и уходили без церемоний, возобновляя прерванную работу.
    Лам вышел из дома во фланелевой рубашке и штанах из оленьей кожи для езды верхом. Он присел и стал пить свой кофе с бенедектином, покуривая тонкую, черную сигару, такую крепкую, что сам ее вид внушал опасения.
    - Надеюсь, вы простите мне этот день, - сказал он. - Мне нужно обойти с инспекцией остальные постройки. Этот дом, так сказать, только приемная, где мы принимаем посторонних. В других местах проходят курсы тренировок в согласии с Волями их постояльцев. Вы будете спать здесь, конечно, и обдумаете причину вашего прибытия сюда. Нет, Дионис, сейчас не время говорить " Он провалился в колодец, называемый "Почему", и там сгинет вместе с собаками Разумного Смысла". А я буду спать здесь внизу, вместо моей одинокой башенки, где я сплю обычно.
    Мы заметили, что Киприда и мальчики тихонько улизнули; только Афина оставалась за столом, поглощенная изучением меня и Лу.
    - В отсутствие Лалы, - продолжал говорить Царь, - сестра Афина - наш главный психолог. Вы найдете ее познания весьма полезными для вас и вашей работы. Я оставлю ее обсуждать дела с вами на пару следующих часов. Но первым делом, разумеется, вам нужно отдохнуть от дороги.
    Он встал и скрылся за углом здания. Мы не чувствовали потребности в отдыхе, слишком сильно заинтересовала нас атмосфера этого места. Наше воображение оживили не просто курьезные обычаи; сама атмосфера и люди, не поддающиеся определению, вот, что смущало нас больше всего. Эта смесь простоты и изящества уже сама по себе была необычна, но еще диковинней было сочетание абсолютной личной свободы с тем, что в некотором роде было весьма суровой дисциплиной. В автоматической регулярности, с какою все здесь проделывалось, был, казалось, намек на почти прусский армейский порядок.
    Лу мгновенно отметила эту черту, и со своей обычной откровенностью напрямую обратилась к сестре Афине за объяснением.
    - Спасибо, что напомнили мне, - ответила Афина. - Большой Лев считает, что вам лучше отдохнуть. Пожалуй, вы ляжете в студии. Вам не хочется спать, я знаю, но мы можем говорить там также, как и здесь. Поэтому вам лучше устроиться поудобнее, пока я буду разъяснять вам наши забавные порядки.
    Приготовления к отдыху здесь были такие же первобытные, как и все остальное. В студии на полу были неширокие матрасы на пружинах, поверх которых были навалены удобные подушки. Мы рухнули на них, хотя и не без колебаний; но очень быстро обнаружили, что лежать на них куда покойнее, чем на чем-нибудь более высоком. От этого комната выглядела более просторной, а ощущение отдыха было более явственным. В столь низком положении было нечто окончательное, и уж точно гораздо удобнее было располагать сигареты и напитки на полу, а не на столе. Мы выяснили, что доселе повсюду передвигались в подсознательном страхе что-нибудь опрокинуть. Я начал понимать, почему пикник на траве дает такое чувство свободы. Из-за отсутствия беспокойства, терзающего нас не меньше оттого, что мы его не сознаем.
    Сестра Афина вытянулась в складном кресле, также очень низком. Оно позволяло ей без труда доставать до стакана на полу.
    - Насчет того, о чем вы спрашивали, - начала она, - это совершенно верно, дисциплина у нас тут крепка, как ванадиевая сталь; но мы созданы, чтобы выдумывать все для самих себя и правила нас не тревожат, коль скоро нам видна их цель.
    В так называемой цивилизованной жизни по меньшей мере две трети нашего времени уходят на ненужные вещи. Это место задумано так, чтобы дать каждому максимум времени для исполнения его собственной Воли. Хотя, конечно, если вы прибыли сюда с твердой решимостью возмущаться всем, что отличается от ваших привычек, вы можете довести себя до постоянного раздражения, которое будет усугубляться полным отсутствием каких-либо помех на пути удовлетворения ваших желаний. Когда я попала сюда два года назад, каждая деталь здешнего быта была если не обидной, так неприятностью. Но понемногу я освоилась, наблюдая, как здесь все продумано. Эти люди были несравненно эффективнее меня, потому что экономили время и труд, которые я по привычке растрачивала на пустяки. Я не смогла бы их побороть, также как Дионис не смог бы побороть Джека Демпси. Здесь абсолютно нечем заниматься для развлечения, исключая прогулки, лазанья по горам, чтения и игры Телемитов; ну и, разумеется, летом - купание. Работа по дому практически не отнимает времени, из-за простоты здешней жизни. Здесь некуда ходить и нечего делать. В результате выходит, что еда вместе со всем остальным занимает чуть больше часа от нашего бодрствования, и того, что можно назвать необходимой работой. Сравните это с Лондоном! На простое одевание требуется больше. А эти рубища достаточно декоративны для королевского банкета, но, тем не менее, они также пригодны для любых других дел, кроме альпинизма. Чтобы одеться или раздеться нужно тридцать секунд. Даже наши походные костюмы - это всего лишь рубашка, пара брюк, чулки и теннисные тапочки, взамен вот этих сандалий, - и мы готовы выдвигаться.





    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:30 am автор Lara!

    Лу и я сонно слушали этот доклад. Он заинтересовал нас настолько, что мы попросту не смели засыпать. С этой целью мы приняли по большой понюшке героина. Сестра Афина выпрыгнула из кресла.
    - Едва не забыла, - сказала она. - Я ведь должна принести вам ваши графики.
    Она подошла к шкафу и достала оттуда два бланка. Мы томно поставили наши крестики в соответствующих разделах.
    - Простите за вмешательство, - добавила Афина, - но Магический Дневник у нас в Аббатстве самая важная вещь.
    Героин пробудил меня окончательно.
    - Кажется, смысл мне понятен. Все ваши правила направлены на сокращение житейской стороны, управляемой с помощью правил, причем как можно в большей степени.
    - Именно так, - кивнула она.
    - Но послушайте, - подала голос Лу, - все это очень хорошо, но я не знаю, что мне с собою делать. Стрелки на часах вашего Аббатства должно быть ползут страшно медленно.
    - Побойтесь Бога, - воскликнула Афина, - здесь ни у кого нет ни одной лишней минуты.
    Тут мы открыто рассмеялись.
    - Легко заметить, что вы ученица Царя Лестригонов. Вы усвоили его способность к парадоксам во всей полноте.
    - Я знаю, что вы имеете в виду, - ответила она, улыбаясь. - Если вы особа ленивая, то это наихудшее место на земле, чтобы скучать, и чем ленивее вы намерены быть, тем скучнее вам будет скучать. Была тут у нас одна парочка в прошлом году, безнадежное дрянцо. Они называли себя писателями, и воображали, что трудятся, если удалялись после завтрака и выдавали полстранички вздора к обеду. Однако, они не знали, что значит работать, и пребывание здесь едва не свело их с ума. Аббатство им наскучило, друг другу они тоже наскучили, и были вдобавок очень оскорблены тем, что все над ними смеются. Но выхода они увидеть не могли, и не воспользовались им, когда им его указали. От этого они заболели физически и, наконец, убрались ко всеобщему облегчению туда, где они могут лодырничать и корчить из себя великих гениев без ограничений. Большой Лев за день делает больше, чем они сделают за всю свою жизнь, если даже доживут до следующего столетия. Мне, правда, тоже было жаль, что у них ничего не вышло. Сами по себе они были очаровательны, если бы не навязывали нам с дубовым упрямством свой идеал правильного поведения. Они проехали тысячу миль ради обучения, и после этого не пожелали дать нам шанс их обучить. Но у них хорошие мозги, и печать этого Аббатства не сотрется никогда. Они поступили бы мудрей и лучше, если бы остались здесь, и они будут умнее, если позволят себе это как можно скорее признать!
    - Вы нас не пугайте, - промолвила Лу с глубокой тревогой. - В отличие от этих людей мне утешаться нечем. Я не так наивна, чтобы считать себя Wunderkind. Вы, вероятно, и без моих слов знаете, что я всю жизнь только и делала, что лодырничала. И если мне не над чем лениться, я впадаю в прочнейшую скуку.
    Сестра Афина молча согласилась.
    - Верно, здесь либо лечат, либо убивают, - признала она со смехом. - Но мне доставляет радость, что большинство все-таки выздоравливает. У тех двоих, о которых я вам рассказала, не получилось только по причине их крайнего эгоизма и тщеславия. Они все истолковывали неверно, и ожидали, что все падут перед ними ниц, только потому что они неудачники. И на каждом повороте у них на пути вырастал Большой Лев, и возвращал их к действительности. Но правда оказалась для них слишком горьким лекарством. Если бы они признавали факты, они смогли бы эти факты изменить, и научились бы делать что-нибудь стоящее. Однако, они предпочли холить и лелеять иллюзию притеснения. Они убедили себя, что их распинают, когда им всего лишь умыли их физиономии. Но грим самомнения был наложен слишком толстым слоем; вот они и убрались, рассказывая, как плохо с ними обращались. Только они сами напросились на такое обращение, и оно все равно принесло бы им добро, когда бы они увидели все в перспективе, и открыли бы, что низкая лесть небольшой клики ненормальных в Сохо на самом деле не так полезно для их души, как правильное порицание от их друзей в этом Аббатстве.
    - Да-да, это я, конечно, понимаю, - сказала Лу, - и я слишком хорошо знаю Бэзила, чтобы попасть впросак на этот счет. Но меня все еще немного беспокоит эта ваша страшная рациональность. Что же мне то поделать с собою. Разве вам не понятно, что именно скука или боязнь скуки и привели меня к героину, как к способу времяпрепровождения?
    - Все именно так, - очень серьезно молвила Афина. - Это место вовсю способствует тому, чтобы удариться в запой. И вот почему Большой Лев настаивает на нашем прохождении через суровую школу. Но мы за очень короткое время осознаем, что в этом мире недостаточно героина, чтобы помочь нам преодолеть все дни нашей жизни в таком мрачном месте, так что мы бросаем его за ненадобностью.
    Еще один из законченных парадоксов Бэзила, выдвинутый в рабочем порядке. Однако с губ уравновешенных, серьезно мыслящих людей такого рода они звучали по-другому. Личность Большого Льва - величайшая ценность, которой он обладает с одной стороны, но с другой - она мешает ему ужасно. Его циничная манера, его привычная ирония, и создающееся впечатление, будто он насмехается над собеседником, все это заставляет последнего отвергать все, что предлагается ему как "простой парадокс", без исследования. Ум Лама развит однобоко; но сестра Афина говорила с такой простой честностью и прямотой, что хотя у нее тоже было собственное чувство юмора, идеи Бэзила оказывались гораздо более эффективными, когда проходили через механизм ее сознания, нежели когда они сходили свежими у него с языка. У меня всегда была склонность не доверять Царю Лестригонов. Однако было невозможно не доверять этой женщине, которая верила ему, или сомневаться в ее праве верить Ламу.
    Он никогда, похоже, не был способен воспринять себя серьезно, возможно потому, что боялся показаться напыщенным шутом или педантом; но она воспринимала его серьезно и брала от него самое лучшее.
    - Ну, Сестра Афина, - сказала Лу, - если даже от героина нет никакого толка, то что тогда?
    - Я боюсь, что мне придется познакомить вас с другим парадоксом, - заметила она, прикуривая сигарету. - Опасаюсь, что на первый взгляд вы заподозрите в нем что-то неправильное. Ведь это действительно полный революционный разрыв с очевидностью. Но я сама прошла через это, и очевидный факт заключается в следующем: попав сюда и получив в распоряжение гораздо больше времени, чем мы когда-либо имели, мы начинаем впадать в отчаяние. В большом городе, если нам скучно, мы просто оглядываемся вокруг в поисках какого-то развлечения, и находим их. Но здесь нет облегчения или возможности такового. Мы должны либо полностью скатиться по наклонной плоскости или учиться плавать. Есть и другой случай, с помощью которого Большой Лев, который, несомненно, сам Сатана, экономит время. Только очень глупый человек не обнаружит за сорок восемь часов здесь все возможности развлекать себя любым из обычных способов. В Лондоне человек может потратить всю свою жизнь, прежде чем доведет свое сознание до той точки, которой добивается Большой Лев. Поэтому здесь его немедленно ставят перед фактом, что ему непременно придется найти себе занятие. Ладно, мы идем и спрашиваем Большого Льва; и Большой Лев говорит: "Твори, что ты желаешь". "Но, да, - восклицаем мы, - а что это!". Он грубо отвечает: "Выясните". Мы спрашиваем, как выяснить; и он парирует: "Откуда вы знаете, что есть хорошего в легковом автомобиле?". Ну, мы поразмыслим немного; и затем скажем ему, что выяснили применение легкового автомобиля путем изучения его, осмотрев его различные детали, сравнив их по отдельности и в целом со сходными машинами, чье использование мы уже знаем, такими как повозка и паровой двигатель. Мы решили, что автомобиль создан для того, чтобы путешествовать на нем по большим дорогам. "Очень хорошо, - говорит Большой Лев. - Берите выше. Изучите себя, ваши способности и намерения, направление вашего ума, и устремления вашей души. Позвольте мне заверить вас, вы обнаружите, что это исследование оставит вам очень мало времени, чтобы изумляться, какого же черта делать с самими собой". "Большое вам спасибо, - отвечаем мы, - но, предположим, что наше суждение неверно, предположим, что трогающийся с места автомобиль в действительности гроб, содержащий в себе труп". "Почти так, - замечает Большой Лев, - если вы должны проверить ваше суждение; вы не делаете это, спрашивая точку зрения людей, которые, возможно, более невежественны, чем вы сами; вы забираетесь в эту чудовищную штуковину, нажимаете нужный рычаг, и если она едет, значит это автомобиль, и вы не сделали никакой ошибки. Не читали ли вы, что сказано в Книге Закона: "Успех - доказательство твоей правоты"? И позвольте мне снова заверить вас, что когда вы соберетесь с силами, творя свою Истинную Волю, вы не сможете найти время для скуки".
    Афина отбросила прочь свою сигарету, после того как прикурила еще одну. Она, казалось, предавалась размышлениям, словно через ее сознание проходили даже еще более глубокие мысли, чем те, которым она придавала столь изящную выразительность.
    Мы внимательно за ней наблюдали. Героин успокоил и интенсифицировал наше мышление, сильно простимулированное ее объяснением. У нас не было желания ее прерывать. Мы хотели, чтобы она говорила вечно.
    Ее поглощенность своими мыслями становилась все более заметной. После очень долгой паузы она вновь начала медленно говорить, как казалось, больше с самой собой, чем с нами, и, скорее, с намерением придать форму своей собственной мысли, нежели инструктировать нас.
    - Я полагаю, что в этом-то и заключается главная идея, - сказала она.
    У нее был любопытный рот, с прямоугольными губами, какие можно заметить в некоторых старых Египетских статуях, и с изгибами на уголках, в коих таились бесчисленные возможности самовыражения. Глаза - глубоко посаженные и спокойные. Лицо квадратное с очень своеобразным подбородком, выражающим потрясающую решимость. Я никогда еще не видел женского лица, в котором мужественность была бы так сильно обозначена.
    - Да, я думаю, что понимаю это сейчас. Он заставляет человека прийти к тому, что я могу назвала бы точкой смерти. Из нее он видит всю свою жизнь в перспективе, и, таким образом, схватывает ее значение. Но, вместо того, чтобы отправиться на встречу с неизвестным, как в случае со смертью, у него остается возможность и необходимость вновь вернуться к своей старой жизни в той точке, где он оставил ее, но уже с ясной способностью постигать прошлое, определяющее будущее. В этом смысл того, что он зовет посвящением. Так я понимаю изречение: "Ты не имеешь никакого права, кроме как творить то, что ты желаешь". Вот почему старые жрецы в Древней Греции помещали посвящаемого в темную и тихую келью, предоставляя ему выбор: или сойти с ума, или познать себя. И когда ему возвращали свет и жизнь, любовь и свободу, он становился в полном смысле этого слова Неофитом, человеком заново рожденным. Большой Лев проделал с нами то же самое, только мы то есть не понимали, что он делает. Я сама прошла через это, но не понимала отчетливо, что же на самом деле со мной случилось, пока не попыталась объяснить это вам.
    Ощущение зачарованности вновь переполнило меня. Я бросил взгляд на Лу, и заметил по ее глазам, что она чувствует то же самое. Но она содрогалась от возбуждения и нетерпения. Ее взгляд впился в лицо Сестры Афины с жадным пылом. Она стремилась как можно скорее испытать сама это потрясающее переживание. Мое собственное настроение было слегка иным. Вся моя прошлая жизнь предстала передо мной в виде череды пульсирующих картинок. Я восставал против непоследовательности и бессмысленности прошлого. Достижения, которыми я гордился, потеряли весь свой смысл, потому что они, не привели меня никуда. На ум мне пришли слова Льюиса Кэррола:
    "Мудрая рыбка никогда никуда не отправляется без дельфина". И вне всякой связи в мое сознание ворвалась мелодия:
    - Will you, won`t you, will you, won`t you,
    Won`t you join the dance?
    Когда я проснулся, было, полагаю, около полуночи. Кто-то накинул на меня плед. Я не замерз, несмотря на бриз, врывавшийся в открытую дверь. Последнее насторожило меня - очень странно, что она была открыта. Эта местность пользовалась дурной славой якобы из-за изобилия разбойников.
    Царь Лестригонов сидел за своим столом и что-то писал при свете лампы. Я лениво наблюдал за ним, чувствуя себя очень комфортно, и был несклонен двигаться куда бы то ни было.
    Вскоре я услышал глухой звон колокола в отдаленной церкви. Пробило двенадцать часов.
    Лам немедленно поднялся, пошел к двери, спустился вниз по ступенькам и вышел на залитую лунным светом террасу. Он обратил лицо к северу. Глубоким торжественным голосом он декламировал то, что очевидно было заклинанием.
    - Приветствую тебя, кто есть Ра безмолвия, даже тебя, кто есть Кефра жук, что путешествует под небесами в челне полуночного часа солнца. Тахути стоит в своем великолепии на носу, и Ра-Хоор правит рулем. Приветствую тебя из чертогов вечера!
    Он сопровождал речь сложной чередой жестов. Когда он закончил и вернулся, то заметил, что я проснулся.
    - Ну, хорошо ли вы поспали? - спросил он мягко, стоя у моего матраса.
    - Никогда еще не спал лучше.
    Было бы невозможно передать все детали даже одного дня в Телепиле. Жизнь здесь обладала всей полнотой жизни под героином, но без присущих ей разочарований. Поэтому я буду просто отбирать происшествия, которые прямо относились к нашему Чистилищу.
    Вскоре я снова провалился в сон после короткой беседы с Бэзилом относительно каких-то малозначительных вещей, и проснулся утром гораздо более освеженный, и по-прежнему преисполненный убеждения, что подняться без героина невозможно. Однако блестящее весеннее солнце, и его лучи, так свежо падавшие на зелено-серые и серовато-коричневые скалы напротив, напомнили мне, что я приехал в Телепил восстановить свою молодость. Я сдержал свою руку. Мало-помалу сила возвращалась ко мне; но по мере того, как она возвращалась, чувство беспомощности в отсутствие героина заменило страстное желание его.
    Я сполз с матраса и нетвердо поднялся на ноги. Лу все еще спала, и она выглядела столь очаровательно в чистом бледном свете, проникавшем в комнату, что я принял твердое решение порвать с той привычкой, что разрушила нашу любовь. Только во сне она и была прекрасна за все эти последние месяцы. Когда же она просыпалась, выражение напряженности и отчаянья на ее лице, нервный тик и разрушение плоти из-за неспособности печени справиться с токсичным воздействием наркотика, делали ее не только в два раза старше ее возраста, но и отвратительной в пороке, более омерзительном, нежели любые чисто эстетические ошибки природы.




    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:32 am автор Lara!

    Красота Лу, в большей степени, чем у любой другой знакомой мне девушки, зависела от ее духовного состояния. Влияние какой-то идеи могло трансформировать ее в одно мгновение из Венеры в Ехидну или наоборот.
    Глубокое духовное удовлетворение сделало ее такой привлекательной этим утром. Но даже пока я стоял и смотрел на нее, ужасающая героиновая жажда почти заставила меня принять порошок ранее, чем я осознал движение моего тела. Но я вовремя заметил этот порыв, и подумал, что прогулка на свежем воздухе поможет мне миновать критический момент. Как только я вышел из дома, меня встретила Сестра Афина.
    - Твори, что ты желаешь, да будет то Законом, - сказала она.
    Это было обычное утреннее приветствие в Аббатстве. Как я ни привык к этой фразе, она все еще заставляла меня врасплох.
    - Доброе утро, - отозвался я несколько смущенно.
    - Ответ - "Любовь - закон, любовь подчиняется воле", - улыбнулась она. - Мы обмениваемся этим приветствием, чтобы быть уверенным, что вид наших друзей не отвлекает нас от Великого Труда. А сейчас мы можем поговорить о чем угодно. О нет, не можем, я должна сначала проверить ваш вчерашний график.
    Я принес его и мы сели вместе за стол. Разумеется, там был только один крестик. Афина сразу посуровела.
    - Это крайне нерегулярно, брат, - заметила она. - Вы не заполнили вторую колонку.
    Я обнаружил позже, что частью системы Аббатства было делать вид, что вы очень сурово относитесь к любому нарушению правил, и затем показываете каким-то дружелюбным замечанием, что не это имели в виду. Целью такого поведения было внушить провинившемуся, что проступок был на самом деле очень серьезным, так что напускной выговор производил впечатление самого настоящего искреннего обвинения.
    Не зная этого, я был удивлен, когда она продолжила:
    - Это ничего, Петушок, мы знаем, что вы - новичок.
    Но ее палец указывал строго на вторую колонку. Над ней было написано: "повод для принятия дозы".
    Ну что ж, Дионис показал мне выход из этого положения, так что я нагло вывернулся, воскликнув:
    - Довольно Почему, будь оно проклято, собака!
    Эффект был электризующий. Мы оба разразились низким музыкальным смехом, который, как мне показалось, утонченно гармонировал с красотой апрельского утра.
    - И дьявол способен цитировать священное писание, - возразила она, - и суть этого изречения относится к кое-чему совершенно другому. Дело в том (она стала очень серьезной), что мы хотим, чтобы вы поняли происходящее в вашем собственном сознании. Мы все делаем так много глупостей, по самым нелепым причинам или вообще без оных. "Прости их, Господи, ибо не ведают они, что творят" относится к девяти десятым наших действий. Мы так многого уже добились в этом Аббатстве, потому что научились следить за нашим сознанием и не давать самим себе терять даже мгновение на что-нибудь никчемное, или подменять один образ действия другим, и таким образом терять все. В вашем случае, задача состоит в том, чтобы научиться управлять наркотиком столь могущественным, что едва ли один человек из десяти тысяч имеет малейший шанс выбраться из его тисков. Особенно это важно потому что, боюсь, вы скоро обнаружите, - вернее, я хотела сказать, надеюсь, вы довольно скоро выясните, что ваше сознание приобрело определенные болезненные склонности. Вы мыслите извращенно. Большой Лев уже рассказал мне, как вы дошли до состояния, когда принимаете одну дозу, чтобы заснуть, и другую, чтобы снова проснуться, и когда пытаетесь скрыть принимаемое количество от того самого человека, на глазах у которого вы его принимали. Другая сложность состоит в том, что нужда или потребность в наркотике всегда нарушает ментальное равновесие. Человеку, который нуждается в еде или деньгах, приходят в голову очень странные мысли, и он делает вещи, не обязательно напрямую связанные с его потребностью, как бы она ни была настоятельна, которые совершенно не вяжутся с его характером.
    Я взял карандаш и написал тут же против крестика во второй колонке: "С целью постичь наилучшим образом в высшей степени познавательную лекцию Сестры Афины".
    Она весело засмеялась.
    - Вы видите, это повторение истории с Адамом и Евой! Вы пытаетесь переложить ответственность на меня. Между прочим, я заметила, что в данный момент вы снедаемы беспокойством. Если вы не хотите принимать героин, а вы не хотите, то вам не нужно доводить себя до такого состояния, как сейчас, и лучше принять белую таблетку. Она не даст вам заснуть, так как вы уже отдыхали ночью, и этой бедной небольшой штучке не останется ничего, кроме как обежать ваше солнечное сплетение и слегка причесать все ваши нервишки, чтобы они стали мягкие и пушистые.
    Я воспользовался советом и почувствовал себя гораздо лучше. В этот момент появился Царь Лестригонов и вызвал Сестру Афину на партию Телемы. Я вывел Лу; и мы сидели во дворике, наблюдая, как они играют.
    Игра называется Телемой из-за разнообразия ударов. Это своего рода смесь с футболом, но здесь нет боковых линий, только низкая стена сзади, и если за нее попадает мяч, то он находится вне игры, также как если он попадает за пределы вертикальных линий, нарисованных на стене или ниже планки около фута от земли. Мяч можно ударять любой частью тела, но только когда он свободен. Игра эта захватывающе зрелищна.
    После двух геймов игроки тяжело дышали. Счет напоминал теннисный, но, каждое очко имело односложное имя, чтобы экономить время. При этом в них также заключался определенный поразительный скрытый смысл - с целью ближе познакомить ум с идеями, которые обычно возбуждают.
    Вся система Царя Лестригонов заключалась в том, чтобы научить людей не обращать никакого внимания, точнее эмоционального внимания, на все суетное в жизни. Величайший вклад в притягательность наркотиков внес тот шум, что поднят вокруг них; то, что на них сосредоточено общественное внимание. Абсент, запрещенный во Франции, Швейцарии и Италии, все еще свободно продается в Англии, и никто еще никогда не встречал англичанина, одержимого абсентом. Если кто-нибудь вобьет себе в голову начать газетную кампанию против абсента, то он начнет представлять опасность для общества в очень короткие сроки.
    Царь Лестригонов освобождал человеческий ум, применяя противоположную формулу. У него были в распоряжении множество уловок, чтобы заставить людей воспринимать самые поразительные зрительные и слуховые ощущения как нечто заурядное. Даже детей он сталкивал лицом к лицу с этими потрясающими идеями, в том возрасте, когда они были еще слишком молоды, чтобы страдать сложившимися фобиями.
    Гермес, в возрасте пяти лет, уже привык наблюдать за хирургическими операциями и тому подобным, видел, что случается с теми, кто утонул или упал со скал, и, в результате, полностью потерял страх перед этими вещами.
    Эти принципы были объяснены нам во время нескольких передышек между сетами. Сестра Киприда и трое или четверо остальных пришли из других домов, чтобы принять участие в игре.
    Чрезвычайная активность и беззаботность всех ошеломили меня и Лу. Нас попросили присоединиться к игре, и наша неуклюжесть стала для нас острым источником досады. Мы были слишком ослаблены нашим злоупотреблением наркотиками, чтобы держать себя в руках; в результате мы испытали прилив страстной решимости освободиться от этого рабства.
    Впрочем, страдания этого утра только начинались. В Аббатстве было обычаем отмечать прибытие новичков пикником на вершине горы. Из Аббатства тропа вела через небольшой участок, засаженный деревьями, к неровной, поросшей кустарником узкой дороге между двумя стенами. В их конце высился акведук. Лу и я слишком нервничали, идя по узкой тропинке. Нам пришлось пойти в обход, и от этого происшествия нам стало еще стыднее.
    На другой стороне вздымались крутые холмы. Полоска травы вела к глубокому оврагу, на дне которого виднелись останки стены древнего города, венчавшего скалу две тысячи или больше лет тому назад, когда климат был менее засушливым, и население могло вполне положиться на ливень, вместо того, чтобы рыскать в округе в поисках родников и источников.
    Царь Лестригонов привязал себя к середине веревки с Дионисом на одном конце и с Гермесом на другом; тогда как мы, в сопровождении Киприды и Афины, с усилием взбирались по козлиной тропе, петлявшей зигзагом по травянистому склону. Команда Лама штурмовала контрфорс скалы справа от нас.
    Царь Лестригонов заставил Гермеса карабкаться вверх по самым крутым утесам. Иногда он давал ему совет, но не оказывал никакой помощи. Однако он был всегда наготове подстраховать мальчика, и если бы тот сделал ошибку и сорвался, то Лам бы немедленно его поймал и спас от травм. Но сам ребенок не знал, как за ним внимательно наблюдают и охраняют. Бэзил в любом случае обращался с ним, как отвечающий за него старший товарищ.
    Их продвижение было неизбежно медленным, но таким же оказалось и наше. Лу и я не могли пройти более ста футов или около того без отдыха. У нас было достаточно времени, чтобы наблюдать за скалолазами, и было увлекательно следить за работой ума Гермеса, и за тем, как он разрешал встававшие перед ним все новые и новые проблемы.
    Во многих случаях самым простым было обогнуть препятствие, но он никогда не пытался сделать это. Царь Лестригонов уже внедрил в его мозг идею, что радость скалолазания состоит именно в преодолении наиболее трудных участков.
    Остановившись в шаге от расщелины, ребенок внимательно изучал ее, словно это была математическая задача. Один или два раза он приходил к выводу, что ему с ней не совладать, и в этих случаях Царь Лестригонов шел первым, выкрикивая инструкции, чтобы обозначить точные места, где он упирался в скалу руками и ногами; и тогда уже наступала очередь Гермеса осторожно следовать за ним, причем, как правило, он проделывал маршрут на ослабленной веревке. Пример лидера учил его, как преодолевать препятствия.
    Что касается Диониса, его метод был полностью иным. Он не обладал ни интеллектуальной мощью старшего мальчика, ни его благоразумием, и он карабкался вверх со своего рода буйным вдохновением.
    На вершине гребня козлиная тропа сворачивала под стеной направо, к той точке, где находился пролом, через который можно было легко пролезть. Здесь мы вновь присоединились к скалолазам.
    - Завтра, - сказал Гермес с достоинством зрелого проводника-альпиниста, - я проведу тебя через Великую Расселину.
    Дионис поднял свою головку.
    - Я не знаю, смозет ли он беребраться через дыру, - посетовал он.
    Царь Лестригонов снял веревку и свернул ее в кольцо, намотав вокруг своего колена. Мы же с трудом, болезненно охая, побрели по очень неровной площадке к вершине скалы. Зрелище двух мальчиков, перепрыгивающих с валуна на валун, нас одновременно восхищало и приводило в уныние.
    Наконец мы достигли вершины. Два брата, тащившие провизию в рюкзаках, уже начали раскладывать ее на верхней площадке, поросшей травой.

    ГЛАВА VI
    ИСТИННАЯ ВОЛЯ

    Лу и я были совершенно измучены восхождением; и Царь Лестригонов напомнил нам, что в этом заключалась формула Аббатства Телема в Телепиле - каждый должен достичь вершины, шаг за шагом, благодаря его собственным усилиям. Речь не шла о том, чтобы взмыть в воздух с чужой помощью, и со всей вероятностью снова с глухим ударом шлепнуться на землю.
    Мы обнаружили, что время от времени в ходе восхождения у нас перехватывало дыхание, хотя оно заняло только три четверти часа, и мы, несомненно, никогда бы не достигли вершины не прибегая к героину. Но все это время, мы непрестанно изумлялись, наблюдая за поведением мальчиков; за их независимостью, бесстрашием, и инстинктивным умением экономить силы. Нам в голову не приходило, что дети такого возраста способны добиться, хотя бы физически того, что им удавалось, по всей очевидности без особых усилий.
    Что же касается их моральной готовности, то это полностью превосходило всякое наше понимание. Я сказал что-то в этом роде; и Царь Лестригонов тут же возразил, что именно моральная готовность сделала возможными физические достижения.
    - Вы обнаружите это на вашем собственном опыте. Это существенно поможет вам отказаться от ваших нынешних привычек. Когда вы энергично примитесь за дело, то должны вынести все до конца, а конца этого вы никогда не достигнете, пока не скажете либо да, либо нет, без разницы, вашим физическим ограничениям.
    Но ни я, ни Лу не были в состоянии адекватно воспринять эти слова. Мы были слишком восхищены нашим физическим триумфом над скалой, каким бы пустячным он не казался; и наше поведение во время беседы напомнило о некоторых ощущениях, которые человек испытывает после полета. Та же самая отчужденность от дел этого мира, те же самые надмерные видения повседневной жизни; красновато-коричневые крыши домов, пятна возделанной земли, отдаленные склоны холмов с их волшебной отстраненностью, равнина морской глади, уплывающая вдаль береговая линия; все эти вещи были многочисленными свидетелями одной великой истины: только болезненное восхождение на вершину, недоступную для вмешательства общества, поможет обрести точку для наблюдения, с которой можно объективно оценить Вселенную.
    Тут же мы провели моральную аналогию к нашему физическому положению, и приложили ее к нашей насущнейшей проблеме. Наперекор тому, что говорил Лам, мы по-прежнему были одержимы идеей, что должны прекратить прием героина.
    Следующие несколько дней прошли в напряженных попытках сократить число приемов, и именно тогда мы начали обнаруживать животное коварство наших тел. Чтобы мы не делали, всегда находится причина, настоятельный довод для принятия дозы в любое время.
    Наш рассудок тоже начал играть с нами шутки. Мы стали ловить себя на споре о том, зачем была нужна та или иная доза. Как только мы начинали сокращать число доз, они становились больше в количественном отношении. В итоге мы дошли до состояния, когда то, что мы считали правильной дозой, нельзя было одолеть как единственную понюшку. Но самое худшее, я понял это в один день, когда я упорно противился соблазну уступить своим желаниям - период между дозами, каким бы длительным он не был, рассматривался единственно как период между дозами и никак иначе. Иными словами, воздержание воспринималось с отрицательной стороны.
    Суть жизни заключалась в принятии героина. Интервалы между дозами не считались за жизнь. Это напоминало отношение нормального человека ко сну.
    Меня неожиданно осенило, что этот болезненный процесс постепенного приучения к воздержанию был вовсе не лечением в правильном смысле этого слова.
    Бэзил оказался прав на все сто. Я должен поставить все с ног на голову и рассмотреть мою жизнь в позитивных понятиях. Именно это он имеет в виду, говоря "Твори, что ты желаешь". Я ломал голову над тем, в чем же заключается моя истинная воля? Существует ли она вообще на самом деле? Мои расчеты говорили мне, что должна существовать. Как много сил не было бы задействовано в процессе, человек всегда способен найти их результирующую.
    Но все это были чудовищно общие рассуждения. Желание наше принять героин осознавалось кристально ясно. При приеме героин больше не производил какого-либо особенного эффекта. Сейчас, когда я снизил употребление до двух или трех доз в день, по большей части казалось, что у меня нет определенной цели, отсутствовала даже притупленная страстная тяга к веществу. Мне становилось все более и более сложно заполнить вторую колонку.
    Царь Лестригонов снизошел до меня однажды утром, сразу после того как я принял дозу, и стал копаться в моем мозгу в поисках причины этого действия. Я попеременно то жевал конец моего карандаша, то делал бессмысленные заметки на бумаге. Я рассказал ему о своем затруднении.
    - Всегда рад помочь, - отозвался он беззаботно; отправился к шкафу для хранения документов и вытащил несколько отпечатанных листков. Он протянул их мне. Манускрипт был озаглавлен "Причины приема".
    1. У меня этим утром сильный кашель.
    (Примечание: (а) На самом ли деле силен кашель?
    (б) Если так, кашляет ли тело, потому что оно больно, или потому что хочет убедить тебя дать ему немного героина?)
    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:34 am автор Lara!

    2. Чтобы встряхнуться.
    3. Я не могу спать без него.
    4. Я не могу проснуться без него.
    5. Я хочу быть в хорошей форме, чтобы сделать то, что должен. Если бы мне только удалось избавиться от него, я никогда не стал бы принимать его снова.
    6. Я должен показать, что я хозяин положения - и волен сказать либо "да", либо "нет". И я должен быть вполне уверен, что могу сказать "да" в настоящий момент. Мой отказ принять героин сейчас покажет мою слабость. Исходя из этого я приму его.
    7. Несмотря на знание недостатков жизни героиниста, я на самом деле не вполне уверен, не лучше ли она, чем всякая другая жизнь. Помимо прочего, я получаю от героина экстраординарное удовольствие, которое никогда бы не смог получить иным способом.
    8. Бросать резко опасно для здоровья.
    9. Я лучше приму небольшую дозу сейчас, чем откладывать ее на более позднее время, потому что если я так сделаю, это помешает моему сну.
    10. В действительности для моего сознания вредно находится в состоянии постоянной озабоченности вопросом наркотика. Будет лучше принять небольшую дозу, чтобы избавиться от наваждения.
    11. Я все время думаю о наркотике, потому что не принял его. Если бы я принял немного, мое сознание немедленно очистилось, и я смог бы разработать планы, как избавиться от зависимости.
    12. Боги могут дать мне какой-то новый опыт через его прием.
    13. Наверняка не стоит обращать внимание на небольшое недомогание в результате его приема. Вероятно, это почти всецело - иллюзия; то же, что реально происходит, так это из-за того, что я неправильно принимаю его. Я просто запугал себя, говоря ему "нет".
    14. Для меня морально неприемлемо сказать "нет". Я не хочу оказаться трусом, чтобы решиться бросить его.
    15. Совершенно нет свидетельств, что разумное использование героина не продлевает жизнь. Китайцы заявляют, и английские психиатры с ними соглашаются, что курение опиума без ограничений способствует долгожительству. Почему то же самое не может быть верно в отношении героина? В действительности было подмечено, что наркоманы, похоже, обладают иммунитетом к большинству заболеваний, которым подвержены обычные люди.
    16. Я принимаю его, потому что он запрещен. Мне претит, чтобы со мной обращались как с глупым школьником, когда я - ответственный человек.
    (Примечание: Тогда не веди себя как глупый школьник. К чему позволять глупым правительствам принуждать тебя к приему наркотика против твоей воли - Ц.Л.).
    17. Моя подруга любит, когда я принимаю его вместе с ней.
    18. Способность принимать его показывает мое превосходство над другими людьми.
    19. Большинство из нас копает себе могилу своими собственными зубами. Героин подавил мой аппетит, вследствие этого мне нравится.
    20. Я попадал во всевозможные неприятные истории с женщинами в прошлом. Героин уничтожил мой интерес к ним.
    21. Героин устранил мою тягу к выпивке. Если уже выбирать, то героин, по-моему, лучше.
    22. Человек имеет право на духовные дерзания. Он стал тем, кем стал, осуществляя опасные эксперименты. Героин несомненно помогает мне обрести новый духовный взгляд на мир. Я не имею права полагать, что разрушение телесного здоровья губительно; и "кто бы не спасал свою жизнь, потеряет ее, но кто бы не потерял свою жизнь Ради Меня, обретет ее".
    23. Такой-то употреблял его в течение многих лет и с ним все в порядке.
    24. Такой-то принимал его в течение многих лет, и все еще принимает его, и он самый замечательный человек своего времени.
    25. Я чувствую себя ну так погано, а совсем, совсем немного порошка позволит мне почувствовать себя очень, очень хорошо.
    26. Мы не можем остановиться, пока он у нас есть - искушение слишком сильно. Наилучшим путем будет донюхать его весь. Нам, вероятно, не удастся достать еще немного, так что мы принимаем его для того, чтобы бросить.
    27. История Клода Фаррера о Рудольфе Хэфнере. Предположим, что я пройду через все эти муки, чтобы бросить наркотики, а потом сразу же заболею раком или чем-нибудь еще. Каким дураком я буду себя чувствовать!
    - Ну как, помогло? - спросил Лам.
    Ну, если честно, не помогло. Я размышлял над многими из этих доводов в то или иное время и, похоже, развенчал их все. Любопытно, что когда ты пишешь о причине, то она тут же представляется незначительной. Ты не можешь продолжать, ссылаясь бесконечно на одну и ту же причину. И этим доказывается то, что причина эта надумана и фальшива, и была просто изобретена тобой экспромтом, чтобы оправдать потворство своим слабостям.
    Бэзил заметил мою растерянность.
    - Факт состоит в том, - сказал он, - что вы принимаете это вещество по тому же, почему большинство людей ходят в церковь. Бессмысленная привычка.
    Я не хотел заносить его высказывание на бумагу. Это было равноценно признанию в том, что я действовал как автомат. Но что-то в его глазах заставило меня записать. И уже записав, я зашелся, как раньше, в припадке душевной ярости. Я вспомнил давнюю историю из времен, когда я работал в госпитале, - историю о человеке, совершившим самоубийство, когда ему сказали, что он никогда больше не сможет двигать своей верхней челюстью.
    Между тем, Лам наблюдал за моим средним уровнем приема. Я опустился до двух доз ежедневно. Но оставшиеся двадцать четыре часа проходили в ожидании того момента, когда я смогу позволить себе мою слабость.
    Я знал, что Лу опережала меня. Она вышла на тот уровень, который Бэзил называл третьим классом. Она принимала одну дозу в день; но каждый раз принимала ее все позже и позже. Около часа она мучилась от действительно нестерпимого желания, и тогда Сестра Афина или Киприда, или Сестра Кто-нибудь Еще всегда вмешивались, будто бы случайно, и предпринимали некоторые активные шаги, чтобы отвлечь ее ум от героина в течение этих критических минут.
    Как только человек достигает интервала в сорок восемь часов между дозами, он переходит в четвертый класс, и вслед затем сразу же прекращает прием, за исключением тех случаев, пока для принятия дозы не подвернется какая-то особенная причина.
    Я был весьма раздражен тем, что Лу продвинулась дальше, чем я. Бэзил сказал, что по его мнению мне нужно больше физических упражнений, хотя я уже сам начал проявлять некоторый интерес к спортивным играм. Я даже прошел через всю игру в Телему ни разу не присев отдохнуть и не переводя дыхания.
    Однако, после наркотической жизни во мне засела смутная тоска. Меня терзала мысль, что нормальные интересы не стоят того, чтобы ими заниматься.
    Царь Лестригонов брал меня несколько раз полазить по скалам, но в то время как я испытал глубокое физическое удовлетворение, я не мог превзойти своего умственного отношения к этому занятию, которое в самой законченной форме выражено в Экклесиасте: "Суета, суета, все суета сует!"
    Мои отношения с Лу были отравлены тем же ощущением. Улучшение нашего физического здоровья, опьяняющее воздействие климата и вся обстановка побуждали нас принять участие в карнавальном шествии природы. Но по-прежнему возражением этому звучал в нас настойчивый голос Аидэ Лямурье, утверждавший, что предел всех этих вещей - смерть. Она умышленно отвергала существование как бесполезное, и мы не могли выдвинуть подобающие возражения на занятую ей позицию.
    Вдобавок, мой ум съел свою пищу. Я буквально ни о чем не мог думать, кроме героина, и обнаружил, что он взывает ко мне скрываясь под разными масками, и манит меня бегством от жизни.
    Человек, сам бывший наркоманом, с трудом свыкается с пустотой и бессодержательностью нормального существования. Он становится мудрее, но это - мудрость отчаяния.
    Большой Лев и Сестра Афина истощили свою изобретательность в поисках того, чем я могу занять мои утомительные бесцельные часы. Но ничего, казалось, не могло отвлечь меня от навязчивой идеи, что жизнь - это героин, а интервалы не стоит принимать во внимание.
    Примерно через неделю Царь Лестригонов попытался вытащить меня из рутины, дав мне кокаин, и попросив заняться написанием отчета о моих приключениях с того момента, как я начал принимать его. Наркотик мощно подстегнул меня; и какое-то время я был преисполнен энтузиазма. Я написал историю моих приключений с той самой ночи, когда я встретил Лу и до нашего возвращения в Англию из Неаполя.
    Но, когда эпизод завершился, я обнаружил, что застарелое разочарование в жизни сильно как всегда. Желание жить было по-настоящему мертво во мне.
    Однако спустя два вечера, Царь Лестригонов на закате пришел выкурить со мной трубку на террасе. Он держал в руке записки о Рае, написанные мной. Сестра Афина напечатала их.
    - Мой дорогой, - начал он, - чего я не понимаю, так это того, почему вы должны быть так слепы в отношении самого себя. Значение всего этого вполне очевидно. Я боюсь, что вы до сих пор не уловили смысла изречения "Твори, что ты желаешь". Неужели вы не заметили, как применение Закона помогало вам до сих пор?
    - Ну, разумеется, - сказал я, - совершенно ясно, что я не явился на эту планету, чтобы довести себя до могилы еще до того, как мои силы получили бы возможность окончательно созреть. Я полагал, что необходимо воздерживаться от героина с целью предоставить себе благоприятную возможность совершить что-то. Но я выжат, как лимон. Жизнь становится все более скучной с каждым днем, и единственный путь к бегству прегражден огненными мечами.
    - Точно, - отозвался он. - Вы обнаружили только чего вы не желаете; вам все еще надо найти то, чего вы желаете. Но в вашем тексте содержится целый ряд ключей к разгадке. Я заметил, что по словам вашего командира эскадрильи, который не стал бы командиром, если бы не понимал других мужчин, вы не выдающийся пилот! Как так получилось, что вы стали летать?
    Этот простой вопрос вызвал у меня довольно странную реакцию. В нем не содержалось повода для сильного раздражения и, тем не менее, я разозлился.
    Бэзил заметил это, сложил свои руки вместе и начал весело насвистывать "Типперери". Смысл его вопроса был очевидным. Он пустил стрелу наудачу, куда придется; и она пронзила Царя Израиля между пластинами его доспехов. Он проворно встал со стула, и ушел, махнув мне на прощание рукой.
    - Подумайте над этим, дорогой мальчик, - сказал он, - и расскажите мне утром вашу печальную историю.
    Я находился в весьма растревоженном состоянии сознания. Я отправился на поиски Лу, но она ушла на прогулку с Кипридой, и когда вернулась, то излучала такую атмосферу мудрости, что я нашел ее нестерпимой. Впрочем, я рассказал ей мою историю. К моему отвращению, она просто кивнула, словно высоко оценила какую-то очень тонкую шутку. От нее нельзя было добиться никакого толка. Я отправился в кровать со вконец испорченным настроением.
    Почти немедленно в моем мозгу началась обычная борьба, в смысле должен я или не должен принимать дозу героина. В этом случае, спор был кратким. Я был так раздражен самим собой, что специально принял большую понюшку, несомненно не столько для того, чтобы успокоить себя, а столько для того, чтобы косвенно досадить кое-кому. Я поступил так впервые за неделю. До этого я обходился кодеином.
    Частично из-за этого, и частично из-за психологического кризиса, я испытал эффекты, подобных которым я еще никогда не испытывал. Я оставался всю ночь в состоянии между сном и бодрствованием, неспособный позвать на помощь, неспособный контролировать свои мысли; и меня унесло в полностью незнакомый мне мир. Я совершенно не существовал там, в любом обычном смысле этого слова. Я был математическим выражением сложной геометрической схемы. Мое равновесие поддерживалось бесчисленным множеством других сил в той же системе, и то, что я называл своим "Я" неким таинственным образом несло ответственность за манипуляцию другими силами, но я не мог с ними совладать. Когда я старался уловить их, они исчезали. Мои функции, казалось, сводились к упрощению сложных выражений, и затем к построению новых комплексов из элементов столь изолированных, чтобы они создали подобие моего собственного выражения в совершенно иных формах.
    Этот процесс продолжался, самовоспроизводясь с интенсивностью бреда бесконечных эонов времени. Я переживал нестерпимые муки, утрачивая мою индивидуальность, обескураженный, если можно так выразиться, некоторыми выражениями, которые я же сам и сформулировал. Страдание стало настолько острым, что я почувствовал необходимость призвать Лу на помощь. Но я не мог найти ей место в моей системе.
    Но нечто в природе кривых самих моих графиков я идентифицировал с ней. Словно их окончательная форма каким-то образом зависела от нее. Она содержалась в них, так сказать, в скрытом виде. Она была присуща самой этой структуре; и как только возбуждение и тревога спали, я нашел любопытное утешение в том факте, что она не была независимой и посторонней сущностью в этом хитросплетении причин и следствий, но являлась основой того, что вся система приняла именно этот вид в предпочтение всем остальным. И по мере того, как ночь длилась, чудовищная сложность видения упорядочивалась сама собой. Я ощущал вращение и подъем, сообщающиеся со всей вселенной моей мысли. Своего рода головокружение захватило мой дух. Словно колесо начало вращаться, постепенно увеличивая свою скорость, так что человек не мог больше различать отдельные его спицы. Оно слилось в неразличимое марево. Ощущение это понемногу овладело всем моим сознанием, пока не стало неизменным и единым; однако это единство складывалось из неоднородных сил, которые находились в постоянном движении. Монотонность терзала сознание, и моя полудрема вскоре перешла в подлинный сон.
    Странность всего этого переживания заключалась в том, что я проснулся наутро совершенно новым человеком. Я обнаружил себя поглощенным трудными для понимания вычислениями, внешне бессвязными. Я напряженно работал, захваченный идеей, чего со мной не случалось уже долгие месяцы. Я разрабатывал план построения геликоптера, работа над которым глубоко меня занимала, когда я остался безработным. Геликоптер полностью вылетел у меня из головы, как только я стал наследником состояния Дяди Мортимера.
    Как только я заново обрел полную бодрость духа, тут же меня чрезвычайно озадачило мое окружение. На самом деле, я не мог вспомнить, кем я был. Вопрос, похоже, каким-то необыкновенным образом потерял свое значение. Чем больше я заново осознавал себя, Телепил, и свое недавнее прошлое, тем больше это казалось мне нереальным. Истинное "Я" было математиком и инженером, работающим над геликоптером, а промежутки между работой казались запутанным ночным кошмаром.
    Я отбросил все прочь, отряхнувшись, словно охотничья собака, вылезающая из пруда с палкой в пасти, и полностью отдался своей работе. Изредка меня беспокоили какие-то неизвестные мне люди, целующие меня сзади в шею, и кладущие поднос с завтраком мне под нос. Я осознавал со смутной досадой, что еда была холодной.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:36 am автор Lara!

    Когда прозвучал гонг для дневного Поклонения, я поднялся и потянулся. Мой мозг был полностью измотан. Я присоединился к небольшой компании, приветствовавшей солнце, на террасе.
    - Приветствую тебя, кто есть Ахатор торжествующий; даже тебя, кто есть Ахатор прекрасный; что путешествует над небесами в челне полдневного Солнца. Тахути стоит в своем великолепии на челне, и Ра-Хоор правит рулем. Приветствую тебя из чертогов утра!
    Одна девушка в этой компании произвела на меня исключительное впечатление. В ее лице было что-то непреодолимо монгольское: плоские щеки, высоко поднятые скулы, раскосые глаза; широкий, короткий и подвижный нос; тонкий и длинный рот, словно неровная кривая линия безумного заката. Глаза были зеленые и маленькие, с шаловливым выражением, как у эльфа. Ее густые волосы, уложеные в толстые косы вокруг ее головы, были на удивление бесцветными. Они напомнили мне проволочную обмотку динамо-машины. Это смешение монгольской дикости с дикостью нордического типа производило колдовской эффект. Ее необычные волосы очаровали меня. Они были нежного льняного оттенка, такого тонкого, такого изумительного. Лицо - восхитительно молодое и свежее - сияло улыбкою и румянцем.
    - Питер, мой мальчик, - сказал я себе, - тебе бы лучше напрячься и закончить этот геликоптер, и заработать немного денег, потому что именно на этой девушке ты собираешься жениться.
    Эта мысль захватила меня с силой откровения; эта девушка была таинственным образом мне знакома. Словно я видел ее во сне или в каких-то грезах. Меня вывела из оцепенения рука, фамильярно тронувшая меня, и голос, сказавший мне на ухо:
    - Мы можем прогуляться до трапезной на ланч. Вы так и не ответили на мой вопрос, как же получилось, что вы стали летать.
    - Когда вы спросили меня, мое сознание было еще недостаточно прояснено, но теперь цепь следствий и причин полностью восстановлена.
    Я никогда не относился благожелательно к медицине. Ее антинаучные методы, ее высокомерие, снобизм и засилие эмпирики все это вместе отвратило меня от нее. Мне пришлось отправиться работать в госпиталь, просто потому что мой отец сделал все возможное для этого, и не собирался вкладывать деньги во что-либо иное. Я же хотел стать инженером. Я быстро схватывал все, что касалось велосипедов и автомобилей. В юном возрасте у меня даже была собственная своеобразная мастерская. Величайшим удовольствием моего детства были редкие визиты к отцу моей матери, который в свое время считался великим изобретателем и в огромной степени способствовал техническому совершенствованию железнодорожных перевозок.
    Когда разразилась война, я отправился прямо в инженерные мастерские; но стал пилотом против моей воли, из-за моего веса и нехватки летного состава.
    Я внезапно оборвал свою исполненную энтузиазма речь, потому что Царь Лестригонов остановился на склоне холма, отделявшего дом для гостей Аббатства от его основных построек.
    - Вы запыхались при подъеме, - сказал он. - Примите понюшку вот этого; она приведет вас в порядок за секунду.
    Я раздраженно оттолкнул его протянутую руку, и небольшая горстка порошка просыпалась на землю.
    - О, вот как, оказывается? - спросил, смеясь, Бэзиль.
    Я осознал грубость своего поступка и начал извиняться.
    - Все в порядке, - сказал он. - Но, конечно, вы не сможете избавиться от него так просто. Вы ведь не прекращаете есть баранину, потому что однажды днем съели слишком много и получили несварение желудка. Вы найдете героин довольно полезным, когда поймете, как использовать его. Тем не менее, ваш жест сейчас был автоматическим. Это свидетельство того, что ваша бессознательная или истинная воля возражает против приема героина. С негативной стороной пока все в полном порядке. Но нас волнует вопрос, чего желает ваша истинная воля в позитивном смысле?
    - Сбить бы с толку этого типа с его вечной метафизикой, - подумал я.
    - Не имею ни малейшего понятия, - ответил я резко, - и более того, не могу терять время на эти ваши оккультные штучки. Не подумайте, что я груб. Я очень благодарен вам за все, что вы для меня сделали.
    Странным образом воспоминания последних нескольких месяцев внезапно вернулись в мое сознание. Однако они оставались лишь фоном для бушующего пламени мысли, переполнявшей мой ум.
    Бэзил не ответил, и пока мы вместе спускались с холма вниз, я начал объяснять ему мои идеи по созданию нового геликоптера. Незаметно для себя, мы достигли двери большого дома, которое Аббатство использовало как трапезную, сели на каменные скамьи, стоявшие в ряд у его северо-восточной стены, и взглянули на открывшийся нам изумительный вид.
    Трапезная располагалась на крутом откосе. Земля резко уходила вниз под нашими ногами. Слева вздымалась огромная скала, которая отсюда впечатляла даже больше, чем с другой стороны; а справа, холмы вдоль береговой линии терялись в багряной дымке. Напротив виднелся странный зубчатый мыс, коронованный фантастическим скоплением скал, а внизу простиралось безбрежное море, слившееся с небом в разводах зеленого, голубого и фиолетового там, где несколько вулканических островов тускло дремали на горизонте.
    Бэзиль чрезвычайно меня раздражал своими замечаниями о красоте пейзажа. Я, похоже, совершенно не заинтересовал его геликоптером. Неужели я и в самом деле нес какую-то чушь?
    - Я слишком стар, чтобы обижаться, сэр Питер, - (Ах да, сейчас я был сэром Питером! Ну конечно я им был!) небрежно заметил он, вежливо касаясь моего плеча.
    Я молчал, вычисляя в уме размеры одного из вентилей.
    - И я должен напомнить вам, что вы джентльмен; и что, когда вы приехали в это Аббатство, первое, что вы сделали, это подписались под торжественным обещанием.
    Он повторил эти слова:
    - Я торжественно объявляю, что принимаю Закон Телемы, и посвящу себя всецело, тому чтобы обнаружить мою Истинную Волю и осуществить ее.
    - Да, да, конечно, - сказал я поспешно. - Я не собирался открещиваться от этого; но на самом деле, я в настоящий момент ужасно занят обдумыванием геликоптера.
    - Спасибо вам, этого достаточно, - оживленно молвил Царь Лестригонов. - Теперь собрание можно считать открытым.
    Я почувствовал легкое раздражение из-за его бесцеремонных манер, но все-таки последовал за ним на ланч. Он встал за одним концом стола лицом к Сестре Афине, занявшей место за другим.
    - Сегодня к ланчу подадут шампанское, - сказал он.
    Эта ремарка была встречена взрывом бурного веселья, которое показалось мне положительно непристойным, и не соразмерным сделанному объявлению. Все Аббатство словно обезумело от восторга.
    Следуя примеру Большого Льва, каждый устремил свой указательный палец по нисходящей линии влево, и резко перевел его направо. Жест был повторен три раза и сопровождался словами:
    - Эвоэ Хо! Эвоэ Хо! Эвоэ Хо!
    Они начали хлопать в ладони, но резко останавливали руки перед соприкосновением и позволяли себе громко хлопнуть лишь на третьем слоге великого восклицания
    И А О
    За этим последовали очень быстрые хлопки три раза по три в общей тишине.
    Я был полностью озадачен этим обрядом, но не имел возможности задавать вопросы, так как Сестра Киприда тут же объявила вместе с Гермесом "Волю", и ланч начался в неизменном молчании, которое каким-то немыслимым образом сопрягалось с необычайным весельем всего собрания.
    Шампанское не вязалось со всем этим. Необузданное ликование напомнило мне о моих первых впечатлениях от кокаина. Тем не менее, у меня имелось над чем поломать голову. Вопрос был в том, как снизить W до ничтожно малой величины в формуле:
    (формула)
    Что за польза в правиле молчания за едой, когда каждый нарушает суть его, если и не букву? Я был озадачен. Мне стало жарко, я раскраснелся. Все от Большого Льва с бокалом, полным шампанского, до Диониса с ликерным стаканчиком с тем же напитком, протягивали их ко мне, как будто пили за мое здоровье. Я воспользовался правилом, позволявшим нам покидать стол без церемоний. Я собирался перейти в другое здание и продолжить там работу.
    Однако неожиданная мысль озарила меня, как только я вышел за дверь. Я снова сел на одно из каменных сидений, вытащил свою записную книжку, и начал вычисления. Я увидел путь к решению задачи, кратко записал идею, и захлопнул книжку в триумфе.
    Именно тогда я вдруг осознал, что Большой Лев сует сигару мне в рот, и что все столпились вокруг меня и пожимают мне руку. Что это, очередная глупая буффонада?
    - Итак, мы прошли весь путь до конца? - спросил Большой Лев, давая мне прикурить.
    Я откинулся назад на скамье в своего рода ленивом восторге. Ничто сейчас меня не беспокоило. Я четко видел путь разрешения моей проблемы.
    - Ты должен сказать "Савершен великий трут", - сказал Дионис тоном величественного упрека.
    - К черту Великий Труд! - ответил я раздраженно, но мне тут же стало стыдно за свои слова.
    Я поднял моего Языческого друга, посадил его на колено и начал гладить по головке. Он восторженно прижался ко мне.
    - Вы должны нас извинить, - сказал Гермес очень серьезно, - но мы все так рады.
    ГЛАВА VII
    ЛЮБОВЬ ПОДЧИНЯЕТСЯ ВОЛЕ
    Я принялся хохотать вопреки собственным намерениям.
    - Ладно, - вымолвил я, попыхивая сигарой. - Я действительно желаю, чтобы вы рассказали мне, что все это значит. Подал в отставку Ллойд Джордж?
    - Нет, - ответил Большой Лев, - все это только из-за вас!
    - Почему из-за меня? - переспросил я.
    - Как почему? Разумеется потому, что вы победили, - сказала сестра Киприда.
    Нечто вполне очевидное для них, было сокрыто от моего притупленного понимания.
    Я посмотрел на Бэзила в упор.
    - Какая удача? Ну да, я разобрался в беспокоившей меня формуле, это верно. Но я не понимаю, как вам стало об этом известно. Или в число достижений Гермеса и Диониса входит знание дифференциального исчисления?
    - Очень просто, - отвечал Большой Лев. - Все дело в знании Закона, и ни в чем другом; а этот Закон, в конечном счете, ни что иное, как простейший здравый смысл. Вы помните, как перед завтраком мною был задан вам вопрос, какова ваша истинная Воля?
    - Да, - подтвердил я. - Помню. И я ответил вам тогда и отвечаю сейчас снова, что у меня нет времени думать о таких вещах.
    - И этого факта, - нашелся он, - было вполне достаточно, чтобы убедить меня, что вы ее открыли.
    - Знаете что, - сказал я, - вы славный человек и все такое, но явно со странностями, и я не понимаю половину из того, на что вы намекаете. Не могли бы вы изъясниться на чистом английском?
    - С радостью и удовольствием, - промолвил в ответ Большой Лев. - Давайте на минуту взглянем на факты. Первый: ваш дед по матери - гений в механике. Факт второй: этот предмет сильнейшим образом привлекал вас с детства. Третий факт: всякий раз, когда вы отходите от этого предмета, вы несчастливы, вам не везет, и вы попадаете во всевозможные неприятности. Факт четвертый: как только война предоставила вам такую возможность, вы тотчас забросили медицину и вернулись к технике. Факт пятый: вы пересаживаетесь с университетской скамьи в кресло пилота неохотно, и командир вашей эскадрильи сам видит, что вы сели не в свои сани. Факт шестой: как только перемирие отбрасывает вас назад в бедность, вас снова занимает идея геликоптера. Факт седьмой: вы опрокинуты свалившимся с неба богатством и немедленно сворачиваете в сторону наркотиков, что ясно показывает - вы сбились с пути. Факт восьмой: как только под влиянием царящей в Аббатстве скуки, ваш ум оказывается чист от всех ложных идей, он возвращается в свое естественное русло. Идея геликоптера снова захватывает вас настолько, что вы оставляете свой завтрак стынуть, вы не узнаете своей жены, когда она вам его приносит, и вы не можете разговаривать ни о чем другом. Впервые в жизни ваша скованность незаметно исчезла, и вы даже принимаетесь излагать свои идеи мне, хотя я совсем не разбираюсь в этой теме. И не нужно быть особым гением, чтобы увидеть, как вы открыли свою истинную Волю. Вот чем объясняется шампанское и аплодисменты.
    Я почесал в затылке, все еще пытаясь осознать все. Но один пункт в том, что прорычал Большой Лев поразил меня особенно сильно. Я посмотрел на окружавшие меня лица.
    - Да, я, разумеется, открыл свою Волю, - сказал я. - Теперь мне известно, на что я гожусь. Я также понимаю, зачем явился на эту глупую планету. Я - инженер. Однако вы произнесли слова "моя жена". Это уж совсем не укладывается ни в какие рамки. А где она?
    - Ну, знаете ли, - возразил Большой Лев с усмешкой, - вы, наверное, принимаете меня за склад-холодильник для чужих жен. Если позволите, я рискну предположить, что и ваша жена тоже раскрыла суть ее Воли и удалилась для ее свершения.
    - О, проклятье, - вырвалось у меня. - Вот, что я вам скажу, так и знайте - этого я вам не позволю!
    Большой Лев обратил на меня свой самый суровый взор.
    - Полно, сэр Питер, - заметил он язвительно, - возьмите себя в руки. Вы только что открыли свою волю, и вам, естественно, хочется, чтобы вас оставили в покое для ее исполнения. И все-таки, при первой возможности вы вскипаете, желая помешать вашей собственной жене творить ее. Позвольте сказать вам без обиняков: чтобы она не избрала, это нимало вас не касается. Или вы видели мало бед, происходящих по причине того, что одни люди вмешиваются в дела других? Да что уж там, ваш самый первый долг по отношению к жене, чорт возьми, защищать ее!
    - Один из ваших парадоксов, - проворчал я.
    На самом деле, я разрывался между двумя точками зрения. Во всевозможных бесчинствах Лу была идеальным компаньоном. Но для трудяги-инженера такая женщина означала гибель. В тоже время я был безумно в нее влюблен, особенно после того, как я впервые заново увидел ее в это утро; и она принадлежала мне.
    В то же время, мне было очевидно, что он имел в виду, говоря об открытии ей своей истинной воли. Она показала это достаточно открыто, умоляя его забрать ее. Да он попросту проделал со мной один из своих дьявольских трюков, и избавился от меня, как он полагал, заставив с головой уйти в работу над геликоптером.
    Я должен был стать покорным супругом, и позволить моей жене шляться с другим мужчиной у меня под носом, пока я занимаюсь своими вычислениями. Я должен был стать mari complaisant* (*великодушный рогоносец - франц.), не так ли?
    Что ж, злой дух был искусен, но на этот раз расчет оказался ошибочным. Я поднялся и с чувством и расстановкой влепил ему пощечину.
    - Перед завтраком, - обратился он к Сестре Афине, - нам понадобятся пистолеты для двоих и кофе для одного. Но пока мы пребываем в ожидании этого фатального рандеву, - продолжил Лев, обращая ко мне одну из своих непроницаемых усмешек, - я должен следовать моей присяге. Как выяснилось, один из здешних братьев тоже механик. Вон тот домик на мысе (он указал пальцем) оборудован под вполне сносную мастерскую. Мы можем спуститься туда все вместе, чтобы вы смогли приступить к работе. Вам, по всей вероятности, понадобится множество нужных вещей, которых у нас нет, так что можете составить список, а мы телеграфируем в Лондон, где Лала их купит и привезет сюда. Она приезжает через три дня. Я буду просить ее также остановиться в Париже и выбрать там железный венок покрасивее, с эмалевыми цветочками, который положат на мою безымянную могилу.




    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:38 am автор Lara!

    Беспечность этого человека вызвала во мне яростный стыд за самого себя. Я процедил сквозь зубы, что он неописуемый негодяй.
    - Вот это правильно, сэр Питер, - нашелся Большой Лев, - спокойствие духа любой ценой. "Неописуемый Царь" выражение классическое, и оно, по привычке, вызывает легкое содрогание; но быть может гению вашего калибра простительно изобретение новых оскорбительных терминов.
    Я был до безобразия расстроен отношением зрителей, чьи лица застыли в широких улыбках, за исключением Диониса, который подступил прямо ко мне и со словами: "Ты Фукин Шин",- ударил меня в глаз. "Если ты застрелишь Больфова Льва, я пристрелю тебя", - добавил он.
    Вся компания рухнула в приступе неукротимого хохота. Царь Лестригонов вскочил с негодующим видом, и свирепо отчитал их:
    - Так-то вы творите вашу волю, никчемные вы людишки? Или вы явились на эту планету, чтобы обращать серьезные вещи в посмешище? Вам должно всем рыдать, памятуя, что через двадцать четыре часа вам придется похоронить либо вашего любимого Большого Льва, либо нашего достойного гостя, ставшего всем нам еще дороже, благодаря своему невольному юмору. Пойдемте, Сэр Питер, - с этими словами он взял меня под руку. - Не будем терять время с этими пустозвонами. А что касается Беспредельной Лу (он принялся напевать):
    - Has any one seen my Mary?
    Has any one seen my Jane?
    She went right out in her stocking feet
    In the pelting pouring rain.
    If any one sees my Mary,
    He`ll oblige me, I declare,
    If he`ll send her back in a packing case,
    `This side up, with care`.
    Мы были уже далеко внизу, шагая по склону, точно великаны. Сверху доносился смешанный хор выкриков и насмешек.
    Нужно быть атлетом, чтобы бежать с холма рука об руку с Большим Львом. Кактусы он, похоже, не замечал, а когда возникала канава, ее обязательно нужно было перепрыгнуть. Когда же тропа взбиралась немного вверх, он использовал инерцию движения, чтобы перенестись через гребень, точно на американских горках. От этой гонки я положительно опьянел. Физическая тревога в сочетании с физическим возбуждением. Я потел, как свинья, мои сандалии скользили по жесткой и сухой траве; мои голые ноги были ободраны дроком, утесником и кактусами.
    Я то и дело поскальзывался, однако он всегда превращал падение в прыжок. Так мы и мчались, не смиряя свой бег, пока не очутились у самых дверей дома на мысе.
    Большой Лев отпустил меня неожиданно. Я рухнул и, задыхаясь, лежал на спине. Он был абсолютно спокоен; и жилка не дрогнула. Наблюдая за мной, он успел вытащить свою трубку, набить ее и закурить.
    - Никогда не теряйте времени по дороге на работу, - сделал Лам замечание тоном, который я могу описать только как псевдо-ханжеский. - Как вы, уже достаточно оправились от бега, чтобы снова принять вертикальное положение, отличающее представителей рода человеческого от прочих млекопитающих? - добавил он с притворной озабоченностью. - По-моему, это наблюдение принадлежит Вергилию.
    Огонек в его глазах подсказывал мне, что у него припасен для меня еще один сюрприз; я начал понимать, что он радуется, как школьник, разыгрывая людей. Ему, похоже, доставляло удовольствие заманить, поставить человека в неестественное положение, и создавать таинства из самых банальных обстоятельств. Это было до крайности по-идиотски, и до крайности раздражительно; и, одновременно, приходилось признать, что в результате этого метода в жизни прибавлялась какая-то острота.
    Мне вспомнилось замечание Мейзи Джэкобс: "Где Лам, там не тоскуют".
    Эти события, по характеру своему, были обыденны и незначительны и, тем не менее, каждому из них он придавал значение. Он делал жизнь такой, какой она бывает, когда впервые пробуешь кокаин или героин, однако ему это удавалось достигать не прибегая к излишествам. Я, наконец, понял, откуда у него эта уникальная репутация человека, ведущего фантастическую жизнь, при том, что никто не мог привести ни единой выходки, которая была бы экстраординарна сама по себе.
    Я постепенно взял себя в руки и, удалив несколько колючек из своих оголенных ног, в достаточной степени овладел собой, чтобы спросить:
    - Так это и есть мастерская?
    - Вот уж в который раз, сэр Питер, - отвечал Лам, - ваша интуиция подтверждает свою непогрешимость. И в очередной раз ваш несравненный дар подбирать выражения укладывает факты в скупую форму эпиграммы, которую отчаялись бы редактировать Юлий Цезарь и Марциал.
    Он открыл дверь этого дома, повторяя свою давнюю формулу:
    - Твори, что ты желаешь да будет то Законом.
    До сего времени, я находил эту фразу поочередно смехотворной, раздражающей и занудной. Сейчас же она полностью утратила эти свойства. Сухие кости ожили. Меня пробрало до спинного мозга, когда он произнес эти слова. Нежный, милый голос, до странности знакомый, ответил ему из просторного, темного помещения. Темного, ибо ослепительный солнечный свет с улицы был не в силах осветить его внутренности для моих суженных зрачков.
    - Любовь - закон, любовь подчиняется воле.
    Я снова встрепенулся, но на этот раз от сочетания неожиданности и ликования, смутно невразумительного. И тогда я увидел в одном углу комнаты, за рядом скамей и столов, уставленных аккуратно разложенным инструментом, мерцающий силуэт. Он был обращен к нам спиной, и деловито прибирал на полу.
    - Вот сэр Питер Пендрагон, - сказал Большой Лев, - пришедший заведовать этой лабораторией.
    Мои глаза все еще не привыкли к сумраку, однако, я мог разглядеть, как фигурка поднялась с пола, сделала реверанс и двинулась по направлению ко мне, туда, где я стоял в столбе солнечного света, проникавшего через приотворенную дверь. На ней были надеты шелковые штаны "никербокер" черного цвета, сандалии и черные чулки.
    Я узнал Лу.
    - Большой Лев сказал, что вы можете приступить к работе сегодня в полдень, сэр Питер, - промолвила она с достоинством, - поэтому я и пытаюсь навести в этом месте порядок.
    Я стоял совершенно ошеломленный. Это была Лу, но такая Лу, которой я никогда не знал и не видел. Я обернул за объяснением к Царю Лестригонов, но за моей спиной никого уже не было.
    Смех струился по ее лицу; ее магнетические глаза сверкали светом солнца. Я дрожал от неописуемого волнения. Здесь была неразгаданная загадка. Или - не было ли это, случайно, ответом на загадку - на все мои загадки - загадку жизни?
    Я пытался что-то придумать, но на язык просились самые увечные и неуклюжие банальности.
    - Что ты здесь делаешь? - спросил я.
    - Творю мою Волю, разумеется, - последовал ответ, и ее глаза сверкнули солнцем, бездонные, как само море.
    - Нет у тебя иного права, как творить свою Волю, - процитировала она. - Делай так, и никто другой не скажет тебе нет.
    - О, да, - отозвался я не без раздражения. Я все еще чувствовал неприязнь к "Книге Закона". Мне очень не хотелось подчиняться этой формуле, как бы мой здравый смысл, подкрепленный опытом, не убеждал меня уступить.
    - Но как тебе удалось узнать, что есть твоя Воля?
    - А как тебе удалось? - резко ответила она ответом на вопрос.
    - То есть как, - начал я, заикаясь. - Большой Лев продемонстрировал мне, как моя наследственность, мои естественные наклонности, и разрешение моего кризиса, - все указывало на одну и ту же вещь.
    - Вот ты все и сказал, - мягко промолвила она и выпалила очередную цитату. - "Закон есть для всех".
    - Расскажи мне о нем.
    Таяли, исчезая, мои досада и оцепенение. Я начинал постигать, сколь умело была подстроена Большим Львом вся эта ситуация. Он проделал со своим материалом - нами - то, что я проделывал со своим в соответствии с законами механики.
    - Я открыла свою волю ровно четыре дня назад, - начала она очень серьезным тоном. - Это произошло тем вечером, когда ты и Большой Лев лазали на Глубокий Гилл и так задержались над Дымоходом Профессора, что пропустили обед с шампанским.
    - Ну, ну, - кивнул я нетерпеливо, - и что же это было.
    Она сомкнула руки за спиной, и склонила голову. Веки прикрыли ее удлиненные раскосые глаза, а красные, змеиные губы с дрожью пришли в движение.
    - Пока ты спал после завтрака, - заговорила она. - Большой Лев отвел меня на полукруглую скамью, ту, что на холме над Домом для Посторонних, и подверг подобному испытанию. Он заставил меня рассказать ему всю мою прежнюю жизнь, особенно ту ее часть, до встречи с тобой, когда я думала, что люблю его. И он заставил меня увидеть, что я всего лишь пыталась сделать тебе приятное, и это мне не удалось. Моя любовь к нему была всего лишь любовью дочери к отцу. Я усматривала в нем того, кто откроет мне жизненный путь, однако ничто не имело для меня значения до той ночи, когда я повстречала тебя. С того момента я начала жить. Ты, а вовсе не дьявольский кокаин Гретель наполнил мою душу "Литаниями" Фуллера. Мне доводилось напевать их и прежде, и не раз, но никогда они не попадали в цель. Тем вечером я использовала ее, чтобы заполучить тебя. Я только и жила возможностью однажды найти тебя. Вся моя жизнь с того мгновения вилась вокруг тебя. Я была готова пойти в ад ради тебя. И я отправилась в ад ради тебя. И я вышла из ада ради тебя. Я покончила с героином, только чтобы быть в состоянии помочь тебе творить твою волю. В этом воля. И когда нынче утром мы выяснили, какова твоя воля, я явилась сюда привести это место в порядок, чтобы ты мог ее исполнить. Я намерена поддерживать здесь порядок для тебя и помогать тебе, сколько смогу, в твоей работе точно так же, как я танцевала для тебя, и ходила ради тебя к МакКоллу в те дни, когда ты был слеп. Я тоже не видела, в чем твоя воля, но я всегда следовала своему инстинкту, деля то, зачем я тебе была нужна, даже когда мы были отравлены и безумны.
    Она говорила тихим, спокойным тоном, но дрожала при этом как осенний лист. Я не знал, что сказать в ответ. Величие ее позиции повергло меня в смущение. Я чувствовал предельную горечь позора от того, что исковеркал столь возвышенную любовь, что низвел ее до такого бесчестия.
    - Боже мой! - вымолвил я, наконец. - Чем мы обязаны Большому Льву!
    Лу покачала головой.
    - Нет, - сказала она со странной улыбкой. - Мы помогли ему не меньше, чем он помог нам - содействуя ему в исполнении его воли. Секрет его власти в том, что он не существует для себя. Его сила протекает через него, не встречая преград. Ты не был самим собой вплоть до сего утра, когда ты забыл себя, забыл, кем ты был, не знал, кто тебя поцеловал и кто принес тебе завтрак.
    Она подняла взор медленно, полустыдливо улыбаясь, и посмотрела мне в глаза.
    - И я потерял тебя после завтрака, когда я вспомнил, кто я есть, и забыл о своей работе. И все это время ты была рядом, помогая мне ее делать, а я этого не понимал.
    Мы постояли немного в тишине. Наши сердца бурлили от сдерживаемой потребности говорить. Немало времени прошло, прежде чем я нашел нужные слова; и когда они вырвались из моих уст, они прозвучали пылко, спокойно и уверенно.
    - Я люблю тебя.
    Ни героин с его сосредоточением, ни кокаин с его экзальтацией не могли сравниться с этим мгновением. Это были старые слова, но их значение было изумительно новым. Мое "Я" не существовало, пока я думал, что "Я" - это я. Не было никакого "Ты" до сих пор, пока я думал о Лу, как о независимом существе, и не сознавал, что она была необходимым дополнением человеческого инструмента, которым делалась "моя" работа. И никакой любви тоже не было прежде, пока любовь не означала ничего кроме всевозможных глупостей, по обыкновению подразумеваемых людьми под этим словом. Любовь, как понимал я ее теперь, была подтверждением неизбежного единения двух безличных половинок произведения. Она была физическим воплощением нашей духовной истины.
    Моя жена не повторила в ответ то, что сказал я. В этом не было нужды. Она все великолепно понимала. Нас соединял бессознательный экстаз природы. Членораздельная человеческая речь была бы оскорблением для нашего духовного блаженства. Наш союз разрушил наше чувство разобщения со Вселенной, частью которой мы являлись; солнце, небо, море, земля соединились с нами в этом несказанном причастии. Не было никакого перерыва между тем первым объятием нашего подлинного брака, и дневными занятиями по приведению в порядок лаборатории, составлению списка необходимых вещей для Лалы в Лондоне. Солнце пропало за горным хребтом, и из отдаленной выси со стороны Трапезной донеслись звучные удары тамтама, сообщившие нам, что готов обед. Мы заперли дом и побежали, смеясь, вверх по склонам. Они больше не утомляли и не обескураживали нас. Но полпути к усадьбе мы повстречали крошку Диониса, преисполненного важности. Сестра Афина (подумали мы со смехом) должно быть догадалась, что наш медовый месяц начался; и - на этот раз - это была не спазматическая экзальтация, целиком зависящая либо от преходящих вспышек страсти, либо от возбуждающих средств - а обоснованный факт нашего воистину духовного бракосочетания, в котором мы по сути соединились друг с другом не для блага кого-то одного, а дабы образовать одну невесту, чьим женихом является само Творение, неиссякаемое, пока мы живы, и поэтому никогда не приводящее к усталости и скуке. Этот медовый месяц будет цвести и плодоносить постоянно, от сезона к сезону, как и сама Земля - наша мать, и Солнце - наш отец, с неистощимым и неизбывным энтузиазмом. Мы стали сопричастны великому таинству; что бы ни произошло, все было в равной степени существенно для ритуала. Сама Смерть не отличалась от всего остального; наше мерное длительное горение вырвалось из оков обстоятельств и оставило нас свободными исполнять наши Воли, бывшие одной единой Волей, Волей Пославшего нас.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:40 am автор Lara!

    Прогулка до Трапезной была одной сплошной игрой с Дионисом. О милая, мудрая сестра Афина! Случайно ли ты выбрала этого загорелого чертенка-крепыша быть нашим поводырем в ту ночь? Подозревала ли ты, что наши сердца увидят в нем символ нашей собственной, безмятежной и дивной надежды? Мы посмотрели в глаза друг другу, взявшись за руки, на последней ступени, где тропа извивалась средь олив, и помолчали. Но электрический огонь передался через его крохотное тело в тело каждого из нас, и мы узнали, какое громадное счастье поджидает для нашей любви.
    Тишина, в которой проходил обед, сияла шелковыми блестками. Трапеза длилась долго, очень долго, и каждый миг был наполнен литаниями любви.
    Когда подали кофе, чары безмолвия нарушил сам Большой Лев.
    - Сегодня ночью я отправлюсь спать в башню; поэтому вы, сэр Питер, останетесь главным в Доме Гостей! Ваши обязанности просты; если какой-нибудь скиталец попросит вас оказать ему гостеприимство, вам следует оказать его от имени Ордена.
    Мы знали только об одном страннике, который мог явиться, и его визит был для нас желанным.
    - A bright torch and a casement ope at Night
    To let the warm Love in.
    - Однако прежде, чем вы туда удалитесь, вам будет весьма полезно вместе с нами, раз уж вы открыли свою истинную волю, поучаствовать в вечерней церемонии Аббатства, которую мы каждую ночью справляем в Храме моей башни. Отправимся же в путь!
    Мы последовали, рука об руку, по ровной, широкой и извилистой тропе, соприкасавшейся с потоком, искусно пущенным так, чтобы он бежал вдоль гребня хребта, что позволяло использовать его силу для вращения различных мельничных колес. Тени, сгущаясь, нашептывали нам в уши тонкие лирические вещи; ароматы весны сообщали нашим чувствам роскошные фантазии; закат расходовал для моря остаток алой краски, и окутанная пурпуром ночь уже начинала цвести гроздьями звездного цвета. Над вершиной холма висел перед нами золотой ятаган луны, и слабое сердцебиение моря едва раздавалось в тиши, словно орган в некоем заколдованном соборе пульсировал под пальцами Мерлина, перевоплощая однозвучную грусть бытия в безмятежный гимн невыразимого триумфального ликования, Te Deum* (*Тебе, Господи - лат.) человечества, празднующего свою окончательную победу над языческими ордами отчаянья.
    Поворот тропы, и мы вдруг вышли туда, где в склоне холма образовалась котлообразная вмятина; на дне ее серебристо пенился ручей, протекая меж огромных валунов, величественно разбросанных по лону долины. Друг против друга, выступая из покрытых травою склонов, стояли три застывшие краснокаменные иглы; они горели еще ярче, потому что на них был выплеснут остаток багрянца, похищенный из кладовой заката; и поверх самой высокой из них вырастала на фоне горизонта, поражая своим видом, каменная колонна. Закрытый купол из мрамора, обрамленный у основания балконом, венчал округлую башню, со множеством бойниц, готических по виду, но украшенных геральдическими лилиями; и все это было установлено на восьми величавых колоннах, соединенных арками, задуманными как широкие окна. Когда же мы добрались до башни по змеившемуся ряду ступенек и мегалитическим камням, выложенными в горном склоне, мы увидели, что пол под сводами башни представляет собой сложную мозаику. В каждом из четырех углов стояло по каменному трону, а в центре находился восьмиугольный мраморный алтарь.
    Четверо глав Аббатства уже успели облачиться для церемонии; однако теперь они вооружились четыремя предметами - копьем, чашей, мечом и диском, сняв их с колонны, в которой была дверь и винтовая лестница, служившая единственным доступом в помещение наверху.
    На один из тронов уселся Бэзил, на другой - сестра Афина; тем временем белобородый старец и молодая женщина, которых мы раньше не видели, заняли два оставшихся. Без каких-либо формальностей, помимо нескольких ударов по полу, церемония началась. Впечатление было ошеломляющее. С одной стороны, гулкая пустота амфитеатра, возвышенность самой сцены и крайняя естественность участников торжества; с другой, поразительная изысканность произносимых слов и отточенная ясность понятий, от которых нельзя было уйти.
    Я сумел вспомнить один или два пункта Credo - вот, что они гласят:
    - И я верую в единую Гностическую и Католическую Церковь Света, Жизни, Любви и Свободы, Слово Закона, которой есть THELEMA.
    - И я верую в причастие Святых.
    - И поскольку мясо и вино трансмутируют внутри нас ежедневно в духовную субстанцию, я верую в Чудеса Мессы.
    - И я признаю единое Крещение Мудрости, каковым мы достигаем Чудесного Воплощения.
    - И я исповедуюсь моей жизнью единой, неделимой и вечной, которая была и есть и будет впредь.
    Я всегда говорил себе, что не обладаю ни единой искоркой религиозного чувства, и все-таки Бэзил однажды рассказал мне, будто слова "Страх Божий есть начало премудрости", следует переводить, как "Изумление перед силами природы есть источник мудрости".
    Он утверждает, что каждый, интересующийся наукой, по необходимости религиозен, и что те, кто ею гнушаются и брезгуют, вот кто настоящие богохульники.
    Но меня действительно всегда отталкивала идея любой церемонии или ритуала. И вот опять же, идеи Бэзила фантастическим образом отличаются от представлений других людей. Он говорит: "А как насчет обрядов и церемоний, используемых на электростанции".
    Я слегка подпрыгнул, когда он сделал это замечание. Столь разрушительно оно оказалось по отношению ко всем моим представлениям.
    - Большая часть ритуала, - согласился он, - пустая обрядность, но если существует в человеке такая вещь, как так называемая сила духа, она требует выработки, накопления, контроля и приложения путем использования соответствующих мер, и они-то как раз и формируют истинный ритуал.
    И в самом деле, таинственная церемония, проводимая в этой его титанической башне, произвела на меня определенное впечатление, какой бы по большей части малопонятной она ни была для меня с одной стороны, и отталкивающей для моих протестантских инстинктов с другой.
    Меня не могли не поразить слова уже самой первой молитвы.
    - Господь видимый и осязаемый, для кого эта земля только скованный холодом клочок огня, что движется вокруг тебя годами и днями, источник света, источник жизни, источник свободы, да подвигнет нас твое вечное излучение на длительный труд и наслаждение; дабы могли мы постоянно вкушать от твоих щедрот, и чтобы можно было нам, каждому на своей собственной стезе, дарить свет и жизнь, пищу и радость тем, что обращаются вокруг нас, не умаляясь в массе и лучезарности вовеки веков.
    Эти слова были преисполнены глубочайшего религиозного чувства, они отдавали торжественностью мистерий и, тем не менее, самый твердый материалист не смог бы возразить ни на одну из данных идей.
    После обращения к силам зарождения и размножения, все снова поднялись на ноги и приветствовали Смерть по-возвышенному просто, ничего не скрывая, ни от чего не увиливая, но глядя в лицо этого громадного события с безмятежным достоинством. Сам этот жест - приветствовать смерть вставанием, впечатлял своим благородством.
    - Предел всему живущему, ты, чье имя непостижимо; будь благосклонна к нам, когда придет твой час.
    Служба завершилась исполнением гимна, который прокатился, подобно грому меж холмов, и был отражен эхом каменной толщи Телепила.
    Любопытной деталью жизни Аббатства было то, как одно действие перетекало в последующее совсем неощутимо. Там не было резких изменений. Жизненная энергия употреблялась по принципу турбины, противоположному принципу двигателя внутреннего сгорания. Каждый поступок в равной степени являлся таинством. Бессвязность и прерывистость обыденной жизни оказалась устранена. Справедливая пропорция последовательно соблюдалась между различными интересами. И это, как и многое другое, сильно помогло мне излечиться от одержимости наркотиками. Моему освобождению долго препятствовала моя отрицательная реакция на тамошнюю атмосферу в целом, и моя тайная ревность к Бэзилу, в частности. Лу, будучи не тревожима ни тем, ни другим, сумела выскользнуть из своей зависимости также незаметно, как, если позволительно так выразиться, в нее сползла.
    Но высшей точкой моего ликования стала окончательность решения всех моих проблем. Рецедив стал невозможен, потому что причина моего падения была удалена навсегда. Теперь я отлично понимал, как так получалось, что Бэзил может принимать героин или кокаин, баловаться гашишем, эфиром или опиумом, с такою же простотой и пользой, с какой обычный человек заказывает себе чашку крепкого черного кофе, если ему приходится работать допоздна. Он сделался законченным хозяином самого себя, потому что перестал противопоставлять себя токам духовной воли - силы, проводником которой он является. В его взгляде на любой из наркотиков не было ни страха, ни очарованности. Он знал, что оба эти качества были двумя аспектами единой реакции: первое - от эмоций, второе - от невежества. Он мог использовать кокаин, как мастер по фехтованию использует рапиру - со знанием дела, не опасаясь нанести себе рану.
    Примерно две недели после нашего визита на башню, нам случилось сидеть группкой на террасе Дома Гостей. Ночь была лунная, и ярок был свет луны, и крестьяне из окрестных домиков пришли насладиться гостеприимством Аббатства. Летела песнь и пляска шла полным ходом, а у нас с Бэзилем завязалась тихая беседа.
    - Да, между прочим, как много времени прошло с тех пор, как вы принимали что-нибудь? - спросил он.
    - Не могу сказать точно, - протянул я, мечтательно наблюдая, как Лу и Лала, прибывшая сюда неделю назад с заказанным мной для экспериментов оборудованием, вальсируют на пару во дворе. Они обе были лучезарны. Казалось, что Луна одарила их своей чистой роскошью и изяществом.
    - Я спросил вас, - продолжил Большой Лев, затягиваясь янтарно-пенковой трубкой бурского образца, которую он приберег для поздней ночи, - потому что мне хочется, чтобы вы извлекали абсолютно все преимущества из данной ситуации. Вы подверглись суровому испытанию в тигле и вытекли оттуда чистым золотом. Однако, вам нельзя забывать и о привилегиях, завоеванных в ходе испытания. Помните ли вы, что говорится на сей счет в "Книге Закона"?
    - Я - Змей, приносящий Знание и Наслаждение и ослепительную славу, я возбуждаю сердца людские хмелем. Поклоняясь мне, возьми вино и дивные наркотики, о которых я скажу пророку моему, и оставайся хмельным от них! Они не причинят тебе вреда.
    - Знаю, - ответил я, помедлив, - и я находил это место довольно рискованным; ведь так можно соблазнить людей на безрассудство, вы не думаете?
    - Конечно, - согласился Бэзиль, - если прочитаешь невнимательно и начнешь необдуманно действовать, со слепой верой фанатика, то очень скоро будешь ввергнут в жестокую беду. Но и у природы полно приспособлений для устранения всего, что не может вписаться в ее среду. Самые важные здесь слова - <почитай меня>, <поклоняйся мне>. Единственным оправданием применения любого препарата, будь то хинин или горькая соль, может быть только его содействие природе в преодолении некоего препятствия для присущих ей функций. Так называемые вызывающие привыкание наркотики опасны тем, что обманом склоняют вас к попытке улизнуть от нагрузки столь существенной для духовного или умственного развития. Но это не просто капкан. У природы нет ничего, что нельзя было бы использовать нам во благо, и от нас зависит пользоваться этим с умом. Выходит в работе, которой вы занимались на прошлой неделе, героин помог бы вам сосредоточиться, а кокаин преодолеть последствия переутомления. И не воспользовались вы ими по той же причине, по какой обжегшийся ребенок боится огня. У нас была та же самая проблема с обучением Гермеса и Диониса плаванию. Они открыли для себя опасность утонуть, и решили, что лучшим способом этого избежать будет просто не подходить близко к воде. Но это не помогло мне как можно лучше воспользоваться их естественными способностями, поэтому я оставлял их один на один с морем снова и снова, до тех пор, пока они не решили, что наилучший способ не утонуть, это научиться иметь дело с океаном на практике. Все это звучит вполне очевидно, когда излагаешь все, как оно есть, но, тем не менее, если относительно плавания со мной соглашаются все, то когда я прилагаю те же принципы к употреблению наркотиков, меня критикуют со всех сторон.
    В этот момент Лала пригласила меня на вальс, а Бэзила взяла под свою протекцию Лу. После танца мы все вчетвером уселись на стене, окружавшей двор, и я подхватил нить разговора.
    - Вы, конечно, совершенно правы, и почему-то мне думается, что общий вой для вас не был неожиданностью.
    - Не был, - засмеялся Царь Лестригонов. - Моя любовь к человечеству делает меня неизлечимо оптимистичным ослом в таких вопросах. Я не желаю замечать недостатки у своей возлюбленной. Я ожидаю от людей рассудительности, отваги и увлеченности; хотя элементарное знакомство с историей подсказывает нам с нагоняющим жуть повторением, что они подвергли гонениям каждого первопроходца, будь-то Галилей, Гарвей, Гоген или Шелли; налицо всемирный вопль протеста против любой попытки разрушить суеверия, которые препятствуют или тормозят прогресс, содействующий развитию человеческой расы. С какой стати мне следует избегать отлучения, как в случае с Дарвином, или остракизма, как в случае с Суинберном? На самом деле, я даже испытываю некоторое утешение в моменты слабости и подавленности, от сознания, что меня жестоко ненавидят и поносят. Это доказывает, что мой труд, понятый правильно или нет, по крайней мере еще чего-то стоит. Но мы ушли от темы. Давайте вернемся к словам "поклоняться мне".
    Они означают, что такие вещества, как героин и алкоголь могут и должны использоваться с целью поклонения, то есть для установления контакта со "Змеем, приносящим Знание и Наслаждение и ослепительную славу", который и есть тот дух, сокрытый в "сердцевине каждой звезды". И каждый, мужчина или женщина - звезда. Прием наркотика должен быть тщательно осмысленным религиозным или священным актом. Один только опыт может научить правильным состояниям, в которых акт узаконен самой жизнью; это происходит только тогда, когда он помогает тебе осуществить твои желания. За это нет кары, и нет возмездия. Если игрок в бильярд начинает садить шары куда попало без разбора, то очень скоро он с треском проиграет. Но для игрока в гольф было бы идиотизмом избегать пользоваться клюшкой, которую он одно время слишком любил, но играл ею неправильно, следствием чего стало поражение в важных матчах. Теперь, что касается вас и Лу: я не нахожу особых причин, чтобы ей нужно было принимать какой-либо из этих наркотиков. Она способна превосходно исполнять свою Волю и без них, и ее природная одухотворенность делает возможным постоянное единение с ее внутренним я, что достаточно ясно видно из ее магического дневника. Даже когда она отравляла себя вплоть до умопомрачения, ее природные инстинкты всегда побеждали в моменты кризиса; то есть в моменты, когда вы, существо, защищать которое ее задача, оказывалось в беде. Но в вашей работе возможны ситуации, при которых "еще немного и наступит перебор"; в этом случае можно добавить к вашей энергии разумную дозу кокаина и позволить ей превозмочь скопившиеся силы инерции, или когда задача требует настолько полного сосредоточения, что мозг настаивает на облегчении своей задачи, отвлекая ваши мысли от предмета ваших вычислений; малая толика героина заставит смолкнуть его протест на время, нужное вам для завершения ваших трудов. И потом, абсолютно неверно заставлять себя работать из чувства долга. Чем доскональней удается вам проанализировать ваш ум, тем точнее вы способны узнать, в какой момент именно результатом предельного усилия будет с наибольшей вероятностью, полное достижение поставленной цели. Природа быстро предупреждает того, кто совершил ошибку. Наркотик должен действовать мгновенно и ярко. Когда этого не происходит, это означает, что вам не следовало его принимать, и надо сделать перерыв, чтобы проанализировать обстоятельства, сопутствовавшие неудаче. Мы учимся лучше на наших неудачах, нежели на успехах, и ваши магические записи точно разъяснят вам к концу года при каких именно обстоятельствах уместно прибегнуть к наркотику. Так что на второй год вы будете дураком из дураков, если повторите хотя бы полдюжины прежних ошибок. Однако, как сказано в "Книге Закона": "Твое доказательство - Успех". Поэтому, когда прибегаешь к столь мощным и опасным препаратам для увеличения своих естественных сил, нужно удостовериться, что цель оправдывает средства. Вы - ученый муж, так следуйте же научным методам. Мудрость снисходительна к своим детям; и для меня наверняка будет сюрпризом, если в течение следующих двенадцати месяцев вы так и не откроете, что ваш Великий Эксперимент, невзирая на все издержки, происходившие от вашего пренебрежения словами - "поклоняйся мне", - не был способом развития ваших высочайших способностей и не поставил вас в один ряд с самыми передовыми мыслителями нашего поколения.



    avatar

    Сообщение в Чт Июн 27, 2013 2:41 am автор Lara!

    Раздалась веселая трель мандолины Сестры Киприды. Музыка прозвучала точно комментарий к сделанному им резюме. Луна ушла за холм, крестьяне допили вино и с песнями расходились по хижинам; Лу и я остались одни под звездами. Бриз разносил рокот моря по душистым склонам. В городе погасли огни. Над самой вершиной скалы висела Полярная Звезда. Наши взгляды застыли на ней. Мы могли представить процессию Равноденствий, тождественную нашему беспрерывному путешествию во времени.
    Лу пожала мою руку. Я заметил, что повторяю слова символа веры.
    - Я исповедуюсь моей жизнью, единой, неделимой и вечной, которая была и есть и будет впредь.
    Голос Лу проворковал мне в ухо:
    - Я верую в причастие Святых.
    Я сделал открытие, суть которого состояла в том, что, в конечном счете, я - человек глубоко религиозный. Всю мою жизнь я носился в поисках вероучения, которое не оскорбляло бы моего интеллектуального и нравственного чувства. И теперь я пришел к пониманию загадочного языка тех, кто обитал в Аббатстве Телема.
    - Да Будет Жрец чист телом и душой!
    Это своей любовью Лу благословила меня выполнить свою волю, завершить Великое Делание.
    - Да Будет Жрец горяч душой и телом!
    Любовь Лу не просто спасла меня от заражения идеями и желаниями, чуждыми моей основной функции во Вселенной, но еще и вдохновила меня на деятельный восторг.
    Не знаю, как долго мы сидели под звездами. Глубокое, непрерывное спокойствие снизошло, словно голубка, словно пламя о трех языках, и коснулось наших душ, навсегда ставших единой душой. Жизнь каждого из нас была единой, неделимой и вечной, но обладала при этом необходимой и сокровенной связью друг с другом, и с целой Вселенной.
    Я в полной мере осознавал, что наша ужасная трагедия была, в конце концов, необходимой для того, чтобы мы преуспели.
    - Ибо если пшеничное зерно не упадет в землю и не умрет, оно пребудет в одиночестве. Но если оно погибнет, то принесет много плодов.
    Каждый шаг эволюции сопровождается колоссальными катастрофами, по крайней мере, так представляется, если рассматривать его как изолированное, вырванное из контекста, событие, как делают некоторые.
    Какой устрашающе высокой была цена, которую заплатил человек за покорение воздуха! Но насколько больше должны быть убытки, причиненные инерцией в деле покорения духа! Ибо мы превосходим по стоимости многих воробьев.
    Как слепы мы были! Какой бездны страдания мы, может статься, смогли бы избежать, если бы мы могли сказать, что справились с нравственными проблемами, вызванными прогрессом органической химии.
    - Повелитель моря и грома против сока цветка?
    Эту ложь мы вернули стихотворцу назад.
    - Это единственное сражение, которое, как известно, он ни разу не выиграл.
    Мы больше не оглядывались на наше безумство с раскаянием. Мы увидели события прошедшего года в перспективе, и нам стало ясно, что провидение вело нас через эти бесовские топи. Мы шли следом за дьяволом в пляске смерти, но наш рассудок не сомневался, что власть с умыслом была отдана злу. Мы стали обладателями невыразимой веры в существование духовной энергии, творящей свою неисповедимую волю путями чересчур необычными, чтобы человек смог понять их своим сердцем, до поры.
    Тлетворное прошлое снабдило нас иммунитетом против этой отравы. Дьявол победил самого себя. Мы достигли более высокой ступени эволюции. И вот это понимание прошедшего и наполняло нас абсолютной уверенностью в нашем будущем.
    Хаос распавшихся цивилизаций, памятники которых усеяли скалу, не смогли причинить ей вреда. Опыт совместно пережитого укрепил нас. Мы добрались до еще одного пика на горной гряде, что вырастает из осыпей нерешительности, до вершины столь возвышенной, о которой мы не смели и мечтать, - так высоко парила она над нами. Нашей задачей было карабкаться с выступа на выступ, храбро, но и осторожно, день за днем, существование за существованием. Не нам гадать о цели нашего Похода. С нас довольно идти. Мы узнали наш путь, нашли свою Волю и, если говорить о средствах, разве у нас не было любви?
    - Любовь - закон, любовь подчиняется воле.
    Эти слова не срывались с наших уст и не звучали в наших сердцах. Но они неявно отражались в каждом понятии, и на всем лежал оттиск их печати. Мы спустились со двора по лестнице, и вошли через распахнутые стеклянные двери в сводчатое помещение с его фантастическими фресками, именуемое домом для гостей Аббатства Телемы; и мы тихо рассмеялись, когда подумали, что больше никогда впредь мы не будем здесь чужими.

    конец

    Сообщение  автор Спонсируемый контент


      Текущее время Пн Мар 27, 2017 3:28 pm