Site de socializare


    Олег Рой "Улыбка черного кота"

    Поделиться
    avatar
    Lara!
    Модератор
    Модератор

    StatusКогда любовь превыше всего и больше чем жизнь, нужно сражаться за тех кого любишь!

    Sex : Женщина
    МS13095
    Multumiri487
    20130626

    express Олег Рой "Улыбка черного кота"

    Сообщение автор Lara!



    Последний раз редактировалось: Lara! (Чт Июн 27, 2013 2:46 am), всего редактировалось 1 раз(а)
    Опубликовать эту запись на: Excite BookmarksDiggRedditDel.icio.usGoogleLiveSlashdotNetscapeTechnoratiStumbleUponNewsvineFurlYahooSmarking

    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:11 am автор Lara!

    ЧАСТЬ1

    Глава 1
    Недавно отремонтированная, гладкая как шелк дорога вела друзей в аэропорт Шереметьево-2. В машине они были вдвоем. Сергей, с детства слывший пижоном, с плохо скрываемым самодовольством легко выжимал из своего новенького красного «БМВ» его коронные сто сорок километров, хотя в комфортном салоне почти не ощущалась такая невероятная для московских дорог прыть, и то и дело сыпал шутками. Антон отмалчивался, закуривая сигарету за сигаретой и глядя в окно.
    Февраль выдался теплым, пасмурным. С утра дождило, сейчас, к вечеру, слегка подморозило, но красная машина легко неслась по шоссе. Извечные московские лужи куда-то подевались, и Сергей с привычной небрежностью констатировал, что столичная слякоть, скорее всего, возникает не от потепления, а от той самой соли, которой, как известно, московское правительство давно запретило посыпать улицы… Он продолжал свой легкий необязательный треп о работе, семейных делах, общих знакомых. Антон по-прежнему задумчиво вбирал, впитывал в себя нечеткие контуры темного дальнего леса в разрывах между домами… домами… — точно пытался запомнить этот скучный пейзаж, с которым расставался всего-то на какие-нибудь полмесяца, — а сердце, вопреки доводам рассудка, сжималось от бессмысленной, ничем не объяснимой, но неожиданно острой тревоги за сына. Почему-то казалось, что пятилетнему мальчику будет нелегко перенести разлуку с ним даже на столь короткое время…
    Самолет из Парижа в Пекин, следовавший через Москву транзитом, отправлялся в путь поздней ночью. Рейс был выбран Антоном по совету сидящего сейчас рядом приятеля. Сергею не раз приходилось летать в Китай — в детстве на каникулы к отцу-дипломату, позже — на студенческие стажировки и, наконец, уже по собственным служебным надобностям, на работу в Пекин, в российское посольство.
    Зимний закат окрашивал низкое пасмурное небо в лиловые тона, голос Сергея звучал не переставая, а Антон мучился от неясной и беспричинной тоски.
    — В самолете народ будет разный, Антоша, но ты не тушуйся; в основном всем спать захочется, и ты спи — ночь ведь. Садись, куда посадят, насчет проставленного в билете места не упирайся. Рейс у тебя надежный, экипаж китайский, все будет отлично. Да, и не стесняйся брать выпивку, когда стюардессы станут разносить. Это бесплатно. Если захочешь, можешь подкупить у них же чего-нибудь и покрепче. Понял?
    — Понял, — эхом откликнулся Антон, почти не вслушиваясь в советы.
    А друг наставительно продолжал:
    — Как выйдешь из самолета и доберешься до телефона — сразу позвони. Ты же знаешь, я не успокоюсь, пока не услышу, что у тебя все нормально…
    У Сергея с давних школьных лет выработался покровительственный тон в обращении с другом. Высокий, уверенный в себе, всегда безукоризненно и дорого одетый, этот темноволосый красавец не случайно был лидером и заводилой в их компании. И теперь, скользнув по приятелю теплым взглядом, Антон внезапно ощутил странную благодарностьза то, что тот просто есть, и такое же, не менее странное, иррациональное чувство вины: заводилой-то был Серега, а Светка почему-то выбрала его, Антона, и досталась в жены именно ему… Когда-то это казалось ему наивысшим счастьем. А что теперь?!
    — Мечтайте осторожнее: мечты имеют обыкновение сбываться, — неожиданно для себя самого пробормотал Антон вслух.
    — Ты что-то сказал? — мгновенно откликнулся Сергей.
    Но Антон лишь отрицательно покачал головой, и тот не стал допытываться, удовольствовавшись немым ответом.
    У шлагбаума Сергей заплатил за проезд в зону аэропорта — это было новое для Москвы, уже постсоветское «завоевание» российского капитализма, — и друзья наконец притихли, сосредоточившись каждый на своем. Поездку Антона в Пекин можно было назвать ответственным мероприятием для них обоих, они много раз уже обговаривали ее детали, и все-таки некоторая неопределенность все еще, казалось им, витала вокруг них в сыром февральском воздухе.
    Неписаные правила бизнеса требовали, чтобы Антон, как главный в их команде, сначала посетил Китай лично. Он, молодой доктор наук, ведущий в России специалист в области инновационных биотехнологий, должен был представить партнерам свою фирму с научной стороны, а также посмотреть лаборатории, познакомиться с условиями, предложенными китайской стороной, и их творческим потенциалом. Если все это его устроит, то неделю спустя, на стадии уже подписания контракта, к нему присоединится Сергей, и тогда они решат остальные, не менее важные, вопросы, связанные с финансовыми условиями сотрудничества. Впрочем, в прибыльности затеянного ими дела можно было не сомневаться — контракт с китайской фармацевтической фирмой, широко известной в мире, просто по определению не мог не быть выгодным.
    Прокрутив все это в голове еще раз и успокоившись, Антон легко вынул из багажника новый чемодан и большой портплед с пиджаками, который он взял опять же по настоянию Сергея. Его б воля, он отказался бы от всех этих дипломатических изысков! Антон ведь, честно говоря, так и не привык к дурацкому маскараду, когда при встрече с иностранными партнерами надо непременно раздувать щеки и делать вид, будто ты только что вернулся с Уолл-стрит, где удачно вложил в дело очередной миллион. Если б можно было, он ходил бы круглый год в любимых свитерах, джинсах и кожанке — как на работу, так и на встречи с иностранными инвесторами. А в Китай он вообще полетел бы с обычным рюкзаком! А что? Удобно и без проблем — засунул в верхний шкаф над сиденьем в самолете, и все дела. Потом не пришлось бы ждать выдачи багажа, время тратить… Но…
    Беззлобно чертыхнувшись, он взял в обе руки нетяжелый, но громоздкий багаж и непроизвольно вздохнул. Заметил, как с усмешкой покосился на него идущий рядом Сергей, и едва удержался, чтобы не показать ему язык. Ничего не попишешь, положение обязывает. Вступаешь в мир большого бизнеса, изволь соответствовать.
    Антон был по натуре правильным человеком, к тому же малоконфликтным и сговорчивым. И если Сергей, которому известны не только правила поведения в бизнесе, но и тонкости китайского этикета, считает, что нужно непременно париться в дорогих костюмах и лететь самолетом дорогой китайской авиакомпании — ничего не поделаешь, придется подчиниться. Антон привык доверять своему другу.
    Не торопясь молодые люди прошли через автоматически разъезжающиеся стеклянные двери. Аэровокзал встретил их раскатистым голосом диктора, объявлявшим прибытие какого-то рейса; голос из динамика тонул в гудении огромного зала. На большом табло отправления в строке рейса компании «Чайна лайн» уже светилась пометка о начавшейся регистрации.
    Друзья попрощались перед заграждением у таможенного поста. Сергей долго жал Антону руку, хлопал по плечу, торопливо и сбивчиво говорил что-то, давая последние советы и при этом смешно причмокивая. Это был единственный внешний недостаток всегда лощеного и выдержанного Сергея — недостаток, который он так и не смог в себе победить: когда начинал волноваться, всегда смешно причмокивал.
    Пожелав наконец друг другу ни пуха ни пера, они расстались. Сергей остался у почти символической ограды. Миновав таможенников, Антон обернулся, помахал ему и быстрым шагом направился к паспортному контролю. Совсем скоро его светловолосая голова скрылась в толпе, и Сергей потерял его из виду — молодого парня в джинсах и кожаной куртке, крепыша среднего роста с открытым лицом и невероятно голубыми глазами.
    Антону предстоял долгий беспосадочный перелет: до Пекина, считай, почти восемь часов. Он удобно устроился в кресле и постарался расслабиться. День был суетным, хлопотливым, но он, к счастью, уже заканчивался, да и неприятные ощущения от свежей татуировки на спине, словно рассасывались. Странно, он-то думал, что болеть эта его авантюрная наколка будет гораздо дольше…
    Мысленно он перенесся домой, представил, как Костик с Настей ужинают. Она сварила его любимую гречневую кашу, дала мальчику молоко, а он, как всегда, попросил не наливать молоко в тарелку — пусть будет в стакане… Костик рассказывает, что нового произошло у него в саду, что сделал или сказал его друг Ваня и какую башню они построили из кубиков. Антон улыбнулся, представив, как сын забавно разводит в стороны руки и тянет: «Во-о-от такую широченную и высоченную!» Потом мальчик играет перед сном, пока Настя моет посуду и убирает в холодильник продукты. А вот сейчас, наверное, она уже сидит рядом с его постелькой и читает сказку, пока он не заснет…
    Нет, неожиданно поморщился Антон, все-таки скверно, что он разлучился с сыном. Настя, без сомнения, справится со всеми родительскими обязанностями — Костик уже большой, а она девушка ответственная, — но все равно это непорядок.
    Ему досталось кресло в хвосте самолета. «Боинг» надсадно гудел, набирая высоту. Тяжелая пряжка ремня безопасности холодила кожу живота сквозь тонкую ткань рубашки. Антон знал, что его ждет напряженная и нервная неделя; надо выспаться, чтобы утром, после ночного перелета, быть в форме и сразу взяться за дела.
    Прикрыв глаза, он вслушивался в журчащую по соседству незнакомую речь. Его попутчики были в основном китайцы, возвращавшиеся из Европы домой. Молодежь студенческого вида, бизнесмены — люди хоть и молодые, но солидные, степенные семьи дипломатического покроя… Устав вскоре от своих наблюдений, Антон подозвал стюардессу и попросил не будить его, когда будут разносить ужин или напитки. Она озабоченно посмотрела на него, затем на номер кресла, и он понял, что хорошенькая юная китаянка старается запомнить не его, а номер его кресла. Ведь для китайцев все люди европейского типа на одно лицо, как зачастую для нас, например, представители негритянской расы. Улыбнувшись такой простой своей просьбе, неожиданно доставившей девушке хлопоты, Антон устроился поудобнее, закрыл глаза, расслабился и провалился в глубокий сон. А самолет тем временем набрал высоту и летел над облаками на восток.
    Проснулся Антон оттого, что машину сильно тряхнуло. Ему показалось, что самолет пошел на посадку, да так оно и было: ровно гудя, мощная птица снижалась, преодолевая густое молоко плотных облаков, — над Пекином в то утро стоял сильный туман, погода оказалась пасмурной. Вдруг раздался мощный грохот, от сильного удара распахнулись дверцы верхних шкафов и на пассажиров посыпались предметы ручной клади. Антон рванулся было привстать с места, чтобы посмотреть вперед, в сторону кабины пилотов, но надетый ремень безопасности резко ограничил его возможности. Попытавшись отстегнуться, он схватился за пряжку, но в этот момент его стукнуло по голове чем-то тяжелым, в глазах потемнело, и сознание отключилось…
    Самолет не долетел до китайской столицы всего два десятка километров. При снижении машина врезалась левым крылом в гору. Вспыхнули баки с топливом. «Боинг» развалился на несколько частей; его нос врезался в землю. Оторвавшийся хвост лайнера падал отдельно от других частей машины, и мощные кроны старых сосен смягчили удар о землю.
    От пожара в самолете и падения с высоты погибли почти все — стюардессы, члены экипажа, пассажиры первого класса, пассажиры бизнес-класса. И лишь четверо путешественников из эконом-класса, которые сидели в самом хвосте, остались живы: огонь, видимо, был сбит сильными потоками воздуха при падении хвостовой части.
    Среди четверых выживших пассажиров оказался и Антон. Его место было справа, в самом конце салона самолета. После удара по голове тяжелым кофром он потерял сознание, да так и остался в кресле, пристегнутый ремнем безопасности. Обожженными у него оказались лицо, грудь, руки и ноги… А вот спину огонь тронуть не успел. В том же ряду, что и Антон, у окна сидела молодая китайская пара — беременная женщина и ее муж; они тоже выжили, хотя и находились в тяжелом состоянии. Четвертым уцелевшим оказался полный мужчина средних лет. При ударе о землю его выбросило из кресла, и он получил такое количество переломов, что спасатели с трудом смогли уложить беднягу на носилки, опасаясь за его жизнь.
    Глава 2
    Трагическое известие передали все новостные программы мира. Однако в списке погибших иностранных граждан, летевших из Европы в Китай через Москву, который появился в китайском посольстве в Москве лишь через трое суток, российский гражданин Антон Житкевич не значился. Для родственников, коллег, партнеров и друзей Антона это означало безумную, почти несбыточную, но все же надежду, что тот окажется жив. Может быть, именно Антон будет опознан среди троих выживших мужчин…
    Пациентам дорогой частной загородной клиники, в которой последние три месяца находился на лечении отец Антона, было разрешено смотреть вечерние новости. Как только закончился сюжет про авиакатастрофу в Китае, Николай Васильевич Житкевич, просидевший все это время затаив дыхание и вжавшись в золотистое велюровое кресло, быстро поднялся со своего места.
    Старинные напольные часы показывали четверть десятого; уставленный кадками с пальмами и фикусами, обшитый панелями красного дерева, этот холл для посетителей лечебницы походил на зал дворянского поместья позапрошлого века.
    Высокий, худой, с непокорной шевелюрой седых волос, пользовавшийся непререкаемым авторитетом не только у больных, но даже и у лечащих врачей, Николай Васильевич несколькими шагами пересек просторный холл с телевизором и решительно направился к себе в номер. Там он мгновенно собрал в сумку необходимые вещи и, никому ничего не сказав, поскольку привык принимать все решения самостоятельно и не давать в них никакого отчета, молча прошел мимо дежурного врача и покинул стены своей комфортабельной тюрьмы. В последнее время именно так, тюрьмой, и называл этот фешенебельный наркологический диспансер Николай Васильевич, добавляя иногда — для разнообразия, — что это эксклюзивное место для безвольных лентяев. И врачи, понимая, что солидный мужчина преклонного возраста не только выведен из состояния запоя, но и полностью приведен в норму, достаточно очищен и крепок, не стали спорить с пациентом. Они видели, что психологическая зависимость от рюмки в нем ослабела, почти исчезла, однако оставили его здесь еще на месяц по просьбе сына, который оплатил лечение, и чтобы проверить, насколько закрепился эффект терапии. Сейчас они не собирались препятствовать его уходу, хотя, разумеется, все выглядело бы иначе, если бы больной не считался ими полностью готовым к выписке.
    — Борис Викторович, Житкевич уходит, — тихо проговорил в трубку прямого переговорного устройства дежурный врач, спокойно проводивший взглядом удаляющуюся по лестнице на нижний этаж спину и ни словом не попытавшийся остановить пациента.
    — Пусть идет, — донеслось в ответ негромкое распоряжение. — Нам все равно пришлось бы его отпустить в этих обстоятельствах. Ты ведь слышал, Женя?…
    И молодой ординатор мягко кивнул, забыв, что собеседник не может его видеть. Он знал, что сын Житкевича должен был на днях лететь в Китай, а сегодня слышал последние известия…
    Тем временем Николай Васильевич, даже не подозревавший, что в другой ситуации его непременно задержали бы при выходе из корпуса, не пропустив и до проходной, упруго и размашисто шагал по темному шоссе. Добравшись до железнодорожной станции, он сел на первую же электричку и поздно ночью приехал в московскую квартиру сына. Он постарался не разбудить Настеньку, которая, похоже, еще ничего не знала, до утра просидел на кухне, проводил внука в сад и поехал в китайское посольство.
    Вечером, вернувшись ни с чем, он подробно рассказал Насте о катастрофе. У девушки опустились руки, а на Николая Васильевича страшное известие, напротив, подействовало мобилизующе, его реакция была вполне мужской и правильной — собрать все силы, действовать во что бы то ни стало, надеяться до последнего и искать, искать, искать Антона…
    Все последующие дни он оставался бодр, полон сил и энергии. Николай Васильевич принял решение полностью посвятить себя воспитанию внука, и с этого дня забыл про свой недуг. Он переехал в квартиру сына, чтобы не менять привычного для ребенка режима дня, больше не мыслил себе жизни без мальчика и уделял ему столько внимания, сколько никогда не дарил раньше.
    Сын Антона, Костик, узнал новость последним. Разумеется, он не мог еще осознать всех размеров своей утраты; ему сообщили только, что папа заболел, из командировки вернется нескоро. Но у ребенка, фактически выросшего без матери, было обостренное чувство любви и потери. По лицам взрослых, по затаенным слезам Насти и Николая Васильевича Костик не то чтобы догадался, а скорее ощутил: случилось что-то по-настоящему серьезное. И он потянулся к деду, которого знал до сих пор мало.
    Для всех этих людей катастрофа китайского лайнера была личной, ни с чем не сравнимой трагедией.
    А вот Светлана, жена Антона и мать Костика, вначале восприняла эту неожиданную новость почти как благую весть о внезапном освобождении и разрешении всех своих проблем. Они с Сергеем, как обычно, ужинали на кухне с включенным телевизором, лениво следя за российскими «Вестями», и узнали об авиакатастрофе самыми первыми. Сергей начал нервно названивать в аэропорт, куда отвез Антона всего сутки назад; в справочной отвечали уклончиво: список погибших уточняется, окончательные данные китайской стороной еще не предоставлены…
    Тогда они сели в машину и помчались в Шереметьево. Сергей понимал, что это все наверняка зря — так, неумелая попытка сделать хоть что-нибудь и успокоить собственную совесть, — но он хотел лично поговорить с администратором, узнать, к кому обращаться, выяснить, есть ли хоть какая-то надежда… Он взял с собой Светлану, потому что официально она все-таки являлась женой Антона и у нее были все необходимые документы.
    Молодые люди, натолкавшись у справочных, нашли наконец дежурного по аэропорту, замученного мужика в летной форме. Он старался держаться с ними как можно более ровно, предложил поговорить с местным психологом и сказал, что точные сведения поступят позже.
    Им стало ясно, что надеяться не на что. Антон либо погиб, либо находится в таком тяжелом состоянии, что надежды все равно почти нет.
    По дороге обратно, когда они, устав от бесполезных разговоров, мчались по пустому ночному шоссе домой, Светлана внезапно разрыдалась.
    — За что мне такое? — кричала она. — Он меня бросил, оставил почти без средств, так ничего и не успев по-настоящему добиться в этой жизни… Как он мог?
    Сергей раздраженно прикрикнул на нее:
    — Очнись, что ты несешь? Человек, может быть, погиб, а ты только о себе думаешь. У тебя сын есть, о нем вспомни! И рано еще мужа твоего хоронить. Там же трое мужчин выжили. Надо лететь в Китай, а не кликушествовать здесь.
    Он не задумываясь, почти машинально бросал ей какие-то правильные, нужные в этот момент слова, а сам думал, что Антошка оставил ему в наследство свою истеричную дуру, и теперь уже ему точно от Светки не отвязаться, придется всю жизнь самому с ней мучиться…
    Сейчас, высказывая эти продиктованные нормальной человеческой и дружеской заботой соображения, и часом раньше, бродя по аэропорту и разговаривая с многими людьми, Сергей в глубине души все время взвешивал последствия происшедшей катастрофы для только что возникшей их с Антоном фирмы, а также для себя лично. Эта мыслительнаяработа совершалась в нем как бы подспудно, но сами мысли, если говорить начистоту, чем дальше, тем становились… приятнее. Оказывается, провидение, столь трагично вмешавшись в судьбу Антона, одновременно позаботилось и о будущем Сергея — прочно и качественно.
    Антон оставил за ним право вести от имени фирмы любые переговоры, отдал практически все документы и прочую информацию, — он ведь всегда был доверчивым лопухом и совсем не умел просчитывать возможный риск. У Сергея остался также солидный пакет акций. Вторая половина по закону должна перейти Светлане и ее сыну. Существует еще какая-то персона, заинтересованная в прибылях новой фирмы, Сергей не успел толком вникнуть, кто это. Чья-то внучка или дочка… в общем, черт ее знает кто. Неважно, это все — на потом; Антон говорил про что-то семейное, а значит, и здесь тоже завязано на Светку… Получается, что практически все денежки поплывут в руки к нему, Сергею, полновластному и компетентному распорядителю фирмы.
    Он теперь единственный, кто может и должен вести переговоры, подписывать контракты и принимать решения; Антон выдал ему это право сразу после регистрации их новой фирмы. К тому же Сергей в совершенстве знает китайский. Предполагать, что безмозглая и ленивая Светлана захочет всерьез заниматься делами, — просто смешно. Значит, теперь он сможет строить бизнес так, как это ему требуется. Он — настоящий, а не номинальный хозяин положения. Это его фирма и его бизнес. И получается, что китайская катастрофа для Сергея — истинный подарок судьбы. Такое бывает раз в жизни.
    Вероятность того, что Антон выжил при падении и уцелел после пожара, минимальна, практически нереальна. Но в Китай на опознание лететь все-таки придется, и как можно быстрее. Информация о том, что четверо выжили в катастрофе, переданная в новостях, должна быть проверена. Приняв такое решение, Сергей окончательно обрел свою всегдашнюю невозмутимость и спокойствие духа.
    Светлана же, разрываемая противоречивыми чувствами, обрела способность здраво рассуждать лишь наутро, собираясь в китайское посольство, чтобы подать документы на въездную визу.
    В первый момент, узнав о трагическом происшествии, она растерялась, потом мгновенно и как-то постыдно обрадовалась, а далее, уже на ночном шоссе, впала в непонятную ей самой сейчас панику: казалось, что жизнь кончена, что Антон подло поставил ей подножку в тот самый момент, когда ее судьба была почти устроена, причем именно так, как Светлане всегда хотелось. Но теперь, проспав остаток ночи и совершенно успокоившись, она строго сказала себе: все к лучшему! Выжить после такой катастрофы невозможно, значит, Антон столь нестандартным споособом освободил ее от тягостного и ненужного ей супружества. Она бы долго еще тянула с разводом, не решаясь что-либо предпринять. А судьба распорядилась иначе. И она теперь свободный человек…
    Антошку, конечно, жалко, и Светлана позволила себе сентиментально вздохнуть и снова уронить несколько слезинок, разумеется, тут же позаботившись смягчить веки нежирным питательным кремом. Ведь он был такой наивный, любящий и совсем не злой. И вовсе не виноват он в том, что она его не любила и никогда не смогла бы полюбить так, как любит Сережу… В общем, легкий, почти приятный укол совести Светлана ощутила, но после этого к ней окончательно пришло внутреннее облегчение. Правда, чувства и мысли все же перемешались, но разбираться в них было некогда. Да и не любила она копаться в себе, старалась по возможности не загружаться бесплодными раздумьями.
    Визу Светлане Житкевич и Сергею Пономареву дали уже на следующий день; в посольстве официально выразили соболезнование и вообще постарались помочь жене и другу погибшего россиянина побыстрее попасть в Китай: ведь самолет, потерпевший катастрофу, принадлежал национальной авиакомпании и ответственность несла именно китайская сторона.
    В дорогу они собрались поспешно; Сергей предупредил китайских партнеров, и их должны были встречать в пекинском аэропорту. А в гостинице заказали для них два номера.
    Сергей еще раз жестко напомнил Светлане, что ей необходимо вести себя прилично и — главное! — до конца доиграть роль безутешной вдовы.
    — Я для тебя почти чужой человек, просто партнер твоего мужа, и только, — методично и настойчиво внушал он растерявшейся женщине.
    Светлана согласилась на этот ненужный, по ее мнению, маскарад, но просила постоянно помогать — боялась забыться и запутаться. Временами ей было по-настоящему страшно, ее по-прежнему эмоционально кидало из стороны в сторону. То она действительно злилась на Антона — это он сам во всем виноват и нарочно подстроил такое испытание, — то ее начинала душить острая жалость к нему и к себе. Она вспоминала, как муж любил ее, как доверял ей и насколько легко было его обмануть. Перед глазами стояли его лицо, руки, родинка на левом плече, смешная ямочка под коленкой — все те пустые и нежные мелочи, которые могут быть известны о мужчине только женщине, долго делившей с ним постель, бывшей ему по-настоящему близкой, даже если эта близость потом ушла навсегда. И, вспоминая все это, Светлана вдруг начинала истерично рыдать, требовать сочувствия, беспомощно заглядывая окружающим в глаза.
    От сумбура чувств и творившегося в душе смятения у Светланы не было сил куда-то лететь, разговаривать с бесконечными чиновниками, смотреть на искалеченных людей и опознавать кого бы то ни было. Ей казалось, что никто ее не понимает, искренне не сочувствует и не говорит настоящих слов утешения. И еще в глубине души она не могла не чувствовать себя виноватой перед Антоном…
    Компания «Чайна лайн» сделала им специальный билет, и уже через сутки после получения визы Светлана с Сергеем оказались в Пекине. Они проделали тот же путь, по которому летел Антон, но, в отличие от него, спокойно и мягко приземлились в аэропорту китайской столицы. Сергей держался уверенно, здесь все было знакомо ему с детства; Светлана же притихла, оробела и только крутила головой по сторонам. Она сразу отметила про себя строгость и особую вышколенность молодого шофера-китайца, встретившего их с машиной в аэропорту, его дорогой костюм, отличную марку автомобиля, великолепную дорогу и многочисленные надписи на проносящихся мимо зданиях на двух языках — китайском и английском. Все было незнакомым, чужим, но при этом каким-то невероятно близким, словно ты вернулся в страну своего детства или город, который успел подзабыть: лозунги на кумаче с профилями Маркса, Энгельса и Ленина, неожиданные изображения Сталина и Мао, просторные проспекты и огромные площади, так сильно напоминавшие гигантоманию родной Москвы.
    Светлана с возрастающим интересом оглядывала мелькавшие урбанистические пейзажи, ее волнение начало проходить, и она едва не забыла, какая трагическая цель привела ее сюда. Однако Сергей был настороже и не позволял ей слишком громко и беззаботно щебетать в машине, то и дело одергивая молодую женщину взглядом внимательных карих глаз или же незаметным поглаживанием ладони: он не хотел вызывать закономерного недоумения шофера-китайца, который знал, что сопровождает вдову несостоявшегося российского партнера их фирмы.
    Приняв душ в гостинице, закусив и переодевшись, они немедленно отправились в клинику. Тот же шофер доставил их к дверям огромного серого здания главной травматологической больницы Пекина.
    В отделе реанимации, где лежали выжившие жертвы авиакатастрофы, было тихо и пустынно. В ярко освещенных, чистых больничных коридорах, которые мало чем отличаются друг от друга во всем мире, слышалась тихая речь и приглушенное жужжание приборов; специфический медицинский запах нес в своем китайском варианте лишь едва уловимуюпримесь каких-то восточных благовоний.
    В поисках Антона им предстояло провести опознание двух выживших пассажиров — мужчин. Третий — молодой китаец — был в сознании, и о нем речи не шло.
    Их провели в реанимационную палату, где стояла одна-единственная кровать. На ней лежал очень полный мужчина средних лет европейского вида. Его короткое пухлое тело было опутано проводами и прикрыто простыней, часть лица скрывала повязка. Человек тяжело дышал, но явно был без сознания. По очертаниям крупной рыхлой фигуры, по широким, незакрытым простыней ступням и короткопалым рукам, покрытым седыми волосками, Светлана с Сергеем мгновенно поняли, что этот человек никак не может быть тем,кого они ищут. По возрасту он годился бы Антону в отцы.
    У второй двери Светлана замерла и перекрестилась. Она испытывала сейчас настоящий ужас — единственное чувство из обуревавшей ее эмоциональной стихии, которое она могла бы назвать точным словом.
    Перед ними в противоожоговой камере в глубоком забытьи лежал молодой мужчина. Голова, шея, уши были густо покрыты белой мазью. Толстый слой специального средства скрывал черты лица, человек был словно в маске. Глаза оказались плотно закрыты, ресницы опалены, и лишь выходящие из носа и рта трубки свидетельствовали, что в нем ещетеплится жизнь.
    По росту и по общему очертанию тела он напоминал Антона. Обгоревшая кожа на груди и ногах была покрыта салфетками с мазями различных цветов, и Светлана сквозь застилавшие глаза слезы — даже ее достаточно черствая душа поняла, какие страдания испытывает этот человек, — сумела разглядеть что-то вроде оранжевой облепихи, белоснежную медицинскую присыпку, обгоревшее коричневое мясо, прозрачные водянистые пузыри…
    Заметив, как русская женщина покачнулась, стоявший рядом китайский врач решил ей помочь. Он внимательно посмотрел на Светлану и спросил через переводчика в белом халате, были ли у Антона Житкевича какие-нибудь особые приметы. Она отрицательно покачала головой с непоколебимой и искренней уверенностью. Ни больших родимых пятен, ни бородавок, ни шрамов — кому ж это и знать, как не родной жене! Правда, у Антона были очень изящные, хрупкие, словно у женщины, ступни ног и ладони, но все эти части тела оказались в послеожоговых отеках, по ним ничего не определишь.
    — Мы хотели бы задать вам конкретный, прямой вопрос, — медленно произнес медик, и переводчик, старательно подбирая русские слова, выполнил свою работу. — Думаю, все ваши сомнения сейчас рассеются. Скажите, у вашего мужа были татуировки?
    Светлана недоуменно и с каким-то облегчением замотала головой. Ее слезы высохли.
    — Да бог с вами! Муж никогда не стал бы заниматься подобными глупостями. Он относился ко всем этим молодежным приколам с пренебрежением, был противником всякого украшательства и абсолютно не интересовался модой. Он — солидный человек, ученый, исследователь, а не какой-нибудь там рокер-музыкант.
    — Тогда взгляните сюда, — и две хорошенькие сестрички милосердия, похожие друг на друга как две капли воды, по знаку медика быстро приоткрыли камеру и очень бережно, за одно плечо приподняли больного так, будто хотели положить его на бок. Со спины этого человека, чудом не тронутой огнем, им улыбалась морда лукавого и хитрого кота.
    «Вот чертяка! Неужто выжил?!» — почти беззвучно, одними губами прямо-таки ахнул Сергей.
    Если бы Светлана в этот миг посмотрела на него, то, вероятно, по его мимике догадалась бы о смысле так и не произнесенной вслух фразы. Но жена Антона не могла оторвать глаз от больного, а китайский врач, внимательно наблюдавший за ними обоими, не знал русского языка и не мог понять того, что прошептал сейчас посетитель из России.
    Светлана же с неподдельным изумлением смотрела на татуировку. «Надо же, как мастерски выполнена, как ловко нарисована!» — с невольным восхищением отметила она. Да,это был настоящий шедевр! Вероятно, от любого движения мускулов, от малейшего поворота спины морда кота должна была менять свое выражение: двигаться, подмигивать, словно живая… Однако, опомнившись, она разочарованно развела руками, и медсестры, осторожно опустив больного, снова закрыли камеру.
    Теперь все сомнения Светланы окончательно улетучились. Этот человек, отдаленно похожий на Антона Житкевича, никак не мог быть ее мужем. Ясно как белый день, даже и обсуждать нечего. И она решительно вышла из палаты.
    А Сергей, все это время молча находившийся рядом с ней и почти потерявший дар речи от происходящего, еще на несколько минут задержался у барокамеры. Он не мог понять, почему так внимательно и тревожно смотрит на него китайский врач, но предпочел не выдавать своего знания языка и не промолвил ни слова.
    Не в силах оторвать взгляд от умирающего, Сергей точно прощался с чем-то большим, нежели то, чем всегда был для него Антон Житкевич. — Может быть, с молодостью, дружбой, верой в собственную порядочность. «В конце концов, — подумал он, словно бы оправдывая свой поступок, — шансов выжить практически никаких, разве что чудо… А где его взять, это чудо?… А продлевать агонию… зачем?!» И, наконец, круто повернувшись на каблуках, он навсегда покинул эту комнату.
    Внизу, в регистратуре, полицейский оформил протокол опознания. Светлана уверенно подтвердила, что оба пострадавших в авиакатастрофе ей абсолютно не знакомы.
    Через два дня им выдали маленький цинковый ящик с останками, которые принадлежали кому-то из пассажиров злополучного рейса. Понятно было, что это фрагмент общей могилы, однако ничего другого китайские власти предложить не могли. И они повезли цинковую капсулу в Россию.
    По дороге в аэропорт Светлана плакала, ей стало страшно в чужой стране и отчего-то очень жалко себя. Мелькавшие за окнами машины, трепавшиеся на ветру кумачовые полотнища, огромные иероглифические надписи и чистые улицы Пекина теперь оставляли ее совершенно равнодушной, даже отчасти пугали. Она покидала страну, чувствуя непонятное отвращение к ее чуждой прелести и загадочной красоте. Люди и сам дух Азии казались ей враждебными и коварными.
    Отец Антона, Николай Васильевич Житкевич, настоял, чтобы сына захоронили рядом с могилой матери, в ее ограде, на Кунцевском кладбище. Через год здесь был поставлен памятник — общий для матери и сына. А приходили сюда лишь те, кому была по-прежнему дорога память об Антоне, кто тосковал по нему и помнил его живым — отец, сын Костики Настенька.
    Глава 3
    Я вижу их точно сквозь дымку времени — Антона, Сергея, Светлану… Могу признаться: я хорошо знал их, они были моими друзьями, я учился в одном классе с теми, о ком сейчас пишу. И вот, рассказывая о том, что с ними произошло, невольно думаю о нереальности этой истории.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:12 am автор Lara!

    Слишком много странного и жестокого произошло с ними. Слишком сильно изменились они сами в своих удачах и падениях, свершениях и потерях… Но если вам вдруг покажется, что и вы узнаете этих людей в их бледных силуэтах, прошу вас, не торопитесь с выводами. Как заранее предупреждают современные англоязычные авторы: аллюзии запрещены. Поверьте мне, тех, о ком я решил вам рассказать, вы не могли знать. Это мои воспоминания, мои друзья, а вы с ними никогда не встречались…
    Стоит мне закрыть глаза, и я вижу ее, Светлану, — то легкую и пугливую лань с большими глазами, а то — гибкую опасную кошечку. Она с детства была такой — и разной, и похожей, но чаще напоминала красивого и опасного зверька. Мать Светланы работала обыкновенной закройщицей в ателье, маленькой служащей со всеми вытекающими отсюда последствиями: небольшим окладом, вечными долгами и унизительным «дотягиванием» от получки до получки. Женщина старалась изо всех сил, чтобы дочка выглядела не хуже других и ни в чем не нуждалась, только вот ее представления о хорошей жизни, как на беду, слишком уж сильно отличались от истинного положения вещей.
    В те времена у нас на Арбате обеспеченные девочки вовсю щеголяли обновками из пресловутой «Березки», пользовались дорогой косметикой, привезенной родителями или кем-то из знакомых из-за рубежа, сходили с ума по модным дискам, которых не достать было ни за какие деньги, разве что за очень, очень большие… А потому, хотя мать Светы и работала сверхурочно, брала заказы на дом, перекраивала из старой одежды для дочери юбки, брюки, иногда даже пальто и куртки, все равно денег отчаянно не хватало. И острая их нехватка, при всей изобретательности, мастерстве и трудолюбии матери, сказывалась на девочке постоянно, и прежде всего на ее одежде.
    Именно бедность, которую ни скрыть, ни замаскировать было нельзя, чуть не испортила Свете отношения с ребятами в нашем классе едва ли не с первого дня. Девочка, от природы обладавшая хорошей памятью и старательностью, появилась у нас, в одной из лучших школ района, в пятом классе. Это был тот самый возраст, когда к обычной детской жестокости прибавляется еще и подростковая неуправляемость, желание выделиться среди других, а значит, найти чужака в стае и показать свое преимущество перед ним. Но Светина мама, переводя дочку к нам, разумеется, ни о чем таком не думала, зато Свете пришлось столкнуться со всем этим довольно быстро.
    Она еще не успела оглядеться, чтобы определить свое отношение к новому коллективу, как в первую же неделю сентября ее поджидал серьезный удар по самолюбию. Классная руководительница Валентина Ивановна громко объявила список «бесплатников» на обеды в школьной столовой.
    В восьмидесятые годы, на закате социализма, в нашей стране так было еще принято: если средний оклад в семье составлял менее восьмидесяти рублей на человека (а тем более в неполной семье, с одним родителем, как у Светы) и если прибавлялось еще и соответствующее письмо-ходатайство от предприятия, ученика ставили на довольствие и кормили в школе за счет государства. Список ребят от нашего класса оказался коротким, из одной фамилии. И это была Света Журавина.
    Все в классе, главным образом девочки, на переменке подняли новенькую на смех. До ее прихода у нас не было неимущих. И девчонкам, сплошь из обеспеченных семей — школа-то все-таки была элитарной, расположенной в одном из арбатских переулков, — такое явление казалось диким, а чужая бедность — просто постыдной. И девочки, пошептавшись во время переменки, собрались вокруг Светы Журавиной сначала молча, только с хихиканьем и переглядываниями. А потом началось:
    — Если ты такая бедная, зачем же тебя перевели в самую лучшую школу района? Мы тебя не звали…
    — Девочки, а может, нам скинуться Свете на еду?
    — У вас что, дома денег не хватает? А может быть, твоя мама сошьет мне брюки, а я за это стану оплачивать твои обеды, ну хотя бы месяц?
    Последняя реплика, видимо, переполнила чашу терпения Светы, до того угрюмо молчавшей в тесном кольце окруживших ее одноклассниц. Прозвучала звонкая пощечина, и вскоре уже упитанная красавица Алина (с лучшей успеваемостью в классе!), обливаясь злыми слезами и потирая красную щеку, сидела в школьной медсанчасти, а Света — в кабинете директора. Как ни странно, это действие и вывело ее в лидеры среди одноклассниц, хотя потом Свету скорее побаивались, нежели любили.
    Больше всего на свете девочке захотелось доказать окружающим и самой себе, что она ничуть не хуже других, а может, и лучше, чем они, несмотря на то что мама у нее простая закройщица и не дарит дочке ни шикарных одежек, ни украшений, как у сверстниц. Правда, на всю оставшуюся жизнь слово «лучше» в Светином сознании стало синонимом «богаче», а «не хуже» означало: «у нас такое тоже имеется»… Только кто бы смог объяснить в ту пору девчушке, насколько опасный крен сделал тогда ее внутренний словарик?
    У Светы появилось и стремление утвердиться любой ценой, как угодно и где угодно. Проще всего для нее оказалось это сделать в спорте. Она уже занималась художественной гимнастикой, правда, до поры до времени особых чудес не демонстрировала, но способности у нее были. Гибкая и ритмичная, она обладала обаянием, которое сегодня именуется харизмой, и немалым упорством на помосте. Подобные качества, вместе взятые, встречаются не так уж часто, и тренеры хвалили ее. Мать была довольна, что девчонка под присмотром, и поощряла ее занятия.
    В спортзал Света и прежде ходить любила. А после того происшествия в классе, осознав свою «особость» и крайнюю, как ей показалось, бедность — в чем и заключалось ее непоправимое отличие от других девчонок, — она стала заниматься гимнастикой уже с полной самоотдачей. И на скрипучих брусьях, и на скользком бревне Света работала с утроенным упорством. И в ней появились черты профессиональной гимнастки: тело благодарно откликнулось на постоянные тренировки и стало собранным, движения пластичными, как у дикой кошки, походка легкой и стремительной.
    Через год-другой, в подростковом возрасте, когда девчонки начинают стесняться своей растущей, как на дрожжах, плоти, выпирающей из-под кофточки груди, когда они принимаются отчаянно сутулиться, чтобы спрятать и рост, и прочие свои отличия от плоской мальчишеской фигуры, — именно к этому времени Света научилась управлять своим гибким и сильным телом, поняла себе цену и прекрасно почувствовала, что значит иметь по-настоящему женственный облик. Теперь к понятию «богатство» в списке ее внутренних ценностей прибавилась и «красота» — преимущества, которые дает это качество, девочка поняла даже слишком рано.
    А к девятому классу у Светы появилось то, чего ей до сих пор остро не хватало, — двое настоящих друзей. Это были мальчики. Именно с ними она чувствовала себя наиболее уверенно и раскованно. С ними, а не с подружками (которых она, в общем, так и не завела) она могла позволять себе болтать на любые темы, заведомо зная, что они поймут ее. И для них она была вне критики. Парни смотрели на нее с обожанием, слушали ее уверенные речи, поддерживали любые ее затеи — пошляться по улицам просто так, без цели, иногда (гораздо реже) сбежать с уроков на утренний сеанс в кино… Они сопровождали ее повсюду, охраняли и развлекали, как могли, были ее верными рыцарями, никогда, впрочем, не употребляя этого устаревшего выражения вслух. Конечно, времени у всех троих было мало — занятиями, помимо школьных, родители загружали их на полную катушку, в соответствии с правилами тех лет, но для дружбы время находилось всегда.
    Оба парня, Антон и Сергей, учились со Светой в девятом «Б» и были закадычными друзьями, что называется, с горшечного возраста. Знаете, как это бывает, если люди всю жизнь живут по соседству: появляются на свет в одном роддоме, потом мамы рядышком выгуливают их по скверу в колясках, потом они оказываются в одной группе детского сада, а позже — соседями по парте в первом классе… И у Антона, и у Сереги семьи были с достатком. И у того, и у другого благополучие и социальный статус семей держался на отцах. Дипломат и известный ученый — они занимали места у вершины общественного положения в советской иерархии.
    Отец Сергея занимал высокий пост в Министерстве иностранных дел, и в ту пору, когда парень доучился до девятого класса, он уже стал послом СССР в Китайской НароднойРеспублике. Высокий и до того ранг семьи был еще больше усилен этим новым, долгожданным для семейства Пономаревых назначением. В качестве единственного сына Сергей принимал все почести, неизменно выпадавшие на долю ближайших «родственников посла», как должное. Внутренне собранный и честолюбивый, как отец, внешне он походил на мать, взяв, таким образом, от родителей все лучшее.
    Уже к пятнадцати годам он был высоким, смуглым молодым человеком с красивыми, четко прорисованными чертами породистого лица. Он превосходно учился; его подчеркнутый аристократизм, уверенная манера держаться, а главное принадлежность к высокому миру дипломатии, внушали педагогам уважение к явно нестандартному юноше. Окружающим обычно казалось, что он знает нечто такое, что недоступно, да и не может быть известно им, простым смертным, и это, конечно, внушало им невольное уважение к Сергею Пономареву. При этом парень был незаносчив, сообразителен, в меру исполнителен, хотя и не очень любил напрягаться, однако он твердо шел ровной и прямой дорогой к золотой медали.
    Золотую медаль, в качестве жизненной задачи номер один, определил для него отец. Он составил для сына схему построения успешной карьеры, первой ступенькой в которой была отличная учеба в школе. В семье Пономаревых понятие долга, взятые на себя обязательства всегда занимали первое место, и своими успехами в жизни родители Сергея не в последнюю очередь были обязаны именно этим своим качествам. Результатом их успехов была совершенно особенная жизнь и у Сергея, резко отличавшая его от одноклассников и роднившая скорее со сверстниками на Западе, нежели с советскими школьниками.
    Его мать, будучи женой посла, постоянно находилась с мужем в Китае; Сергею же решили дать возможность доучиться в московской школе, на каникулы он ездил к родителямза границу, а в учебное время оставался под присмотром гувернеров и тетушек, с которыми лихо научился справляться. В меру проявляя послушание и в меру обманывая взрослых, а также умело манипулируя учителями, он начал мало-помалу вести тот образ жизни, который считал нужным. Ночных клубов в Москве, правда, еще не существовало, но кое-какие развлечения наличествовали, и Сергей Пономарев, никогда не знавший ограничений в деньгах, с удовольствием вкушал плоды столичной молодежной, как это сегодня называется, тусовки. К счастью, он был достаточно умен и сообразителен, чтобы не слишком откровенно кичиться своим достатком перед друзьями, а также избегать пьянства и наркотиков, до которых нетрудно было скатиться молодому богатому шалопаю из дипломатических кругов.
    Регулярные поездки за границу, пусть даже всего лишь в КНР, казались его сверстникам чем-то почти невероятным. Для многих одноклассников Сергея, которые довольствовались в своей жизни дальним или ближним Подмосковьем, а в лучшем случае — Сочи или Крымом, образ его жизни был предметом постоянной, плохо скрываемой зависти. Однако они даже не догадывались, что жизнь сына дипломата была подчинена скрупулезно выверенному, строго определенному плану, за выполнением которого родители неукоснительно следили. Семья обязывала Сергея Пономарева быть первым в учебе, но окончание школы с золотой медалью было лишь первым пунктом обширного плана. Далее был намечен Институт стран Азии и Африки, а позже — карьера бизнесмена. Хотя о бизнесе в российские восьмидесятые годы можно было лишь робко мечтать, отец Сергея, как профессионал, отлично знал, что у России с Китаем всегда было и будет большое торговое будущее.
    — Если ты хочешь чего-то достичь в своей жизни, — назидательно, тяжелым, медлительным тоном, привычным для его дипломатических переговоров, говорил Сергею отец, — то ты обязан не просто хорошо разбираться в экономике обеих стран, ты должен влезть в шкуру китайца, понять их традиции и менталитет, научиться думать, а не только говорить на их языке… Понимаешь?
    Сын, казалось, это понимал. Но и у него, несмотря на серьезные карьерные устремления, все же случались сбои, вполне объяснимые его молодостью или же простыми, хотя и редкими в его жизни, неудачами. Например, с первым пунктом его жизненного плана, золотой медалью, едва не случился прокол. Планы чуть было не сорвались. Молодая учительница химии по итогам десятого класса и результатам контрольных работ вдруг решила, что Пономарев знает химию только на четыре. Это означало полнейший провал.
    Отец, специально взявший отпуск и прилетевший в Москву, отправился к учительнице с огромной коробкой импортных конфет и крохотным флаконом парфюма, на упаковке которого красовалось название знаменитой французской фирмы. Однако разговор с ней ни к чему не привел, и Пономарев завернул в кабинет к директору, которого давно и хорошо знал. Никто не слышал, о чем они говорили, но уже через час туда вызвали учительницу химии, и она вышла от директора с красными от слез глазами. Возможность получения Сергеем золотой медали больше никто не оспаривал; впрочем, и оснований для этого он никому больше не давал.
    Итак, некоторые неудачи в его юношеской судьбе, конечно, случались. Но выглядели они не более чем досадной мелочью, несерьезной помехой на пути. Серега Пономарев заслуживал в жизни всего самого лучшего, и заслуживал по-настоящему. Так считал он сам и так считали его верные друзья.
    А ими были Света Журавина и Антон Житкевич.
    Глава 4
    Теперь я расскажу вам об Антоне.
    Он у нас считался любимцем класса. Впрочем, почему считался? Он действительно был им. Подвижный, заводной, вечно куда-то спешащий, с жизненным графиком, расписанным по минутам, улыбчивый и прямодушный, он был кумиром и примером для подражания, а также объктом влюбленности многих девчонок. Учителя, улыбаясь, замечали о нем: «Он в классе как ясное солнышко!» — и любили Антошку за вдумчивость и трудолюбие. А одноклассники в свою очередь ценили парня за полное отсутствие вредности и какую-то врожденную, редкостную по нашим временам доброту.
    Среднего роста, крепкий, со светлыми непокорными вихрами, Антон не был таким явным красавцем, как его друг Сергей, зато природа наградила его чудесными голубыми глазами с длинными ресницами. А недостаток снобизма и аристократичности, столь заметных в Сергее и откровенно притягивавших к тому неопытных, неискушенных сверстниц, в Антоне искупался простодушием и морем обаяния.
    Соученикам и учителям «неразлучной троицы», как называли в школе Светлану, Антона и Сергея, запомнился дикий по тем временам случай, который произошел в девятом классе. На год старше их учился в школе отъявленный, по местным, разумеется, меркам, забияка и бабник. Он и «положил глаз» на симпатичную и бойкую Свету Журавину, но не получив ожидаемой взаимности, принялся врать своим одноклассникам, что она сама за ним бегает. Новость довольно скоро распространилась по школе: ведь школа это же большая деревня — на одном конце сказали, на другом все услышали. Света была девочкой приметной, а «откровения» неудачливого поклонника оказались довольно грязными. И вскоре Свету начали донимать вопросами одноклассницы: а правда ли, что?… И так далее.
    Поначалу она даже не знала, что ответить, потом начала оправдываться, а затем просто плакать. И в конце концов пожаловалась на обидчика друзьям. Вероятно, она и самане предполагала последствий, которые вызовет ее жалоба, потому что Антон и Сергей долго размышлять не стали. На одной из перемен они просто отдубасили лгуна на глазах его ошеломленных приятелей. Их напор и уверенность, с которой они действовали, возымели свое воздействие: парень сообщать о случившемся никому не стал, признал, что был виноват, и при свидетелях попросил у Светы Журавиной прощения. Но слух об инциденте дошел до классной руководительницы, увязнув по пути в многочисленных подробностях, и ребятам тогда здорово влетело от нее, но зато и популярность девушки взметнулась на недосягаемую высоту, а друзей в школе начали величать не иначе как мушкетерами.
    Одна только классная, Валентина Ивановна, не хотела признавать за поступком Антона и Сергея ни малейшей доблести.
    — Эдак вы все в жизни привыкнете решать кулаками! А где же ваша знаменитая воспитанность? Почему не пытались поговорить с ним, переубедить, если посчитали его неправым?…
    Друзья молчали, уверенные в себе, не желая оправдываться и вовсе не горя желанием посвящать учительницу во все нюансы «дебоша» — именно так она охарактеризовала это происшествие. Зачем, если взрослым все равно не понять их логики, их дружбы и их преданности друг другу?… Да и случай этот, я должен теперь признаться, не имел никаких серьезных последствий для друзей и довольно скоро забылся. А им было чем заняться и без школьных глупостей.
    В настоящий момент и Сергей, и Антон уже имели серьезные цели в жизни — а это, согласитесь, редкое явление среди молодежи всех времен и народов, и особенно советской молодежи конца восьмидесятых. Если Сергей был уже уверен в своей дипломатической карьере, то Антон мечтал стать ученым. Его подлинной страстью была медицина — профессия, потомственная для его семьи. А поскольку он оказался не только по-настоящему талантлив, но и отчаянно целеустремлен, это быстро почувствовали одноклассники, и особенно девочки, которые всегда инстинктивно чуют в мужчине будущую незаурядность.
    Антон рано научился читать и проводил часы за отцовскими книгами — огромными фолиантами, старинными анатомическими атласами, медицинскими энциклопедиями. Но ни дохляком, ни скучным «ботаником», каких обычно недолюбливают сверстники, он не стал, — спасибо отцу, Николаю Васильевичу, свято верившему в пользу физической активности и упрямо таскавшему за собой сына на лыжах, коньках, в походы, на прогулки…
    Школа ему также давалась легко. К языкам он имел способности, а к знаниям — настоящую тягу, и мало-помалу в классе привыкли считать, что Антон — везунчик, счастливый человек, которому все удается. Вдобавок его внешность — я уже говорил, пусть не аристократически безупречная, зато более обаятельная, чем у Сергея, — немало способствовала его популярности и даже доставляла определенные хлопоты: привлекала внимание не только девчонок-сверстниц, но и вполне взрослых тетенек — в транспорте, поликлинике, театре…
    Накануне совершеннолетия он превратился в очень привлекательного и с первого взгляда вызывающего симпатию юношу. Как уже сказано, девочки, начиная с седьмого класса, забрасывали его записочками с назначением свиданий, встреч «по делу», с предложениями дружить или просто сходить в кино. Антон отмалчивался, отворачивался от настырных одноклассниц, а когда те особенно напирали, коротко и прямо отказывался от дружбы. Разумеется, одноклассницы желали объяснений, дулись, но потом все же останавливались на предложениях «вечной дружбы», в целом получалась та самая милая и трепетная подростковая суета, о которой наверняка с улыбкой вспоминает каждый взрослый. Впрочем, все эти вихри кружились над головой Антона не так уж и долго: очень скоро народ в классе поставил четкий диагноз: кокетничать с Антоном Житкевичем бесполезно. Его сердце искренне и не по-юношески прочно занято одной Светой Журавиной.
    Что же касается родителей Антона, то они были в своем роде выдающейся четой. Оба имели медицинское образование; однако если старший Житкевич всегда кипел на работе, нередко возвращался из своего института за полночь, то Антошкина мама предпочитала спокойно и не торопясь заниматься профессиональными делами дома. У нее с рождения были проблемы с сердцем, и она нашла для себя творческое и в то же время не сильно обременительное занятие — редактировать на дому медицинские статьи. Эта работа не требовала разъездов по Москве или пребывания в учреждении с девяти до шести. Когда же Антон подрос, его постоянной и почетной обязанностью стала доставка маминых рукописей в редакции.
    Кроме редактирования чужих текстов, Анна Алексеевна иногда и сама писала статьи по санитарно-гигиеническим и общемедицинским проблемам. Хлопотливая, всегда уютно-насмешливая, постоянно занятая — то работой за пишущей машинкой, то увлеченным «сотворением» каких-нибудь вкусностей на кухне, то вязанием в короткие минуты отдыха, — она была притягивающим центром не только для мужа и сына, но и для обширного круга друзей, которые любили бывать в гостеприимном доме Житкевичей. Гости приходили и по праздникам, и по будням — просто поговорить; часто засиживались с хозяином допоздна в разговорах на кухне. А вот Анна Алексеевна и Антон всегда уходили спать вовремя; Николай Васильевич строго следил за здоровьем жены и за режимом дня сына, считая это основой физического благополучия семьи.
    Старший Житкевич работал в крупном медицинском НИИ, был доктором наук, вел прием в клинике и в своей узкоспециализированной области — эндокринологии — стал однимиз ведущих специалистов страны. К нему приезжали больные со всего Союза, и многие из них потом считали, что Николай Васильевич подарил им второе рождение. Однако всем этим людям и в голову не приходило, что истинной своей страстью, подлинным призванием замечательный доктор считал не практическое врачевание, а… железо — так называл он те тонкие и сложные приборы, которые чудесно оживали под его умелыми руками и тоже получали второе свое рождение.
    Дело в том, что Николай Васильевич обожал чинить разные старые бытовые машины. Регулярно реанимировал, как он обычно выражался, дышащую на ладан пишущую машинку жены, к которой та привыкла и ни за что не хотела расставаться; постоянно приводил в чувство старенький семейный автомобиль. Да и родственники, друзья и соседи то и дело несли ему свои бытовые приборы — и примитивные утюги, кофемолки, и радиоприемники, проигрыватели и телевизоры… Жена и знакомые привычно посмеивались над «реаниматором всякой дряни», а Житкевич не обращал на них никакого внимания и самозабвенно реанимировал все и вся, самостоятельно научившись разбираться в сложнейших электронных схемах.
    Придя с работы, он мог до позднего вечера, пропустив ужин и интереснейший футбольный матч по телевизору, копаться в каком-нибудь «динозавре». Зато потом его лицо расплывалось в счастливой улыбке, когда вся семья принималась искренне удивляться и радоваться, заслышав из утробы доселе молчащего ящика настоящую музыку. Истиннымчудом казались также изобретенные им гирлянды для новогодней елки с мигающими фонариками, праздничные световые шоу, которые он устраивал для гостей, и прочие электрические забавы, радовавшие друзей семьи Житкевичей.
    К десятому классу выяснилось вдруг, что несколько экзотическое увлечение Николая Васильевича возымело невиданное педагогическое воздействие и на Антона: он заразился от отца страстью к электротехнике. Однако простое, домашнее «железо» его уже не увлекало: он задумался о приборах, которые могли бы лечить людей.
    Отец стремительно поднимался по научной лестнице; у него появилось больше возможностей — и организационных, и материальных. В жизнь стали входить компьютеры, а это, собственно, и были те самые умные машины, о которых оба Житкевича — и старший, и младший — могли только мечтать. Отец увлекся программированием, внедрением в медицину компьютерных методов и, разумеется, постаравшись, приобрел для дома хороший монитор и системное обеспечение — такого ни у кого еще не было. Теперь по вечерам они с сыном часами разбирали ту или иную программу, до хрипоты спорили по поводу сложных компьютерных проблем или с удовольствием обучали мать работе в текстовом редакторе.
    Им много пришлось разговаривать в эти вечера о будущем медицины вообще и будущем семьи — в частности. Отец нажимал на то, что скоро стране нужны будут медики, которые не только умеют уверенно держать в руках скальпель, но и разбираются в тонкой электронике, уверенно управляя компьютером. Излагая свои мысли, Николай Васильевич увлеченно высказывал и смелые свои идеи о замене больных человеческих органов умными приборами, о конструировании суставов и позвонков из металла, о новых горизонтах хирургии. Он был так убедителен в своей увлеченности, что сын нисколько не сомневался в смелых прогнозах отца и сам уже не мыслил для себя иного будущего, кроме «умной» медицины. Вот его призвание, и именно этому он посвятит всю свою жизнь.
    Догадываясь, что ему крупно повезло с родителями, Антон еще и не предполагал, что судьба готова одарить его еще большим везением. Она предопределила ему встречу, которая, скорее всего, относится к разряду тех закономерных случайностей, что подготавливаются всей предшествующей жизнью человека ради того, чтобы оказаться правильно и вовремя понятой и воспринятой им.
    Глава 5
    — Эй, слышь, Антошка! Ты куда на профориентацию записался?
    Я помню, что Житкевич только плечом повел: этой проблемы для него вообще не существовало. Когда в десятом классе, согласно существующему в те годы положению, нас на так называемом УПК, то есть на занятиях в учебно-производственном комбинате, начали делить на профориентационные группы — слесарей, машинисток, чертежников, электронщиков, продавцов бытовых товаров и так далее, Антон и думать не стал, куда ему определиться. Разумеется, на электронику!.. И однажды по осени, в погожий день позднего сентября, мы отправились на ВДНХ, чтобы провести очередной производственный урок в павильоне «Медицина».
    Модная и необычная аббревиатура ЭВМ была в ту пору у всех на слуху. И в нашей маленькой группе тема «Применение ЭВМ в медицинских исследованиях» никому не была до такой степени близка и интересна, как Антону Житкевичу. Хотя он и прекрасно знал уже, что все рассказываемое ему отцом и есть передовое слово науки, — передовее, как говорится, уже некуда! — все же то были обычные домашние разговоры. А здесь, в павильоне, он мог воочию убедиться в компетентности и научной правоте отца, услышать подтверждение его рассказам из чужих, незаинтересованных уст.
    Итак, после уроков, когда опадающая листва возбуждающе шуршит под ногами, а прогретый днем воздух уже начинает остывать, дразня напоминанием об ушедшем лете, группа юных любителей электроники из десятого «Б» стояла у входа в сине-белый павильон. Сопровождающая учительница строго предупредила, чтобы во время беседы десятиклассники не вздумали шуметь, галдеть и вообще вели себя прилично.
    За тяжелыми дверями павильона гости быстро нашли указанный сектор, где их группу встретил симпатичный, хотя и странновато выглядевший человек. Бородач крепкого сложения и невысокого роста, в толстых очках, закрывавших пол-лица, неожиданно заговорил с ребятами простым и понятным им языком. У него был хорошо поставленный голос человека, привыкшего много и дотошно объяснять людям непривычные для них вещи, и этот уверенный наставнический тон не слишком-то вязался с буйной, любовно ухоженной шевелюрой, сказочно белой бородой и лукаво поблескивающими за стеклами очков глазами. Он бодро двигался вдоль стендов, и во всем его облике сквозили порывистость, энергичность, плохо сочетавшиеся с ослепительной сединой и лбом, изрезанным глубокими морщинами.
    Борода в годы нашей молодости считалась признаком богемности и отчасти даже легкого диссидентства. Бородатыми были геологи или писатели, люди свободных, романтических профессий и нестандартного образа мыслей. Бороду нужно было еще посметь себе позволить, и вольность эта была свойственна людям исключительным — знаменитостям, бунтарям или позерам, не желавшим быть как все простые советские трудящиеся.
    Сначала ребята втихомолку шутили между собой, что лектору с такой внешностью лучше Дедом Морозом без грима работать. Потом притихли, завороженные сначала интонацией, а потом и смыслом его речей. Говорил же он им о том, что скоро все в медицинской науке будет подчинено электронике. Тяжелый труд врача заменят умные машины, а няни и сиделки смогут больше не бодрствовать у постели тяжелобольного ночами напролет, а заняться в это время чем-то более полезным для своего профессионального развития, потому что все биологические процессы в организме больного будут контролировать компьютеры. И даже более того — машины станут не только выполнять функции контроля и наблюдения, но заменят отдельные органы — суставы, например, или ногу, руку… Так что ампутированные органы в скором времени смогут быть восполнены приборами, управляемыми ЭВМ.
    Части человеческого тела, замененные машинами?! Некоторые ребята про такое и не слышали; им это казалось далекой и даже не научной фантастикой… Один лишь Антон смотрел на лектора с пониманием, временами кивая ему и тихо радуясь знакомым терминам и профессиональным оборотам речи. Слова бородача чудесным образом совпадали с самыми смелыми планами его отца; сердце Антона наполнялось радостью и предощущением чего-то большого и хорошего, и он верил этому странноватому лектору, как не верил, казалось, никому в жизни. А странность его заключалась в том, что обычно люди его уровня не работают со школьниками, их удел — высокая наука, международные конференции, награды и премии… В горячности же профессора, в его желании донести до незнакомых подростков непривычно сложные, далекие от школьной программы понятия — донести во что бы то ни стало! — было даже что-то донкихотское.
    Говорил он в тот день долго и увлеченно, очень подробно останавливаясь на устройстве того или иного органа и его электронного протеза-аналога. А заканчивая, сделалупор на том, что ему лично и стране в целом очень нужны молодые ученые, способные оценить и освоить потенциал новых методик, о которых он им только что рассказал.
    — Ведь наше поколение стареет, — с неожиданной горечью, неуместной для случайной, разовой лекции, прибавил профессор. — А между тем электронного робота, который мог бы в определенных условиях и при особой нужде заменить человека, «записать» в свою память возможности индивидуального мозга, никто пока не разработал. Я вот хоть и не совсем еще старый, — он погладил свою окладистую бороду, хитро блеснув глазами, — но больше тридцати — пятидесяти лет вряд ли проработаю… А кто же потом-то меня сменит?
    Все дружно рассмеялись. Приятно, когда такие серьезные взрослые люди шутят с ребятами на равных. Считая уже, что встреча подошла к концу, школьники привычно зашептались, кто-то сладко и незаметно потянулся, кто-то хихикнул над шуткой соседа. Но выяснилось, что лекцией на этот раз занятие не закончится. Профессор предложил посмотреть в деле совершенно нового робота. Он был создан как прибор, который может составить, собрать скелет человека, и четкого медицинского применения у него еще не было. Непонятно, зачем и при каких конкретных обстоятельствах он понадобится, но профессор был совершенно уверен: рано или поздно человечество обязательно востребует такого помощника.
    — В организме человека несметное множество костей, — увлеченно рассказывал он, не замечая, что с прежним вдохновенным вниманием его продолжает слушать лишь одинчеловек из уставшей группы — Антон. — Людям все труднее и труднее запоминать их названия и назначение; тибетские ламы тратят по двадцать лет на обучение одного костоправа. А робот может держать все это в своей памяти без всяких усилий. Кроме того, робот может добраться туда, куда врач не попадет, например на Луну. Верно ведь? —Профессор посмотрел на ребят из-под очков и продолжал: — Ну а если и Луна вас не вдохновляет, придумайте сами, в каких ситуациях могут потребоваться подобные машины. Уверяю вас, мы даже представить себе сейчас не можем, где будет необходимо такое изобретение!
    Он легко подскочил к какому-то агрегату, включил его легким нажатием кнопки — и машина вздрогнула, повернулась, заскрипела и крюком, похожим на птичью лапу, начала вынимать из лежавшей перед ней груды косточек нужные детали, соединяя их в целое и нанизывая уже готовые позвонки один на другой… Агрегат приступил к работе с шейных позвонков, маленьких и остроконечных; потом, по мере удлинения макета позвоночника, косточки становились крупнее, легко ложились одна в другую. Машина довела сборку почти до поясницы, и перед зачарованными зрителями появилось уже нечто напоминавшее человеческий позвоночник, как вдруг что-то щелкнуло, металлическая лапа дрогнула, метнулась вбок, и целое распалось. Косточки со стуком покатились по полу.
    Непонятно, что уж там случилось с умным роботом, но только налицо был какой-то сбой: то ли под неправильным нажимом, то ли из-за падения напряжения в электросети ВДНХ железная лапа, изображавшая руку, подвернулась, искусственный позвоночник упал и рассыпался на мелкие части. Машина остановилась. И не слишком чистый линолеум возле демонстрационного стола оказался усыпанным осколками пусть муляжных, но все же человеческих позвонков.
    Группа замерла. Девчонки тихонько заверещали, парни смотрели с недоумением. Но профессор как ни в чем не бывало встал на колени и, низко опустив голову, принялся собирать мелкие детали. Было ясно, что с его зрением это сделать не совсем легко…
    Не успев задуматься о своих действиях, Антон бросился ему на помощь: опустился рядом с профессором на колени и, понимая, что никакая машина не рассортирует потом эту груду, начал ловко и быстро складывать из «косточек» отдельные позвонки, нанизывая их на воображаемый позвоночный столб. Заметив его действия, лектор поднялся с колен, тихо положил уже собранные детали на край стола и с изумлением принялся наблюдать за Антоном. На его лице появилась широкая улыбка.
    А Антон все подбирал и складывал упавшие частички, делая это чисто автоматически, не задумываясь, какая деталь и какой конфигурации должна занять данное место в муляже. Он точно и четко знал, что идет за чем, как сочетаются друг с другом выпуклости и вогнутости, как они примыкают друг к другу. Вся его предыдущая жизнь, беседы с отцом, читаные-перечитаные мамины переводы и статьи словно готовили его к этому шагу… Антон не замечал реакции окружающих, он просто работал: быстро, чисто и спокойно.
    Он много раз по памяти рисовал у себя в тетради человеческий позвоночник и так хорошо знал все закономерности расположения костей в нем, что теперь без всякого напряжения, практически за несколько минут сложил муляж до конца. И только потом, получив способность вновь воспринимать окружающую реальность, вдруг заметил и одобрительно подначивающих его одноклассников, и добрую улыбку лектора, и неподдельное изумление в глазах учительницы.
    — М-да… — протянул профессор, с недоумением почесывая в затылке. — Я смотрю, ты разбираешься… Пожалуй, не каждый из моих студентов-старшекурсников в мединституте сможет так быстро и без запинки собрать эту штуку. Да что там студенты! Обладай хотя бы взрослые врачи твоей прытью, не пришлось бы и машину специальную придумывать… Молодец!
    — Это не я молодец, — чуть смущаясь, но тем не менее очень польщенный, ответил Антон Житкевич. — Это родители мои постарались, научили меня тому, что сами знают.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:12 am автор Lara!

    — Вот и хорошо, — уже серьезно, без улыбки заметил профессор. — Поучили они, теперь могу поучить и я. Буду рад тебя видеть здесь; приходи запросто и почаще, если тебе интересно.
    Антон возликовал. С тех пор как он осознанно решил заниматься в жизни именно этим направлением науки, он очень много времени посвящал чтению специальной медицинской литературы, научных журналов, и все это ему безумно нравилось; он не променял бы такой досуг ни на какие приключения и фантастику, которыми зачитывались его сверстники. Его любимым занятием было рисование в тетрадях контура человека — скелета, костей, отдельных суставов, мышц, мускулов… Его приятели многозначительно покручивали пальцами у виска, когда он пытался поделиться с ними своим увлечением, но для Антона это было настоящим интересом в жизни.
    Создатель, изобретая человека, проявил такую гениальность, что парень не уставал восхищаться многообразием вариантов сочленения частей в единое целое. А отец, с видимым удовлетворением наблюдая за его увлечением, давал ему краткие пояснения во время занятий. Самое главное, на что он обращал внимание сына, это неповторимость каждой биологической особи. Не существует двух людей с одинаковыми костями, сохраняются пропорции, но не размеры, которые всегда индивидуальны. Мало-помалу Антон принялся размышлять об умных машинах, которые с помощью электроники смогли бы представить строение всего человеческого тела в его движении и гармонии. И встреча на ВДНХ, словно подстроенная самой судьбой, еще крепче привязала Житкевича-младшего к делу жизни его отца.
    Именно знакомство с бородатым, влюбленным в науку профессором Иваном Петровичем Лаптевым окончательно и решило судьбу Антона. Каждую свободную минуту теперь он проводил в обществе нового взрослого друга. Они вместе трудились над усовершенствованием того же самого робота, мечтая о будущем, фантазировали о поистине волшебных возможностях компьютера в медицине, и Лаптев ничуть не уступал мальчишке в безумстве и дерзости идей.
    Позже Антон узнал от отца, что профессор Лаптев являлся в самом деле общепризнанным авторитетом в области медицинской техники. Дело в том, что обычно открытый и во всем доверяющий своим родителям, Антон на этот раз почему-то долго скрывал свое новое знакомство. Но по какой причине он устроил такую таинственность, пожалуй, и самне мог бы объяснить: должно быть, виной всему было подростковое упрямство, желание иметь собственную тайну и свое личное пространство. Надо же ему было хоть чем-то отличаться от отца, имея внутреннюю жизнь, отличную от их общей, семейной, открытой взорам всех знакомых. И пусть он принадлежит к известной в медицине семье, но он ведь и сам по себе чего-то стоит, и тоже звезда, пусть будущая…
    Повзрослев, Антон вспоминал потом эту свою игру в тайну как смешное упрямство, однако бесспорным было то, что уже подростком он ощутил в себе эту будущую звездность, почувствовал свое высокое предназначение.
    Впрочем, рано или поздно тайна, разумеется, должна была раскрыться. И однажды после неожиданной размолвки, вызванной его долгим и непонятным отсутствием, поскольку такие вещи в семье Житкевичей были большой редкостью, возмущенные родители призвали его к ответу. И Антон назвал наконец имя своего нового знакомого и не ошибся в ожиданиях: для отца это имя оказалось чрезвычайно приятным сюрпризом.
    Иван Петрович Лаптев был заместителем директора смежного института, близкого по тематике к отцовскому. И был он также известен в научных кругах не только своими замечательными работами, но и тем, что имел довольно странное для ученого его ранга хобби. Он много времени тратил на занятия с молодежью. Часто встречаясь со школьниками и студентами как раз в том павильоне ВДНХ, где и произошло его знакомство с Антоном, демонстрируя ребятам несложные медицинские машины, он старался зажечь в них искру интереса к науке и найти продолжателей и энтузиастов своего дела. Отец давно знал и уважал Лаптева, однако не скрыл от сына, что, помимо научного авторитета, пожилой профессор известен всем также этой страстью к неуемному популяризаторству, над которой в ученых кругах принято подшучивать.
    — Не боишься, что завтра профессор найдет себе на ВДНХ новых учеников, еще умнее и талантливее, чем ты? — хитровато прищурившись, спросил у Антона отец. И когда сынс возмущением затряс головой, отвергая саму возможность такой постановки вопроса, от души расхохотался и добавил: — Не волнуйся, шучу, шучу. Дружи с Иваном Петровичем. Лаптев — правильный мужик, настоящий ученый и очень хороший человек.
    Так новое знакомство Антона было не только одобрено, но и вызвало немалое уважение родителей. Большая жизненная игра, которую знающие люди называют карьерой, началась.
    Глава 6
    Последние школьные месяцы пролетели для нашей неразлучной троицы стремительно. Все были настолько заняты учебой и подготовкой к поступлению в институты — курсами, репетиторами, экзаменами, — что на дружеское общение времени почти не оставалось. Тем не менее, хотя они и меньше стали общаться, их привязанность друг к другу и особая психологическая совместимость никуда не исчезли.
    Антон готовился в медицинский: зубрил химию с биологией, писал сочинения по особым правилам, по-прежнему встречался с Лаптевым и читал научные журналы.
    Сергей собирался сдавать иностранный язык, историю и сочинение совсем по другим требованиям — он был уверен, что поступит в Институт стран Азии и Африки.
    Впрочем, они были по-прежнему интересны друг другу: им нравились одна и та же музыка, одни и те же книги… и одна и та же девушка.
    Света же тем временем успевала все. Гимнастику она оставила, как говорила ее мама, «только для себя», для поддержания формы; мечты о профессиональной спортивной карьере улетучились вместе с лишними сантиметрами роста. Теперь на фоне подросших и разом, как одна, постройневших сверстниц девушка выглядела уже не такой высокой и худенькой, как в ранней юности, да и особого стимула к новым гимнастическим победам у нее тоже не было. В школе Светлана вполне утвердилась, славу самой изящной девушки класса завоевала давно, друзьями и поклонниками среди мальчиков обзавелась. Теперь оставалось лишь приобрести хорошую и выгодную профессию. Математику она в расчет никогда всерьез не брала, а среди гуманитарных наук, как она решила, посоветовавшись с матерью, ей больше всего подходила юриспруденция.
    Правда, что такое юристы и с чем их едят, девушка представляла себе смутно. Но выйти на трибуну в строгом деловом костюме, произнести эффектную речь, привлечь к себевнимание всего зала — это было красиво. Это ей подходило. «В крайнем случае буду сидеть в нотариальной конторе, — смеясь, говорила она друзьям. — Представляете, у меня собственная, именная печать: юрист Светлана Анатольевна Журавина. Разве плохо?» И парни, привыкшие соглашаться со Светкиными милыми чудачествами, послушно кивали в ответ, мельком потом обмениваясь фразами: «И зачем женщине профессия?» — «Вот-вот, все равно скоро замуж выскочит, детей заведет…»
    Они оба прекрасно относились к Светлане, однако не преувеличивали степень ее интеллектуальных возможностей, да и вообще не считали ум главным для женщины качеством.
    А девушка в назначенный час смело отправилась сдавать экзамены на юридический факультет Московского университета. В те времена такого ажиотажа, как теперь, вокруг этой профессии не было, и Света (спасибо приличной школьной подготовке!) без особого труда прошла вступительные испытания, став студенткой главного вуза страны.
    Разумеется, Сергей и Антон не отстали от подруги в реализации своих устремлений. Они тоже стали студентами именно тех институтов, которые для себя планировали. После школы пути ребят мало-помалу начали расходиться, они уже не могли видеться каждый день. Но какое-то время, особенно в первую студенческую осень, ухитрялись встречаться по выходным, болтали, бегали в кино, слушали музыку, однако все это происходило уже больше по привычке, нежели по причинам глубокой душевной склонности.
    Только одна традиция, пожалуй, оставалась незыблемой: собираться по праздникам у Житкевичей. Мать Антона всегда умела встретить и угостить друзей сына так, что ониощущали себя по-настоящему желанными гостями. Накрыв стол и поговорив с молодежью о том о сем, Анна Алексеевна умудрялась незаметно скрыться, ненавязчиво сославшись на дела и оставив ребят среди их собственных бесед и секретов.
    А они веселились, изображая друг перед другом своих новых преподавателей и сокурсников, рассказывая о студенческих приколах, обсуждая учебные планы занятий. Все это было для них новым и свежим, подобно запаху краски в заново отремонтированных институтских аудиториях. Однако постепенно учебные будни брали свое, и все трое оказались загруженными подготовкой к семинарам, коллоквиумам, регулярным контрольным…
    Парни были заняты более плотно, чем Света, ведь с юристов спрашивали, в основном, в сессию. А вот у Сергея занятия китайским языком требовали ежедневного многочасового тренинга, да и Антону пришлось начать зубрежку тоже с первых дней: латынь, биология и химия требовали терпения и усидчивости.
    По сравнению с вечно занятыми теперь друзьями девушка оказалась свободной как птица. Куда хочу, туда и лечу! А куда она хотела, Света и сама пока толком не знала, главное, что лекции и семинары не отнимали у нее слишком много времени. И она почувствовала себя совсем взрослой, скинувшей надоевшее школьное платьице, отряхнувшей с себя привычные нормы поведения. «Старые дружбы, как листья, опали», — мурлыкала она популярную в те времена песенку и действительно ощущала себя выросшей из старыхдружб и привязанностей.
    На ее курсе было много интересных, веселых студентов, в том числе и приезжие из разных городов, больших и маленьких, короче, со всей страны. Были и совершенно взрослые, уже семейные дяденьки и тетеньки. Ничего общего у Светланы с ними, конечно, не складывалось — те жили в общежитии, учились как проклятые, страстно осваивали нормы и правила московской жизни. Девушке же их интерес к «культурному наследию Москвы», как она это насмешливо называла, казался смешным и мелким. Разве можно излишне серьезно относиться к Большому театру, например, или к Третьяковке, которые всегда здесь были, стоят, слава богу, и дальше никуда не денутся? В такие места можно ходить, когда тебя ведут за руку, в пятом или шестом классе. А будучи уже взрослым — да ни за что! Кругом клубится и бурлит такая интересная столичная жизнь, и для нее нужны деньги, а вовсе не какое-то там образование или так называемый культурный уровень.
    Света не могла подолгу усидеть в библиотеке, куда необходимо было регулярно ходить, чтобы конспектировать горы сухой, зубодробительной фактуры законодательных материалов. Не могла она и заучивать назубок статьи бесконечных законов, поскольку никогда не была зубрилкой. Что понимала легко и что ложилось ей на сердце, то и усваивала. А что не в силах была воспринять ее бедная головка, то считала и ненужным для себя. Кто-нибудь другой это будет знать, вот и достаточно. Дружить Светка умела, ишкольные подружки и друзья всегда выручали ее в трудных ситуациях. Но в новой группе, на первом курсе юрфака, она ни с кем не сошлась настолько близко, чтобы при нужде попросить о помощи, да и взаимовыручка студенческая оказалась не такой крепкой и бескорыстной, как школьная. В результате все кругом стали казаться ей смешными изанудными «ботаниками», будущими ничтожными «штабными писаришками».
    Но свято место, как говорится, пусто не бывает, и девушке поневоле пришлось искать себе дело по душе — вместо быстро опостылевшей и так и не заинтересовавшей ее учебы. Внезапным ее открытием и увлечением осенью, на первом курсе, стали танцы. Света быстренько влилась в коллектив московской клубной молодежи; мать по-прежнему поддерживала ее во всем и души в ней не чаяла. Ей нравилось, что Света посещает танцевальные клубы, и она шила дочке невообразимо нарядные и эффектные платьица, юбочки, курточки по фасонам, которые только могли прийти в голову ее легкомысленной дочке. Мать и сама молодела, обшивая Свету и разделяя ее молодую радость по поводу наступившего праздника взрослой жизни.
    В те годы Клавдия Афанасьевна Журавина начала по-настоящему хорошо зарабатывать, выслужила пенсию, ушла из ателье, и у нее образовался круг богатых заказчиц, которых она приноровилась отлично обслуживать. В Москве появились отличные ткани, модная фурнитура, и для таких умелых рук, как у Светланиной матери, работа находилась всегда. Поэтому, впервые перестав задумываться о постоянно маячившей прежде нужде, она даже смогла выправить себе и дочери заграничные паспорта и отправиться отдыхать в Турцию, в Анталию, — впервые в жизни.
    По-новому смотрела на мир и Светлана. С одной стороны, она наблюдала молодых людей, которые и на отдыхе в Турции, и в ночных клубах Москвы чувствовали себя словно рыбы в воде и при этом неизвестно чем занимались в обычное дневное время, разве что таинственно усмехались при расспросах о роде их занятий. Скорее всего, днем они просто спят, хмуро думала девушка, поскольку на танцполе они проводили ночи напролет… Она видела, что эти ребята не считают денег, неизвестно, откуда берут их, и неизвестно, как собираются жить дальше. У них имелось что-то такое, чего не было у тех людей, которых она знала прежде. А именно беспечность молодости, неограниченная финансовая поддержка семей и уверенность в завтрашнем дне, независимо от собственных личных достоинств. Богатые родители оплачивали вольную жизнь любимых чад, не считая ее вредной для молодых, не обремененных учебой организмов, и вслед за своими новыми знакомыми Света выучилась повторять, как эхо, слова модной песенки: «Танцуй, пока молодой…»
    Кончилось же тем, что она еле-еле сдала зимнюю и весеннюю сессии за первый курс. Но она все еще выгодно отличалась от своих сокурсников хорошо подвешенным языком и общим уровнем подготовки — снова спасибо родной школе! Однако после весенней сессии, когда она сумела сдать историю государственного права лишь с третьей попытки, Светлана почувствовала: все, лафа кончается. Надо было либо крепко засесть за учебу, что теперь стало ей органически чуждо, либо искать какие-то иные пути устройствав этой жизни.
    Но какие, какие?… Она думала об этом, а услужливая память подкидывала ей одни и те же воспоминания: Турция — сладкая и знойная, как и ее расслабляющая жара… безмятежное теплое море… спелые фрукты… а ночью — танцы до упаду… Множество молодых людей, успех, комплименты, упоительные поцелуи… И разговор по-английски с одним молодым, обаятельным французом. Он приезжает каждый год в это место, на недельку, просто потанцевать. Потому что здесь, в Кемере, уверял он Светлану, собираются самые красивые девушки. И его девизом было то же самое — танцуй, пока молодой. Он был каким-то другим, не таким, как все прочие ее знакомые, — недосягаемый, свободный, легкомысленный, пылкий… и — что греха таить — умопомрачительно притягательный.
    — Жить весело и пылко — это настоящее искусство, Светлана, — говорил он ей по-английски, смешно растягивая ее имя («Све-е-етла-а-ана…») и небрежно постукивая ногтем указательного пальца по высокому стакану с соломинкой, наполненному коктейлем. — Так жить, чтобы, умирая, было что вспомнить… Это немногим доступно!
    Антон и Сережка, пожалуй, назвали бы его глупым фатом, думала девушка, и сама пыталась возражать собеседнику, но кокетливо и игриво, более игриво, нежели самой хотелось:
    — Но вы ведь занимаетесь в жизни чем-то серьезным, помимо отдыха на море? Работаете, делаете бизнес, может быть, учитесь…
    — О-о-о! — насмешливо и загадочно тянул в ответ француз, поедая Светлану глазами и не давая определенного ответа на ее вопрос. — Такой хорошенькой девушке, как вы,не стоит забивать себе голову вопросами бизнеса или учебы!
    Все это было немножко смешно и слишком патетично, и все же стройный, загорелый, с выгоревшими волосами (что свидетельствовало о том, что он все-таки вылезает иногда из моря на пляж) молодой француз произвел на Светлану неизгладимое впечатление. Ей захотелось жить так же легко и беспечно, как он, так же развлекаться, гулять, считая это нормальным и серьезным занятием. Из года в год стабильно приезжать в одно и то же место, отдаваться веселью днями и ночами напролет. И чтобы никто тебя не осуждал — ни комсомол, ни школа, ни институт, ни разные скучные и правильные взрослые. Вот хочет человек жить весело — и живет, и если он никому не причиняет при этом вреда, то никто и не вправе запретить ему такое времяпрепровождение. А главное, изумлялась Света (и это ей нравилось все больше), он вовсе не собирается чувствовать себя виноватым за такой образ жизни — ни перед кем, в том числе и перед самим собой. У девушки появилась уверенность, что и она тоже имеет право устроить личную жизнь по своему разумению. Имеет право сама распоряжаться своей судьбой. Так она и выдала себе «индульгенцию на право наслаждения жизнью» — кажется, в юридическом смысле это звучит правильно?…
    Однако снова пришла осень, и вновь начались занятия, и на втором курсе опять пришлось вставать спозаранку и мчаться сломя голову в любую погоду на лекцию, где какой-нибудь скучнейший тип — старикашка, как утверждала Света, — уныло бубнил что-то про какое-то там право…
    И она не выдержала. Решение давно и исподволь сформировалось в ее душе, оставалось только признаться в нем самой себе и принять его как жизненное кредо. Такая жизньне для нее. Скука и обыденность, как юридическая профессия, — тоже. Она молода, хороша собой, и хотя модельный бизнес, куда берут красавиц, ей не светит (ростом все-таки не вышла — всего сто шестьдесят три сантиметра), но обаяния ей не занимать, и, значит, найдется и для нее в жизни настоящее занятие. Такую-то красоту, такой стиль, такую походку зарыть и закопать в пыльных библиотеках, в аудиториях со скучными, недалекими и бедными сокурсниками?! Да никогда! Правда, не зная еще, чем заняться дальше, она продолжала по инерции посещать лекции в университете, но все это уже было временное, лишнее и случайное в жизни.
    Света Журавина вышла на тропу своей войны, хотя и не сообразила еще, как эта ее война называется.
    Глава 7
    Школьная компания между тем распадалась. В первую же институтскую весну на наших друзей свалилась неожиданная напасть — объявили призыв в армию для студентов дневного отделения. Приказ вышел неожиданно, никто не успел толком отреагировать на него, практически вся мужская половина советских вузов попала под этот топор. И кроме немногих счастливчиков, чьи родители обладали «сверхпроходимостью» в нужных инстанциях, остальные были «забриты» в рекордные сроки.
    Таким образом, уже осенью Антон Житкевич был вынужден надеть кирзовые сапоги. Родители не смогли, да, в общем-то, и не собирались обеспечивать его «отмазкой» от армии, в отличие от Сергея Пономарева, дипломатическое семейство которого, обладая нужными связями, вовремя подсуетилось и решило эту насущную проблему. Антон же предпочел разделить участь большинства. Понятно, что у него начались совсем другие приготовления и заботы, и на встречи с друзьями времени практически не оставалось. Однако и Серега, как казалось Свете, стал каким-то чужим и отдалился от них, все более увлекаясь своей китаистикой и всякими восточными делами. Лето он провел у родителей в Пекине и там уже подрабатывал на мелкой должности в посольстве, что дало ему возможность почувствовать себя взрослым и даже получить какие-то деньги, которые в Москве выглядели настоящим состоянием.
    После долгого многомесячного перерыва троица встретилась уже только на проводах Антона в армию. В доме, как и всегда у Житкевичей, было тепло и уютно, накрыт красивый стол, всюду расставлены осенние цветы — астры, георгины, хризантемы… Но хозяева были грустны, а Анна Алексеевна еле сдерживала слезы. Только сам виновник торжества не терял присутствия духа. Он не считал крутой поворот в своей жизни чем-то катастрофическим. Ну отвлечется года на два от любимого занятия, раз уж родное государство так сурово к бедным студентам, узнает, почем фунт лиха… Потом все равно возвратится и доучится. Антон твердо знал, что ничто и никогда не сможет помешать ему стать специалистом по медицинской электронике.
    Народу на проводах собралось немного. Кроме родственников и близких друзей пришел профессор Лаптев с маленькой девочкой Настенькой, своей внучкой, застенчивой, худенькой девчушкой, воображение которой поразила рыжая персидская кошка Капа — любимица семейства Житкевичей, — за кем девочка следила весь вечер.
    — Вот вам, пожалуйста, — шутил Лаптев, поглаживая бороду и стараясь хоть немного отвлечь Житкевичей от тяжелых мыслей, — законы современного шоу-бизнеса во всей их непревзойденной красе. Согласитесь, что ваша Капа — настоящая звезда и, значит, у нее должны быть свои фанаты. Как, Настюша, ты согласна записаться в Капитолинины фанатки?
    И все охотно потешались над Настей, делая вид, что шутка не вымучена, а, напротив, легка и остроумна, и пытаясь сосредоточиться на милых пустяках дружеского общения.А Николай Васильевич шептал жене на ухо, тщетно стараясь в свою очередь, чтобы гости не заметили, что глаза у нее на мокром месте:
    — Лаптев просто обожает Настасью, ни на минуту с ней не расстается, всюду с собой водит…
    — И правильно, — Анна Алексеевна кивала высокой прической. — Мы-то с тобой теперь не скоро дождемся своей внучки: теперь вот Антошкина армия, потом еще годы учебы, а дальше — карьеру строить… — И глаза ее вновь туманились, а Житкевич-старший недовольно крякал, убеждаясь, что его отвлекающие маневры не возымели действия.
    Гости разошлись рано, потому что Антон уезжал рано утром. Да и праздновать-то особо никто не был расположен — люди зашли попрощаться перед разлукой, и поводов для веселья тоже не было.
    Светлана с Сергеем покинули Житкевичей вместе.
    Шел моросящий осенний дождь, им было грустно: друг уезжал надолго, покидал родной дом. Значит, троица, привычная и славная, должна была распасться, и хотя они виделись в последнее время совсем редко, все же знали, что могут встретиться в любой момент, как только захочется пообщаться друг с другом. А теперь — нет, теперь встреча больше не зависит от их желания…
    Сергею было особенно тошно. В армию ему, конечно, не хотелось. Он был согласен с отцом, что этот шаг замедлит его карьеру, может быть, даже перевернет всю выстроеннуюс такой любовью и тщательностью судьбу, но сам-то он привык быть как все, даже лучше всех. Он бы, может быть, и отправился в армию, раз все кругом идут и такая карта выпала их поколению, он не стал бы выделяться из общих рядов… Но отец очень быстро решил этот вопрос, даже не посоветовавшись с сыном: пошел на прием к начальнику райвоенкомата и добился для сына освобождения. В медицинских документах остался диагноз: плоскостопие, к строевой службе не годен. И Сергею ничего не оставалось, как подчиниться, тем более отец не раз потом сетовал вслух, что стоило это освобождение очень и очень недешево.
    Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что ради карьеры не может, не имеет права терять важные стартовые свои годы, не смеет участвовать в этом идиотизме государственного масштаба. Отец всегда говорил, что главное — высокий старт.
    Китайский язык требует постоянного тренажа, и если бы Сергей не послушался отца, пошел на поводу у своей юношеской гордости и отправился служить, значит, прощай, китаистика! Все его упорные труды пойдут прахом, а он ведь так вкалывал и так упорно заучивал очередные двадцать иероглифов в день! Поймал ритм, научился более или менее интонировать фразу и все же чувствовал, что язык только-только начал поддаваться ему… И от всего этого враз отказаться?! Антону хорошо, уж он-то свои любимые кости чуть не с детского сада выучил и никогда теперь не забудет. А у Сергея другая профессия, и длительный перерыв в ней равнозначен полному отказу от нее.
    Стоп, а кстати, почему молчит Светка? Он только сейчас сообразил, что они долго идут рядом молча, никак не реагируя на присутствие друг друга и полностью отдавшись каждый своим мыслям. Теперь, поглядывая на подругу, Сергей в который уже раз почувствовал сожаление по поводу всей своей армейской «несознанки». Так хотелось выглядеть перед ней взрослым, самостоятельным, крутым мужиком. Ну хотя бы таким, как Антошка… Какими глазами сегодня весь вечер смотрела на него Светлана!
    Девушка шла с ним рядом — такая спокойная, красивая — и так гордо несла свой чуть вздернутый носик, покачивая в такт острым каблучкам светловолосой головкой, а выглядела настолько соблазнительной, что он вдруг словно увидел ее впервые. А она ведь прехорошенькая, неожиданно для себя решил Сергей и задумался: интересно, она-то что думает по поводу моего освобождения от армии?
    — Светочка, у меня блестящая идея! — бархатным голосом, который так нравился его однокурсницам, предложил Сергей. — Пойдем ко мне, музыку послушаем. Вы ж с Антоном давно у меня не были, и я не успел вам показать, какие диски привез из Китая. А у них такие группы смешные — японский и китайский рок-н-ролл, представляешь? И зеленым чаем угощу, настоящим, с жасмином, я научился его заваривать по всем правилам…
    Светлана по-прежнему молчала, и он поторопился добавить, смутно опасаясь отказа:
    — Родителей нет, и мы никому не помешаем.
    — Когда это было, чтобы ты боялся кому-то помешать? — мурлыкнула Света, широко раскрывая свои глаза с поволокой. — И разве в родителях дело? Просто поздно уже, меня мама ждет.
    Она возражала слабо, потому что сама изумилась тому, насколько захотелось ей вдруг оказаться вместе с Сергеем в каком-нибудь уютном и теплом месте. Уйти от дождя и невеселых размышлений о будущем, окунуться в красивую атмосферу, ощутить мужскую заботу и восточный аромат!.. Именно это ей сейчас и было нужно больше всего. И Сергей, безошибочно верно истолковав ее кокетливо-неуверенный отказ, решительно взял подругу за руку:
    — Вот от меня, из дома, маме и позвонишь. Идем, в самом деле уже поздно.
    Светлана взглянула на него так зазывно и так по-женски, что Сергей сам почти испугался своего успеха. Вообще-то, приглашая девушку к себе, он не преследовал никаких особенных, далеко идущих целей — она была своя в доску, почти родная, да и держали они ее всегда с Антоном не за легкомысленную девицу, а за гордую и неприступную красавицу. А, собственно, почему?
    Они быстро дошли до дома Пономаревых, по пути болтая ни о чем и почти не глядя в глаза друг другу. Почему-то было тоскливо на душе, словно что-то уходило от них, и на смену прежним, простым и ясным отношениям являлось нечто иное — незнакомое и пугающее…
    Сергей подчеркнуто благоговейно взялся за сложную церемонию заварки китайского чая, горячо и тщательно объясняя Светлане разные тонкости этой красивой церемонии, а она смеялась, как-то по-новому вороша его тонкие волосы, и не воспринимала всерьез всю эту, по ее выражению, «ерундистику». Тогда разные восточные штучки, столь популярные в нынешней Москве, еще не вошли в моду, и девушка не только не испытывала никакого почтения к слабой зеленой жидкости, но и вообще отказывалась понимать все эти выкрутасы вокруг таких простых вещей, как заварка чая.
    И Сергей, снисходительно изумляясь про себя, решил: «Что ж, пожалуй, есть в ней что-то примитивное. Но разве это ее портит? Нет, как ни странно, нет…» Для него было очевидно: то, с чем носятся китайцы уже тысячи лет, заслуживает хотя бы уважительного отношения, если не почтения и интереса. Жаль, что Светка не понимает… И все-таки она чертовски, сногсшибательно хороша сегодня.
    Разлив по толстым керамическим пиалам фирменный душистый золотисто-зеленый чай, Сергей попросил:
    — Светик, дай руку.
    Она с недоумением и чуточку заинтригованная протянула ему свою ладонь, а он ласково и властно сжал ее в своих руках.
    — Я должен сказать тебе то, чего еще никогда не говорил. Это важно… — он остановился, глядя, как приоткрылся ее рот и затрепетали длинные нежные ресницы. — Ты мне очень нравишься. Меня давно тянет к тебе. Я… я тебя хочу.
    Он честно собирался сказать вместо последней фразы совсем другую — «я люблю тебя», но отчего-то не смог. Да в этом, как тут же выяснилось, и не было необходимости: Светлана мигом потянулась к нему, раскрыла объятия, и он притянул ее к себе и поцеловал в губы. Сердце его смятенно забилось, горячая волна залила лицо, а девушка отвечала на его поцелуи с такой страстью, будто ждала его всю свою бесконечную девичью жизнь.
    «Вот оно что… — билась в голове у Сергея нелепая и нелогичная мысль. — Вот оно, оказывается, что…» А что именно так удивило его в этом закономерном, в общем-то, исходе их долгой и нежной дружбы, он и сам позже не смог сформулировать.
    С этой минуты жизнь молодых людей зримо переменилась. Их, как говорится, понесло: страсть, которую они даже и не могли бы назвать долго сдерживаемой, — просто потому, что никогда прежде не подозревали о ней, — теперь настойчиво и грубо, не терпя никаких возражений здравого смысла, захватила их тела и души. И скоро они оказались в комнате Сергея, в его спартанской постели с жестким матрасом на низких ножках — ложе было сооружено с учетом всех многовековых китайских рекомендаций. Пономарев обладал уже довольно солидным мужским опытом, и под его умелыми руками Светлана почувствовала себя невероятно красивой и взрослой, ну то есть настоящей женщиной — соблазнительной, обожаемой, желанной.
    Нет в мире таких молодых людей, которые в подобных обстоятельствах не забыли бы обо всем, и Светлана с Сергеем не стали исключением, пополнив бесконечные ряды страстных любовников, готовых поставить всю свою дальнейшую жизнь на карту ради любви.
    Глава 8
    События разворачивались стремительно. Светлана была изумлена таким неожиданным и прекрасным поворотом событий. Она сделала открытие: то, что она искала, оказывается, было близко, давным-давно лежало у нее под ногами! Почему ей раньше не приходило это в голову? Вот же, вот ее судьба — стать женой Сергея Пономарева, будущего дипломата и бизнесмена, единственного наследника известной в дипломатических кругах фамилии. Да уж, с такой поддержкой, как у него, он точно не засидится в младших клерках при МИДе! У него наверняка будет не просто приличная, а даже выдающаяся карьера.
    У девушки дух захватывало от замечательных, неожиданно развернувшихся перед ней жизненных перспектив. Мысленно она уже видела себя хозяйкой красивого и богатого дома, великолепной женой незаурядного мужа, пожинающей лавры светских успехов и мужских комплиментов. Приемы, рауты, танцы — боже мой! Тут-то и пригодится ее красота, хорошее воспитание, знание языков… А главное, уже сейчас ей не нужно будет думать ни о каких дурацких законодательствах, ходить на лекции, устраиваться на работу,участвовать в склоках судей и юристов, получать мизерную зарплату… К тому же Сережка ей всегда нравился гораздо больше всех других парней. Дура, она и не догадывалась, что он тоже ее любит — и еще как! Его страсть в постели доказала это лучше любых слов. Возвращаясь к этим воспоминаниям в своих сладких думах, Светлана немножко краснела. Ну что ж, они ведь совсем уже взрослые люди. Да, он стал ее первым мужчиной, и она нисколько об этом не жалеет!
    Клавдия Афанасьевна быстро поняла — ох, материнское сердце догадливо! — что дочь вступила во взрослую жизнь со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поплакалатихонько, чтобы девочка не видела и не обвинила в консерватизме и отсталости, робко предупредила о контрацептивах, ненавязчиво поинтересовалась, будет ли свадьба.И чтобы не мешать дочери, стала чаще уезжать шить к заказчикам, гостить у подруг, обшивая всех, кто мог ей заплатить. Мать помнила, как ей в молодости все и всегда мешали заниматься любовью, как негде было приткнуться и побыть наедине с любимым даже тогда, когда она уже вышла замуж. Да и ее единственный брак, казалось ей теперь, получился таким безнадежно коротким именно потому, что в квартире, где они жили с родителями, постоянно кто-то крутился и молодым нельзя было вскрикнуть, ойкнуть или скрипнуть пружинами старенького дивана ни днем ни ночью… Пусть хоть у дочки все сложится как надо — по-современному, комфортно и красиво. Позже хоть ей будет что вспомнить о первой любви…
    Антону новоиспеченные любовники решили временно ничего не сообщать. Временно — то есть до тех пор, пока он не вернется из армии. Не в письмах же, в самом деле, писать о кардинальных переменах в их жизни! Светлана, будучи девушкой трезвой, в глубине души все же опасалась, что любить-то ее Сергей любит, а вот жениться может на той, кого укажут ему родители. И потому, не форсируя события, но и не упуская из виду конечную цель их развивающихся отношений, она почти не заводила прямых разговоров о свадьбе, действуя осторожно и исподволь.
    — Давай скажем о нас Антону, только когда поженимся, а? Вот он обрадуется! — например, говорила она Сергею, не ставя лобовых вопросов «когда» и делая вид, что сам посебе этот вопрос уже давно между ними решенный.
    — Разумеется, обрадуется! — подхватывал Сергей, тоже избегая конкретных дат и договоренностей и словно бы пропуская слова о свадьбе мимо ушей. — А как же еще должен отреагировать наш лучший друг?…
    Уж Сергей-то лучше всех знал, что Антон неравнодушен к их подруге, и вряд ли новость об их романе сильно его обрадует. Но что же делать, тут юный дипломат философски пожимал плечами, удача достается сильнейшим! И Света, в свою очередь, тоже прекрасно знала о давней влюбленности Антона, интуиция у нее была на приличном уровне. Да идевчонки ей все уши прожужжали про его безответную любовь. Однако ей сейчас не хотелось об этом даже вспоминать, а кроме того, в душе подымалась какая-то странная гордость и пренебрежение к Антону: зачем молчал, почему не признавался, дурак? Сам упустил свою золотую рыбку, прохлопал удачу красивыми ресницами. А ведь мог бы уже давно застолбить ее! Застолбить! — именно так девушка и выражалась в своих потаенных мыслях, расценивая себя как золотое месторождение или ценный приз в бесконечной жизненной гонке за счастьем.
    С того памятного вечера, «с чайной церемонии», как любила повторять сентиментальная Светлана, они готовы были видеться каждую свободную минуту. Их роман с самого начала начался бурно и со временем только набирал обороты. Они ведь так давно и хорошо знали друг друга — характеры, привычки, нравственные ценности, семейные уклады, — что им не надо было тратить время на познание всех этих житейских обстоятельств, как прочим молодым парам. Теперь они познавали только потаенные закоулки собственных тел, легкомысленно полагая, что уж душу-то друг друга давно изучили вдоль и поперек. И это взаимное открытие телесной привлекательности, это пиршество плотских радостей было настолько увлекательным и трепетным, что молодая пара напрочь забыла обо всем, что не имело прямого отношения к их любви.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:13 am автор Lara!

    Однако будничная жизнь вскоре довольно настойчиво напомнила о себе: к концу второго курса и у Сергея, и у Светы возникли нешуточные проблемы с учебой. У Светланы они были и раньше, правда об отчислении, как теперь, разговоры еще не шли, а вот для Пономарева его положение в институте стало неожиданностью. Вероятно, Сергей невольно связал бы эти проблемы со слишком сильным увлечением девушкой и начал бы понемногу «отодвигаться» от нее, однако Света не дала возлюбленному такой возможности. Именно в этот момент она и начала массированную атаку на потенциального жениха.
    Пора выходить замуж — так она решила и начала действовать. Наконец-то у нее будет дело, которому она сможет искренне посвятить свою жизнь. На законном теперь основании бросит всю эту дурь (иначе свое студенчество она уже и не называла) и начнет создавать мужу условия для учебы и карьеры. Они будут жить вместе. Не надо будет тратить время на свидания. Она мечтала по утрам готовить Сереже вкусный завтрак, провожать его на занятия, потом убирать квартиру, готовить обед, стирать и гладить… Да, это и есть ее призвание!
    На самом деле Светлана понятия не имела обо всех этих женских занятиях, которые домохозяйки со стажем не зря именуют домашней каторгой. Однако считала, что так ей будет проще, веселее и интереснее, чем напрягаться с учебой. А главное — она будет свободна, куда захочет, туда и пойдет, когда захочет, тогда и поедет отдыхать.
    — Но на что мы с тобой будем жить? — пытался урезонить ее Сергей. Он сопротивлялся пока вяло, потому что ее привлекательность в его глазах все еще была необычайно высока. Однако здравый смысл все же призывал его к осторожности. — Я же учусь, а родители вряд ли станут всерьез нам помогать, они не приветствуют ранних браков.
    — Подумаешь, проблема! — с великолепным апломбом, буквально лучась уверенностью, отвечала Светлана. — Летом заработаешь, будем экономить. А я посвящу тебе все свое время, стану любить тебя и заботиться о тебе. Может, освою какую-нибудь подработку. Мама поможет, в конце концов… Выкрутимся! А потом ты начнешь работать, и все вообще образуется.
    И она прижималась к Сергею всем своим гибким, точеным, желанным телом, и он, почти теряя сознание от жара, который исходил от нее, забывал обо всем и ощущал одну только гордость за то, что его любит такая потрясающая женщина. И, обнимая ее, он невольно снова и снова вспоминал о той победе, которую сумел одержать над ничего не подозревающим другом. Антон там, в армии, небось грезит о Светлане, а в это время… а сейчас она с ним, с Сергеем…
    Сергей как в воду смотрел.
    Антон действительно ни на день не забывал о своих друзьях, хотя особого времени для безнадежных любовных страданий и воспоминаний о прошлом у него не было. С самого начала армия представлялась ему ненужным, но неизбежным злом в его мужской жизни, и, собственно, так оно и получилось. Несмотря на то что Антон был наслышан: москвичей в армии не любят, «деды» свирепствуют, служба тяжела, у него не было никаких особых предпочтений, где служить. Ему было все едино — и в каких частях, и в каком климате отбывать эти два года. И поскольку он был поглощен одной-единственной мыслью — как можно быстрее отслужить и возвратиться в мединститут, к своим «железкам», к любимому занятию, — на трудности солдатской службы он старался не обращать внимания.
    Несмотря на полную неспособность Антона изворачиваться и устраиваться в жизни, — а может быть, как раз именно поэтому, — ему повезло. Головастых, грамотных ребят,вчерашних студентов командование ценило и в обиду их старалось не давать. Они могли с успехом выполнять осточертевшую офицерскую бумажную работу, и Житкевич-младший очень скоро оказался среди таких счастливчиков. Мало того что он с самого начала попал в элитную часть, в воздушно-десантные войска, он к тому же и в строю недолго задержался.
    Уже на первой неделе, во время прыжков с парашютом, он растянул ногу. Его положили в госпиталь, а через месяц откомандировали в Подмосковье, в особый отдел дивизии, где он постоянно должен был находиться при его начальнике. Это оказалась канцелярская работа в чистом виде, и назначение сюда, разумеется, рассматривалось Антоном как временное, на период до полного выздоровления.
    Однако, парень от природы аккуратный, он навел такую жесткую дисциплину в делах, так четко и безукоризненно соблюдал график заполнения текущих документов, что в отделе, где вращались всякие демобилизационные бумаги и где до того царила полная анархия, установился небывалый доселе порядок. И временное место службы сделалось для него постоянным — до конца армейского срока.
    Начальство оценило старания Житкевича, а сослуживцы — его высокую значимость как писаря. «Салагу», сумевшего выжить и стать незаменимым на такой должности, зауважали даже «старики». Канцелярское кресло оказалось ключом к нехитрому армейскому счастью.
    Несмотря на весь свой «кабинетный склад характера» — так думали о нем и в школе, и дома, — Антон быстро сообразил, что вероятность контроля над ним ничтожно мала. Допустим, он позволяет себе совершить малюсенькую ошибочку в заполнении бумаг, и ефрейтор идет домой сержантом, — а это немалый престиж на гражданке. И работу легче найти, и зарплата иной раз покруче. А нужно-то всего немножко ошибиться в документах… Особого греха Антон в этом не видел, ведь он не вредил людям, а, напротив, помогал им, и потому допускаемый им время от времени обман казался ему вполне невинным, и угрызения совести после этого ничуть не мучили.
    Каждая «ошибочка», которую допускал Антон в документах демобилизующихся солдат, приносила ему все больше и больше популярности и уважения со стороны «дедов». Тем более что, доказав свою аккуратность и грамотность, он заполнял документы в части самолично. Ясное дело, ни с какой дедовщиной он и близко не сталкивался, разве что ислышал о ней от других ребят, призывавшихся вместе с ним, и старался, как умел, помочь им. А поскольку Антон всегда обладал сердечностью и умением посочувствовать, немалый авторитет он сумел завоевать и среди молодых призывников.
    Только потом, на гражданке, когда стал понемногу забывать про потерянные два года, он понял, как ему подфартило в жизни. Ужасы неуставных армейских отношений, от которых стонала в те годы страна, обошли его стороной. Встречая на газетных полосах очередной дикий материал о том, что творится в армии, он понимал, что для него-то армейские годы оказались скорее детским садом, нежели военным учреждением: все по расписанию, думать ни о чем не надо, накормят, напоят, спать по расписанию уложат, да еще и непыльную работу дадут… Словом, красота.
    Более того, ему удалось избежать и жизни в казарме. Он и жил в отдельном помещении — так уж повелось в части. Никому, кроме начальства, не было к нему свободного доступа без разрешения. А так как Антон научился в ускоренном темпе справляться с канцелярскими делами, он умел выкраивать время и для своих занятий. Разработал комплекс упражнений для поддержания формы, учил латынь и анатомию, читал английские статьи по биохимии и по компьютерам, которые присылал или привозил ему отец, и вообще справедливо считал, что его жизнь в армии устроилась вполне сносно.
    «Живу я здесь, уважаемая Катерина Матвевна, с пользой и удовольствием, — так, в духе любимого всеми «Белого солнца пустыни», начинал он иногда свои письма друзьям. — Работа моя нетяжела, и долг свой мужской перед Родиной я исполняю честно и с радостью…»
    И, отправив одно послание, принимался терпеливо и искренне ожидать от ребят ответа.
    А друзья все реже отвечали на его письма. Писала Светлана — о мало что значащих в жизни делах, об учебе, об успехах Пономарева, об общих знакомых… О самом же главном— их любви с Сергеем и будущей свадьбе — ни слова. Девушка искренне испытывала к Антону дружескую привязанность, относилась к нему тепло, хотя и чуть свысока, но дорожила его преданностью и не хотела сообщать ему о таком важном для нее событии по почте. Вот вернется Антошка, и они вместе с Сережей, глаза в глаза, обо всем ему расскажут.
    Когда до дембеля осталось совсем немного, Светлана вновь, и уже настойчивее, чем когда бы то ни было, пошла на абордаж. Кое-как спихнув летнюю сессию третьего курса, она решила: теперь уже и в самом деле хватит. Она смертельно устала скрываться от Сережиных родителей, ей надоело делать вид, что ничего важного в ее жизни не происходит, и опостылевшая учеба надоела до чертиков. Да и Клавдия Афанасьевна становилась все беспокойнее: она просила ребят наконец определиться с планами и намерениями, как этого хотят все заботливые девичьи матери.
    Сергей, который до сих пор все еще колебался, вынужден был уступить настойчивым просьбам подруги. Он твердо знал, что родители будут против его раннего брака, хотя сама по себе кандидатура Светланы в качестве его невесты не вызывала у него никаких сомнений. Ему казалось, что такая девушка просто не может родителям не понравиться, а тем более если учесть, что они знают ее уже много лет. Это ведь не какая-нибудь прохиндейка, охотница за московской пропиской, не какая-нибудь там неизвестная «шкатулка с секретом». И, успокаивая себя подобными соображениями, он наконец собрался с духом, чтобы сразу после экзаменов завести серьезный разговор с родителями…
    ЧАСТЬ2

    Глава 1
    С нелегким сердцем я прерываю свои воспоминания о троих друзьях, которых оставил отчасти даже и в переломный момент судеб каждого из них. Недаром ведь говорят: вот перед тобой дороги, на какую из них ступишь, по той и пойдешь дальше — не только в буквальном смысле, но и в моральном, духовном — и так до конца дней твоих. Поэтому постарайся не ошибиться…
    А еще я делаю такое отступление по той причине, что меня очень волнует судьба того неизвестного молодого человека, который был привезен в пекинскую клинику обожженным до неузнаваемости, так и не опознан никем из близких или родственников пассажиров, погибших в авиакатастрофе «Боинга».
    То есть я хочу вернуться к тому моменту, с которого начал это свое повествование — к барокамере с умирающим мужчиной, имя которого мог бы назвать только один, близкий ему человек, но… промолчал…
    А пострадавший в авиакатастрофе выжил-таки и пролежал в ожоговом отделении пекинской травматологической больницы долгие восемь месяцев — никем не опознанный.
    Никто не навещал его, никто не уговаривал врачей сделать все возможное для спасения, никто не заливался слезами над его изголовьем…
    И когда закончилось наконец паломничество в больницу потрясенных горем людей, ищущих своих близких среди выживших пассажиров, стало ясно — этот молодой человек так и останется для китайских властей инкогнито.
    По типу кожи и составу крови удалось лишь определить, что этот человек, вернее всего, принадлежит к этнической группе белых европейцев. Но пациент не значился ни в одной картотеке: ни дипломатические структуры, ни Интерпол — по отпечаткам пальцев — и никто другой помочь так и не смогли. Китайские власти проверили все, что сумели, отправили запросы в различные международные организации, в Красный Крест — все было напрасно. Персонал больницы относился к пациенту с большим уважением: помимо того, что свои страдания он переносил с потрясающим мужеством (и уже одно это заставляло преклоняться перед ним), этот человек вдобавок был средоточием какой-то загадки, тайны. Восточная мудрость заставляла их видеть особое предначертание в том, что человек, уцелевший после падения с неба, оказался совершенно одиноким и никому не нужным на нашей земле. И она приняла его, но не признала, и это очень трогало и волновало души суеверных китайцев.
    Организм молодого мужчины боролся за жизнь. Заживление ожогов шло медленно, было сделано несколько тяжелых операций по пересадке кожи, и, к счастью, больному они оказались по силам. Но дальнейшая участь его оставалась неопределенной. Требовались дорогие лекарства, новые дорогостоящие операции, длительное реабилитационное лечение. Между тем он превысил уже все возможные сроки пребывания в государственной больнице; его судьба теперь ждала неотложного решения.
    Именно в это время к работе с пациентом подключился один из самых известных в Китае специалистов по пластической хирургии, профессор, доктор наук, которого ученики и коллеги называли просто, но с почтением доктором Сяо. Его привлекли к этому молодому человеку не столько профессиональный интерес или желание побороться с безжалостной судьбой, сколько жажда утоления большого личного горя. По совпадению, которое у китайцев с древнейших времен считается указующим перстом судьбы, в том же самолете, что и Антон Житкевич, летел единственный сын доктора Сяо, возвращавшийся после длительной европейской стажировки. Он, безусловно, пошел бы и дальше по стопам отца, продолжил бы их медицинскую династию, принес славу семье… Но теперь все было кончено: выжить юноше не удалось. И огромное отцовское горе доктор Сяо, как многие мужчины в его положении, заглушал работой; он сразу проникся участием к судьбе неизвестного молодого человека, который вполне бы мог быть ровесником его сына.
    Когда он впервые увидел пострадавшего в катастрофе, тот уже вышел из коматозного состояния. Он был в сознании, но без памяти: то есть практически потерял не только собственное лицо, но также и национальность, и возраст, и свое имя… Потерял самого себя и не помнил ничего из того, что было с ним до того, как он оказался здесь, на больничной койке…
    Много позже, пытаясь оживить в памяти те первые дни после пробуждения, пациент по крупицам, по гранам восстанавливал свои новые ощущения: вторгавшиеся в сознание неведомые звуки, режущий глаза свет, наслаждение от самостоятельного глотка воды… Вот скользнул по подушке луч солнца — и он улыбнулся, точно ребенок. Вот склонилось над ним милое лицо его постоянной сестрички-сиделки, он не знал, кто это и зачем, но его словно окутала непонятная приятная волна. Вот он услышал звуки непонятной льющейся речи и попытался понять хоть что-нибудь в ее интонациях. Это была Жизнь — та жизнь, которую он почти потерял, и осознание ее значило для него очень многое…
    Однако эйфория возвращения в мир длилась недолго. Очень скоро лечащим врачам стало ясно, что пациент не помнит названий вещей, не понимает простейших знаков, не реагирует ни на один человеческий язык. Страшно отчего-то становилось и ему самому. Ощущение огромной пустоты мучило его днями и не давало заснуть по ночам.
    Доктор Сяо говорил с ним по-китайски, по-английски, по-немецки и, наконец, по-французски, но мужчина, казалось, не понимал слов человеческой речи. На полную амнезию это было непохоже, хотя и давало основания заподозрить ее. Но у парня были живые голубые глаза, в них светились ум и осмысленное понимание происходящего. И доктор, который видел на своем веку много людей, перенесших катастрофы, понял, что это не просто трудный медицинский, но и трудный жизненный случай.
    К слову, говорить с пациентом по-русски у доктора Сяо не было нужды. Во-первых, он не знал этого языка, а во-вторых, ему уже сказали, что сюда приезжали родственники немногих российских пассажиров, но этого человека никто из них не опознал.
    И тогда доктор Сяо, сдержанный, малосентиментальный человек, никогда не принимавший до того спонтанных решений, оформил на неизвестного молодого человека документы как на собственного сына. Это было весьма непросто, учитывая немалый срок, прошедший после катастрофы, разнообразные бумажно-чиновничьи заслоны. Но у знаменитого хирурга везде были друзья, в том числе и в государственных и официальных структурах. На любое препятствие, встречавшееся ему на нелегком бюрократическом пути, доктор отвечал лишь молчанием, еще крепче и жестче сжимая узкие губы. Он так решил. Он сумеет, он сделает это. Жестокая судьба лишила его родного сына, и теперь он отплатит этой судьбе, обманет ее, украв у нее этого человека и вернув в свой дом молодого и крепкого парня. Конечно, пока он слаб и немощен, но доктор Сяо вернет ему крепость и силу, поможет восстановитьздоровье и память. Он так решил, и именно так и будет.
    У доктора Сяо, человека в стране известного, богатого — насколько это вообще возможно для Китая — и весьма востребованного пациентами, в предместье Пекина была собственная клиника. У нее имелось несколько направлений — пластическая хирургия, операции по омоложению лица и коррекции фигуры, а также исследовательский научный центр, в котором велись разработки передовых косметологических технологий. Это были технологии, связанные с пересадкой волос, кожи, ногтей, с пластикой определенных частей тела и некоторые другие новшества, не принятые пока в мировой медицинской практике. Соединяя западные возможности с приемами китайской народной медицины, доктор Сяо лечил также и богатых иностранцев, свято веривших в восточные духовные традиции, и методики его пользовались широкой известностью в Европе, в Америке и всоседней Японии.
    Действительно, хирургия, наркоз, реабилитационные процессы — все было поставлено в клинике практически на мировом уровне. Но при этом любая процедура, любой комплекс лечения имели свой особый колорит, свойственный древним китайским практикам. Все это, а также разумные, с точки зрения иностранцев, цены и полная конфиденциальность лечения безусловно привлекали пациентов. Растущей популярности клиники способствовало и то, что после трагической гибели сына доктор Сяо полностью погрузился в работу: сделал огромное количество операций, завершил подготовку помощников и теперь, максимально загружая себя и днем и ночью, был готов отвечать за любую методику своей собственной репутацией и репутацией лечебного центра.
    Судьба потерявшего память молодого человека потрясла его воображение. Выжить в такой катастрофе и оказаться брошенным и неопознанным близкими — за этим стояла какая-то драма, глубоко затронувшая сердце старого врача. Оформив документы, он перевез больного в свою тихую, светлую клинику, приставил к нему психолога и логопеда,учивших его говорить заново, и лично контролировал весь процесс лечения. Доктор Сяо видел, что юноша не китаец, но других логопедов и психологов у него под рукой не было. Да и какому языку, скажите на милость, он должен был учить этого человека, если тот сам не мог вспомнить, какая страна была для него родной и на каком языке он когда-то произнес свои первые слова?… И доктор решил, что молодому мужчине лучше иметь китайскую судьбу, чем вообще никакой. «Когда он выздоровеет, тогда и разберемся», — мудро решил врач и велел называть молодого человека коротким и несложным для китайского уха именем Ло.
    У парня явно оказались способности к языкам, и специалистам по восстановлению речи было нетрудно работать с ним. Гораздо сложнее пришлось самому доктору Сяо, который после периода первоначального заживления ран и ожогов начал проводить операции по восстановлению лица. Он поочередно делал пластические пересадки тканей в области губ, носа, лба, ушных раковин (последнее оказалось особенно трудным)… Конечным этапом оказалась работа с волосами. У парня от природы были светлые, мягкие волосы, которые сохранились на задней части головы, и пересадка их заняла еще полгода.
    Врача поражало, как отчаянно и отважно его пациент борется за жизнь, как быстро он восстанавливается после каждой мучительной операции, как в буквальном смысле слова меняет кожу: он вынужден был делать это, потому что судьба не оставила ему другого шанса, и принимал свое новое положение с мужеством и достоинством. Доктор Сяо не мог не понимать, что вылепил человека заново: черты лица совсем другие, и только глаза оставались прежними — лучистыми и голубыми. В них светились ум и энергия, упорство и надежда молодого, жаждущего жить человека.
    Занятия логопедов с пациентом начинались после каждого этапа операций будто заново, как только больной мог говорить и слушать. Он легко запоминал новые слова, учился читать и вскоре мог ориентироваться в невообразимо сложной системе китайских иероглифов. А еще Ло умел петь: у него оказался хороший музыкальный слух, и ему легко давались не только простые детские песенки, но и более сложные мелодии. Уже через несколько недель после окончания операций он смог выражать по-китайски простейшие желания и несложные человеческие эмоции. Правда, говорил еще очень медленно, зато верно повторял интонации и правильно строил фразы — музыкальный слух помогал ему.
    Еще немного — и он оказался в состоянии знакомиться с телевизионными новостями и газетными материалами. У него формировалось новое представление о реальной действительности, но кто он такой — и для него, и для окружающих по-прежнему оставалось загадкой. Доктор Сяо не стал навязывать ему биографию своего сына; документы документами, а юноша должен был знать правду: его прошлое покрыто мраком, и только он сам может восстановить те нити, которые связывали его с другой страной и другими людьми. Врач надеялся, что когда-нибудь к парню вернется настоящая память, и тогда он не сможет упрекнуть старика в том, что тот навязал ему чужую судьбу.
    Глава 2
    — Вы совсем позабыли о всех нас ради этого человека, — в голосе дочери звучало почтительное обращение на «вы», как и положено в любой китайской семье, однако в немявственно слышался и мягкий, почти невозможный для китаянки, укор по отношению к старшему. Девушка сознавала это и потому продолжила фразу еще мягче, ластясь к отцу, как маленькая белочка: — Мы почти не видимся дома. Вы все время проводите в клинике…
    Доктор Сяо нахмурился: несмотря на ласковость тона, такое вмешательство в дела отца было совершенно немыслимым для покорной дочери. И все же он не рассердился: его младшая девочка, двадцатипятилетняя Цзяоцин, так горевала по старшему брату! Они были очень дружны, и брат всегда вставал на ее сторону в редких семейных несогласиях, всегда защищал ее от любых неприятностей и понимал как никто другой в семье. Естественно, что теперь она ревнует к Ло и не может понять, почему отец так много внимания уделяет этому европейцу со странной и горькой судьбой.
    Мать Цзяоцин, дома девушку по европейской традиции звали Диной, а взгляды в семье вообще не отличались особой китайской ортодоксальностью, как могло бы показатьсяс первого взгляда, была уйгуркой. А потому Дина, как и ее погибший брат, имела отчасти европейскую внешность, училась в Лондоне, много путешествовала и, как все дети современных богатых китайских родителей, довольно хорошо знала Европу и Америку. Она получила медицинский диплом в Англии и собиралась теперь отправиться на стажировку в Америку, чтобы позже посвятить свою жизнь тому же делу, которое стало главным для ее отца. Однако горе, постигшее семью, заставило ее остаться с родителями и отложить дальнейшее обучение за рубежом.
    Дина с самого начала с недоверием отнеслась к затее отца. Выходить одинокого и больного парня — да, это входит в его профессиональные обязанности. Но дать ему занять место брата? Собираться пригласить его в дом? Принимать в его судьбе такое большое участие?… Нет, это было уже чересчур. Это могло оказаться чрезмерной тратой душевных сил, а все чрезмерное, казалось изящной и утонченной девушке, немного отдает дурным вкусом… И, не осмеливаясь открыто порицать отца, она все же чувствовала, как острыми коготками точит ее душу невнятная, но постоянная боль, как просыпается и живет в ней ревность, какой она никогда не испытывала по отношению к любимому старшему брату.
    Однако изменить что-либо было не в Дининых силах: отец, только улыбаясь в ответ на ее аккуратные, завуалированные упреки, с головой ушел в заботы о молодом мужчине неизвестного роду-племени. И тогда на смену ревности и обиде мало-помалу пришло любопытство. Девушке захотелось увидеть, узнать, на кого же именно обрушивает ее отец свою осиротевшую, нерастраченную любовь.
    Дина впервые пришла в клинику, когда молодой человек уже потихоньку начал говорить. Она принесла ему несколько белых хризантем и, несмело остановившись у входа в палату, замерла, пораженная его странным, красивым, но очень печальным лицом. Это не было его настоящее лицо, и девушка об этом знала, но все-таки не смогла совладать со своим удивлением и грустью: этот парень… в буквальном смысле возрожденный из огня и пепла… это он заменил в сердце отца ее брата?…
    Прямо за спиной Дины, в широком и светлом больничном коридоре, находилось окно, и косые лучи тихого солнца теперь падали на нее сзади, подсвечивая ее лицо и фигуру неземным, розовым, почти сверхъестественным светом. Такой и запомнил ее этот молодой человек навсегда — какой тогда увидел: тонкий очерк миловидного восточного лица, упрямый наклон лебединой шеи, и предзакатный свет, льющийся на нее сзади, и пышные хризантемы в ее руках…
    — Цве-ты, — тихо, но очень отчетливо произнес Ло неизвестное Дине слово и, как ребенок, потянулся к пушистым белым шарам, возникшим перед его глазами.
    И, как ребенку, так же отчетливо и ласково ответила ему китаянка Цзяоцин, изумленная тем чувством, которое пробудили в ней его беззащитность, его простота и печаль:
    — Это хризантемы, Ло. Здесь, в Китае, мы называем их Лапы Белого Дракона.
    Он понял и медленно кивнул. А девушка так и осталась стоять у двери, не в силах тронуться с места и вымолвить больше ни слова. Потом она положила хризантемы на легкий столик у его изголовья и молча ушла.
    После этого Дина стала приходить в клинику — сначала изредка, потом все чаще и чаще. Отец улыбался, встречая ее в коридорах — она никогда не заходила к нему в кабинет во время своих визитов, — и тоже молчал, не желая спрашивать ее ни о чем. Когда же молодой человек научился поддерживать беседу и смог говорить уже по-настоящему, она принялась учить его читать дальше, объясняла, как он сюда попал, где теперь живет и что за страна Китай.
    — Мы живем в самой большой стране мира, — рассказывала она ему, как малому ребенку, напоминая сама себе учительницу в начальной школе. — Китайцев на свете очень много — один миллиард триста миллионов человек. И на всех не хватает ни земли, ни зерна, ни работы, ни одежды… Нас было бы еще больше, но мы ввели правило — в одной семье один ребенок. Мои родители богатые люди, и они смогли заплатить за меня большой штраф, когда я родилась.
    — Штраф? — Ло смотрел на нее недоуменными глазами, и девушка, вздохнув, объясняла непонятное ему слово. А потом беседа продолжалась.
    Она рассказывала ему элементарные вещи: о том, как устроена ее страна и какие народы в ней живут, как устроен мир, какие еще есть страны и люди на земле. Молодой мужчина впитывал информацию, словно губка прозрачную и чистую воду; он учился с огромным желанием и старательно запоминал новые сведения.
    — У него определенно есть навыки умственного труда, — прозвучал однажды во время такой беседы у Дины за спиной задумчивый голос. И она, обернувшись и мгновенно запунцовев от неожиданности, обнаружила своего отца, который неслышно и, видимо, давно уже зашел в палату. — Попробуй поговорить с ним о разных профессиях. Вдруг тебе удастся пробудить в нем какие-нибудь воспоминания?…
    Дина подчинилась воле отца, но, сколько бы ни говорила она с Ло об инженерах, строителях и педагогах, все было тщетно — ни одна из названных профессий не пробудила взадумчивых голубых глазах молодого человека никакого заметного душевного отклика.
    Чем больше проводила с ним времени Дина, тем больше привлекал ее этот незнакомец. Однажды утром она забежала в клинику раньше обычного. В комнате Ло она застала группу врачей — проходил консилиум. Девушка тихо вошла и, оставшись незамеченной, решила послушать, о чем говорят специалисты. Больной стоял лицом к окну, раздетый по пояс. Его спину прощупывали ловкие руки специалиста по тибетской медицине. Тот объяснял остальным значение проводимых им линий и по определенным точкам диагностировал состояние здоровья всего организма. Дина с легким чувством неловкости взглянула на широкую обнаженную спину и… вздрогнула. Над левой верхней лопаткой Ло ей улыбалась лукавая морда кота. Давнее, почти умершее воспоминание мгновенно ударило девушке в сердце, и, боясь закричать от неожиданности, прикрыв рот рукой, она пулей выскочила из палаты.
    У Цзяоцин имелись все основания для того, чтобы столь эмоционально, почти болезненно, отреагировать на эту татуировку. Давным-давно, когда она была совсем маленькой девочкой, один даосский монах, чудом не погибший во времена культурной революции, гостил в хлебосольном доме ее отца. Он и предсказал тогда, что девчушку, любимицу доктора Сяо, так смешно и забавно поглядывавшую на гостя из-под широкого рукава национальной одежды, ждет жених с котом на плече. Ее родные потом долго смеялись и вышучивали малышку, представляя ей в лицах, как к ней явится свататься высоченный парень, несущий у себя на закорках сердито шипящего кота. Кот, говорили они, непременно будет черно-белый и больно оцарапает ее, как только жених приблизится…
    Дина, как современная девушка, много ездившая по свету и прочитавшая немало умных книг, давно уже забыла о предсказании. Иногда ей казалось, что все это была глупая шутка старого, почти выжившего из ума — или, по крайней мере, с большими странностями — монаха. Но время шло, ей исполнилось уже двадцать пять лет, и хотя родители считали, что ей пора уже обрести пару и подарить им внуков, женихов как-то все не находилось. Разумеется, ее отец занимал достаточно высокое положение, да и сама Дина была довольно хороша, чтобы не испытывать недостатка в поклонниках. Но ни один из них не сумел затронуть сердечка Цзяоцин, как нарекли ее при рождении. Увлеченная учебой, она и не думала искать себе суженого, а в последнее время уже стала побаиваться, что, того и гляди, ей придется выйти замуж за человека, которого, по китайскому обычаю, выберут для нее родители.
    Кот на плече… Обычная, хотя и мастерски выполненная татуировка. Как же она раньше не видела этого знака? Ах да, конечно, она ведь до сих пор никогда и не видела Ло с обнаженной спиной!.. Но отец-то наверняка знал об этой татуировке — не мог не знать, он ведь лечил юношу, пересаживал ему кожу, много раз осматривал его! И о предсказании старого монаха он, разумеется, тоже забыть не мог. Так, может быть, именно поэтому он и возится с незнакомцем? Может быть, видит в нем не только земное повторение погибшего сына, нечаянный подарок судьбы осиротевшему дому, но и возможного будущего зятя? Отец просто хочет помочь ей?… Но вправе ли она, Цзяоцин, брать на себя какие-либо обязательства? Ей необходимо прежде всего разобраться в себе, понять, что она чувствует и нужен ли ей этот человек, упавший к ней прямо с небес обгорелым калекой и оказавшийся воплощением давнего предсказания?…
    Дина решила никому ничего не говорить о своем открытии. Ведь все в ее доме помнили про шутку старого монаха. А вот о татуировке нового пациента, к счастью, знал пока лишь ее отец. И Дина ничего не говорила ему, не желая открывать свое сердце, так долго молчавшее и сейчас смятенно бившееся в груди…
    Лечение явно шло на пользу этому странному Ло. Он поправился уже настолько, что мог самостоятельно выходить за ворота клиники. У него было новое имя, новое лицо, новое гражданство. Но кто он, откуда родом и как попал в Китай, к этим добрым людям, он так и не знал. Доктор Сяо был великолепным мастером своего дела, и молодой человек мог без страха смотреть на себя в зеркало. Его лицо стало нежным, как у девушки: молодая кожа обтягивала лоб и широкие скулы, небольшой прямой нос выглядел вполне гармонично, а темные брови над голубыми глазами делали взгляд выразительным. Пухлые розовые губы — такого цвета, какого не бывает обычно у взрослых мужчин, — придавалимужчине вид совсем юноши, почти подростка.
    Первые прогулки за воротами клиники Ло начал предпринимать, разумеется, в сопровождении Дины. Она показывала ему близлежащие улицы, рассказывала о людях, домах и машинах. Он забыл, что такое велосипед, и был теперь уверен, что не смог бы проехать и метра на такой вертлявой штуковине. А настоящий китаец, думал он, катается на велосипеде с ранних лет до преклонного возраста. Так кто же я?…
    Эта навязчивая, болезненная мысль преследовала его всюду, всегда, — во сне и наяву. Ло хотел теперь научиться всему сразу: и езде на велосипеде, и пользованию городским транспортом, и умению водить машину. Но, говоря Дине об этом, он непрестанно задумывался: а раньше-то я умел это делать?… Дина и ее отец советовали ему не торопиться, щадить себя. «Твоя кожа должна крепко прирасти, не торопись. Если ты ее порвешь, пришить заново будет трудно», — говорил доктор Сяо, глядя на него с ласковой улыбкой. И Ло кивал, неотступно размышляя при этом: а моя старая кожа — какой она была? Такой же светлой — или?…
    Никакая психика не сумела бы выдержать постоянного прессинга подобных мыслей, сомнений, раздвоения личности и неуверенности в себе. Мало-помалу Ло стало казаться,что он всегда жил в этой стране, в этой клинике, общался с этими добрыми и ставшими дорогими его сердцу людьми. Память так и не вернулась к нему, но пустота в его душемедленно и верно заполнялась новыми мыслями, чувствами, образами и воспоминаниями. С тех пор как он вышел из комы, у него появились новая собственная память и новыепонятия. Доктор Сяо точно вылепил его из глины и иногда, почти ощущая себя Господом Богом, думал: это я создал эту новую жизнь. Я снова стал отцом, хотя всего лишь и названым. Я возродил это тело с нуля — из пары лоскутков кожи, из пряди волос… Я хотел этого, и у меня получилось…
    А Ло теперь уже не только говорил по-китайски, он думал на этом языке. И стал почти забывать, что упал в Поднебесную — как называют Китай его жители — прямо с неба…
    Глава 3
    Но продолжим наш рассказ…
    Итак, срок пребывая Пономарева-старшего послом в Китае закончился, и они всей семьей постоянно теперь жили в Москве, наслаждаясь коротким отдыхом и ожидая нового назначения, которое наверняка будет не хуже прежнего.
    Сергей все собирался сообщить родителям важную новость о себе, но для этого необходимо было, чтобы отец оказался дома, чтобы ни он, ни мать никуда не спешили и оба пребывали в хорошем расположении духа. Пономарев-младший долго выбирал подходящий момент, и наконец он настал.
    Они сидели за ужином в большой и уютной столовой на даче и обсуждали, куда отправиться отдыхать в очередной отпуск. Весна оказалась ранней, с начала мая в Москве стояла небывалая жара, и семья перебралась на дачу раньше обычного. Пономаревы всегда вели размеренный, правильный образ жизни. И прежде всего они тщательно следили за своим здоровьем. Много лет подряд, строго дважды в год, родители бывали в санатории, уезжая туда по весенней и осенней распутице, когда в Москве особенно слякотная погода. Лето же обязательно проводили на подмосковной даче. Отец Сергея вырос в деревне, любил и умел копаться в саду, гулять по лесу, собирать грибы. Мать же была женщиной сугубо городской, но за долгие годы брака привыкла к такому укладу жизни. Она азартно участвовала в сборе грибов, потом солила и мариновала добычу, разрабатывала различные способы хранения — варку, заморозку, сушку, придумывала новые рецепты приготовления различных яств. Зимой все это выставлялось на стол и во время домашних приемов с похвалами поедалось гостями под водочку. Дачная жизнь была неотъемлемой частью их любовно обустроенного, достигнутого немалыми трудами жизненногоуклада. И настроение здесь у родителей тоже было стабильно приятным…
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:14 am автор Lara!

    Сергею казалось, что нет лучшего места и времени объявить о своей предполагаемой женитьбе, нежели сейчас, в этот теплый дачный вечер. Сладкий запах сирени за окном;мотыльки, отчаянно бьющиеся в матовое стекло низко висящей старинной лампы; пряные сумерки пронзительно-лилового цвета, каких никогда не бывает в Москве, — все это согревало и ласкало душу, настраивало на умиротворяющий лад. А потому Сергей имел все основания надеяться, что его давно вынашиваемая в потаенных закоулках души новость встретит у отца с матерью понимание и приятие. Единственное, что смущало его и заставляло опасаться за успех задуманного, — это то, что родители имели обыкновение расписывать всю жизнь (и свою, и его) на долгие годы вперед. Оба тщательно следили за собой, оба не любили попусту терять время — его надо было тратить только с умом. Жизнь их была продуманной, правильной и скрупулезно распланированной. И надо признаться, что в этих планах ранняя женитьба сына не предусматривалась.
    Несколько раз уже открывая рот, чтобы небрежно и радостно обронить как бы между прочим: «А знаете, у меня для вас новость!» — Сергей останавливался, чего-то остерегаясь, и решал выждать еще несколько минут. То по телевизору мелькала какая-то неприятная информация, задевавшая родителей и приводившая отца в раздражение, то мать выходила за чем-то на кухню, — а ведь в своем непростом деле Сергей полагался в основном именно на нее. Мать чаще бывала на его стороне, умела все разложить по полочкам, обмозговать и успокоить отца, вспыльчивого, как порох, часто находила именно те аргументы, которые свидетельствовали в пользу сына. И дело заканчивалось тем, чтоотец говорил: «Как ты хочешь, милая, так и сделаем…»
    Наконец настала минута, когда атмосфера в доме словно пропиталась тишиной и мирным уютом. Родители казались счастливыми: длинная, трудная зима закончилась, сын, который в последнее время частенько пропадал вечерами, был дома; новости, журчавшие по телевизору, не нарушали спокойного течения легкого и вкусного ужина. Мать улыбалась; отец торжественно открыл бутылку хорошего вина — он понимал толк в винах и собрал неплохую коллекцию. И Сергей решил наконец, что час пробил.
    — Родители! — начал он торжественно. — У меня для вас сообщение. Важное… — и он сделал многозначительную паузу. — Я уже давно встречаюсь с девушкой…
    — Мы это заметили, — с улыбкой, но чуть настороженно ответила мать. — И что из этого следует?
    — Мы хотим пожениться.
    — Это еще зачем? Чего вам не хватает? — откровенно удивилась женщина.
    — Мы хотим жить вместе, всегда быть рядом, всю жизнь, — сын пытался говорить без пафоса, но обычная его ирония куда-то незаметным образом испарилась. Он волновалсябольше, нежели сам предполагал, пока готовился к этому нелегкому разговору.
    — В наше время молодые люди женились, потому как было запрещено до брака иметь сексуальные отношения, — неприятным, сухо-металлическим голосом отчеканила Маргарита Александровна. — А вам теперь это зачем? Насколько я понимаю, вы себе ни в чем не отказываете. И девушкам не запрещено прыгать в койку до свадьбы, что они активно и делают, в том числе наверняка и твоя так называемая невеста…
    Сергей убито молчал. Разговор почему-то складывался совсем не так, как он рассчитывал.
    — Между прочим, а кто вас будет кормить? — Это уже начал свою партию отец, резко и непримиримо, непривычно жестким тоном. — На родителей рассчитываете?
    — Мы сумеем заработать сами, — начал было отбиваться Сергей. Он все-таки не ожидал такого категорического отпора.
    — И кто же эта счастливица? — медленно и почти сквозь зубы произнесла мать. — Мы ее знаем?
    — Знаете. Давно. Это Света Журавина, моя одноклассница.
    Маргарита Александровна встала и прошлась по комнате. Потом отвернулась к темному окну, долго молчала. Мужчины ждали; отец медленно допивал вино. Казалось, он совершенно успокоился и уже не волновался за исход беседы, полностью предоставив ее завершение жене. Та же наконец резко развернулась на каблуках и подошла вплотную к сыну.
    — Послушай, — и она положила легкую руку ему на плечо, — может быть, тебе и неприятно это слышать, но таких девушек полно. Ты не обижайся, но твоя Света самая обыкновенная московская плебеечка. Да, смазливая, может быть, даже хорошенькая, но простенькая до неприличия. Личико вполне провинциальное, фигурка сегодня есть, а что будет после родов — никто не знает… Вспомни о ее семье, посмотри на ее родительницу, в конце концов!
    Лицо матери еще больше помрачнело, замкнулось и, как всегда в минуты гнева, сделалось отрешенным и чужим. Едва сдерживая себя от излишне эмоциональных формулировок (сыну, отлично ее знавшему, это было прекрасно заметно), она решительно сказала:
    — В общем, мое мнение таково: если ты совершишь этот безумный шаг, то испортишь жизнь всем нам. И себе тоже, себе, кстати, прежде всего. Подумай об этом.
    Она резко повернулась и ушла в спальню, раздраженно цокая каблучками — даже в домашней обстановке Маргарита Александровна не позволяла себе расслабляться и ходить в бесформенных войлочных тапках — и громко хлопнув на прощанье дверью.
    В комнате воцарилась тишина. Сергей исподлобья бросил на отца взгляд, и ему показалось, что Пономарев-старший, вертя в пальцах тонкий бокал на длинной ножке, с трудом скрывает усмешку. Может быть, хотя бы он отнесется к их со Светкой чувствам разумнее? Может, сумеет уговорить мать?
    И Сергей сделал еще одну попытку:
    — Мне очень жаль, что мама так реагирует. Поговорим по-мужски? — Отец еле заметно кивнул, и парень, ободренный его молчанием, уже увереннее продолжил: — Папа, Светлана — замечательная девушка, я очень ее люблю. Она будет хорошей женой, вот увидите.
    — Я задал тебе вопрос, сын, — спокойно напомнил Пономарев, — и ты не дал мне на него никакого вразумительного ответа. На что вы собираетесь жить?
    — Я скоро начну работать. А пока…
    — Вот-вот. Пока — что? Годика три поголодаете?
    — Я могу подрабатывать. Да и Светка поможет. Мы справимся, вот увидите, — не сдавался Сергей.
    Отец раздраженно, с громким звоном, едва не грохнув дорогое стекло, поставил бокал на стол и, поднявшись, заходил по комнате — точно так же, как несколько минут назад это делала мать.
    — Какой же ты дурак, — устало и тихо процедил он. И этого тихого голоса сын испугался гораздо больше, нежели испугался бы привычного шумного крика, с которым обычно реагировал отец на всякие его юношеские глупости. — Вот уж не думал, что ты так безнадежно глуп, Сережа. Ты очень меня огорчаешь… Неужели не ясно, что девушек у тебя будет много, а жена — настоящая жена, понимаешь? — у дипломата может быть только одна?
    — А что, папа, разве дипломаты — не люди? Или ты считаешь, что у них должны быть какие-то особые жены?
    — Вот именно — особые! Тут ты попал в самую точку, — и Пономарев-старший наставительно поднял вверх указательный палец. — Между тем сейчас ты, сынок, пытаешься поступить, как какой-нибудь босяк без роду без племени. Ты пойми, дело не только в вашей финансовой несамостоятельности и даже совсем не в том, что ты еще учиться не кончил и работы не имеешь. Это бы еще полбеды. А дело в том, что жениться надо по-умному. Так, чтобы брак принес тебе какую-то пользу — если уж не деньги и готовую карьеру, то хотя бы хорошие связи. Я не говорил с тобой об этом прежде, считал, что еще рано, да и не очень-то нужно. Думал, ты понимаешь, что брак — дело ответственное и нельзя жениться на ком попало… Видимо, я ошибался.
    — Но, папа… — заикнулся было Сергей, однако отец цыкнул на него так, что он не осмелился закончить фразу.
    — Молчи, дурень! Молчи и слушай, если у самого ума не хватает выстроить свою жизнь, как надо. В нашей с тобой профессии половина успеха зависит от женщины. Практически любая судьба, карьера, успехи или неудачи определяются женой — хотим мы того или нет. А жизнь дипломата — тем более. Уж позволь мне об этом судить. Если же ты женишься на ком попало, то и судьба сложится как попало, и родится у тебя кто попало вместо наследника семьи и профессии.
    — Папа, с тех пор как мы начали встречаться…
    — Ты имеешь в виду встречаться в постели? — хмыкнул отец.
    — Ну да, да! Понимаешь, с тех пор я думать ни о ком больше не могу. Это мой человек, мы всего с ней добьемся, если будем вместе. Она мне нравится, понимаешь? — горячился Сергей.
    — Ты, кажется, не слышишь меня, потому что не хочешь слышать, — безучастно, но твердо сказал Андрей Петрович. — Выбирай: или ты отказываешься от этого безумства и тогда мы по-прежнему с тобой, мы снова одна семья; или ты женишься и остаешься ни с чем, потому что она тебе не пара. Тогда ты нам больше никто, мы тебе не станем помогать, не будем кормить твоих девок.
    — Папа! — снова попробовал остановить его сын, но Пономарев-старший был непреклонен:
    — Если ты будешь упорствовать — собирай вещи и шагом марш из нашего дома! Только учти, что ничего по-настоящему хорошего в жизни ты уже не добьешься. Живи тогда, как хочешь и на что хочешь, от нас ни копейки не жди. Это все!
    Когда отец, озабоченный и поникший, как-то разом вдруг постаревший, скрылся в спальне, Сергей оторопело опустил голову и сел на стул, с которого вскочил было в пылу спора вслед за отцом. Он, разумеется, не ожидал подобной реакции. Его желания прежде никогда не шли вразрез с устремлениями семьи, и ему всю жизнь позволялось то, чего он хотел. Значит, и они тоже могут проявить железный характер… И особенно, как выяснилось из этого нелегкого разговора, мать. Отец просто расстроен, потому что беспокоится о карьере Сергея, а мать не одобряет его конкретный выбор. Выходит, они настроены не принципиально против ранней женитьбы, а именно против Светланы. Это было уже серьезно.
    Получается, все против него. Сергей не привык к такому отпору родителей — они не так уж часто бывали настолько единодушны… Двое против одного! Пожалуй, этак они и всамом деле могут оставить его сначала без денег, а потом и без карьеры. Нет, такая перспектива его не устраивала. Сергей всегда был любимчиком в семье, он привык к деньгам, к почти неограниченным расходам. И что, теперь из-за Светки он всего этого может лишиться?!
    А между прочим, угрюмо рассуждал он сам с собой, по-крупному родители правы. Если серьезно делать дипломатическую карьеру (иного-то жизненного пути Пономарев-младший для себя и не представлял), то необходимо не только самому быть «мальчиком из приличной семьи», но и породниться с семьей, у которой тоже «все схвачено». Иначе можно всю жизнь потом провести у других на побегушках, например мелким клерком в МИДе. Вон сколько таких!..
    И тут Сергей неожиданно для себя вдруг заплакал. Он злился и на себя за собственную глупость и мягкотелость, и на Светку, которая все это придумала, какую-то там женитьбу, свадьбу… Да что за игрушки! Ему надо о будущем думать. А Света, рассуждал он, обливаясь слезами, ну что Света? Как друг, как девушка она, конечно, хороша. Даже если они по-настоящему любят друг друга — ну и что ж, пройдет, у кого не бывает! Хотя, если честно, он так привык к ней, к ее роскошному телу. У нее такая грудь… такие бедра…
    «Нет, Светку жаль, но собственное будущее, конечно, дороже», — решил парень наконец после недолгих раздумий и слез. В конце концов, должна же она понимать, что для Сергея самое важное в жизни совсем другое. Карьера, дипломатия, бизнес. Он и так вон уже сколько времени на нее потратил! Учиться стал хуже, с родителями поссорился. Нет, все, хватит! Так жить нельзя, и такая любовь ни к чему хорошему не приведет. Главное — его не приведет, Сергея…
    Успокоившись, он пошел в ванную, подставил голову под холодную воду и долго плескался и фыркал, точно человек, уставший после тяжелой физической работы. Потом тщательно вытер волосы, причесался и, безнадежно вздохнув, пошел в родительскую спальню. У открытого окна остановился, захлебнулся свежим, пахнувшим землей и лесом воздухом. Где-то далеко гудели машины на дороге, напоминая о близости мегаполиса и о том, что дачное спокойствие обманчиво и ненадежно…
    Сергею было тяжело. Но он принял окончательное решение и, как бы ни бодрился перед собой, не мог не понимать, что совершает предательство. Первое предательство в его судьбе, хотя, возможно, и не последнее. Как говорил его отец, нельзя прожить жизнь дипломата и остаться стерильно чистеньким… Но отец имел в виду работу, издержки профессии, тут же возразил себе Сергей, а здесь ведь речь идет всего лишь о старой дружбе, о первой любви, да, именно всего лишь… Нельзя было так запускать ситуацию, доводить отношения со Светланой до разговоров о свадьбе. Но теперь ничего не поделаешь. С родителями шутить нельзя. Если они настолько непреклонны, то это уж навсегда.И с чего это мать вдруг так взъелась на Светку?
    Господи, взмолился он, помоги мне!.. И шагнул к родительской двери.
    Глава 4
    Маргарита Александровна происходила из потомственной семьи дипломатов. Ее супруг знал, о чем говорил: в его карьере и судьбе именно женитьба сыграла определяющую роль. Жена принесла в приданое мужу не только хорошее имя и устойчивую репутацию, но и обширные связи своего отца, бывшего посла в одной из европейских стран. Она сызмальства была знакома с правилами этикета, умела и знала то, чего не умели и не знали простые советские люди. Она всегда мечтала продолжить семейную линию, создать настоящую дипломатическую династию. И вдруг ее ненаглядный, ее единственный сын собрался привести ей в невестки какую-то безродную девицу!.. Нет, она никогда этого недопустит. И между прочим, ее можно понять…
    Так думал Сергей, занося руку, чтобы постучать в плотно закрытую дверь спальни и попросить у родителей прощения. Да, мать можно понять. Она — настоящая леди, хотя и советского разлива. И позволить, чтобы дочка московской портнихи сломала все, что она строила годами, испортила, так сказать, породу, внесла диссонанс в известную и благородную семью?… Да как он раньше об этом не подумал?! Неужели Светкино тело, Светкины ласки до такой степени застили ему свет, что он потерял всякий разум, здравый смысл?…
    Он уже поднял руку, чтобы постучать, когда непривычно резкие, громкие голоса (и, кажется, даже плач?) заставили его остановиться, замереть и прислушаться.
    Действительно, это был голос и всхлипывания матери. Невероятно: она говорила визгливо, с раздражением, почти кричала. И это его строгая, всегда выдержанная, элегантная и интеллигентно-подтянутая мать!..
    — Что, дождался? Вырастил сыночка? Ты ведь тоже в молодости кобелина был, вот он и пошел в тебя! Что, забыл, сколько я с тобой намучилась, сколько пережила?!
    Сергей испуганно попятился. Он никогда не слышал таких слов от матери, и ему стало не по себе. Впервые он испугался по-настоящему. Похоже, он плохо знает своих родителей. Кто бы мог ожидать такой реакции, такой несдержанности и… такой ссоры из-за, в сущности, чепухи? И почему молчит и не возражает отец? Почему он был таким понурымв гостиной и так горько отчитывал его за любовь к Светлане? До сих пор с эгоизмом молодости, который неизбежен, подобно детской кори, Сергей полагал именно себя центром вселенной, пупом земли, точкой притяжения всей его семьи. И теперь он впервые почувствовал, что за семейной ссорой стоит какая-то давняя трагедия, какая-то тайна. Мать не всегда была счастлива с отцом, их супружество не всегда было безупречным… Да, предки выясняли отношения на непривычно высоких тонах, как не было принято вих семье. И если он сейчас же не вмешается, история может зайти еще дальше.
    Он наконец сделал то, за чем пришел сюда, — постучал в дверь. Короткое «Войдите!» прозвучало не сразу, но, войдя, он заметил, что мать моментально сумела взять себя вруки, а вот отец выглядит еще более несчастным и потухшим, чем полчаса назад в гостиной. И тогда, глядя им в глаза, Сергей объявил, что был, разумеется, не прав. Он еще раз все обдумал как следует, принял во внимание их советы и не будет пока жениться, если родители считают его решение скоропалительным. Для него дорога карьера, и мнение родителей для него — самое ценное в мире. Он просит прощения за невольную свою ошибку и твердо обещает покончить с этой историей.
    Мать просияла. Утирая глаза изящным кружевным платочком, она протянула сыну руку и заворковала, загулила так, точно это не она сейчас, за закрытой дверью спальни, бросала в лицо мужу грубые и горькие слова. Она поцеловала Сергея, назвала его своим дорогим, разумным и преданным сыном, а парень, глядя на обожаемую до сих пор мать, вдруг поймал себя на жесткой и насмешливой мысли: «Наверное, не забудет тут же, как только я выйду, намазать лицо кремом, чтобы слезы не оставили следов, не испортили кожу…» Впрочем, устыдившись, он галантно поцеловал матери руку и обнял ее как действительно почтительный и любящий сын.
    Серьезнее всех отнесся к происшедшему отец. Он понимал, что подобные истории просто так не заканчиваются и эта тоже может каким-то образом иметь продолжение. Андрей Петрович отлично помнил, как трудно в молодости порвать с любимым человеком, и решил помочь сыну всем, чем только может.
    А мог он по-прежнему немало. Предпринял несколько шагов: поговорил с нужными людьми, сделал несколько телефонных звонков, и в скором времени началась работа по организации стажировки в Китае для лучших студентов Института стран Азии и Африки. Как опытный руководитель и дипломат, Пономарев-старший не мог не понимать, что такаясрочная командировка сына за границу ни в коем случае не должна казаться чем-то из ряда вон выходящим, бросаться в глаза завистникам и любопытствующим. Поэтому дляпоездки в Китай оформили группу из пяти человек, среди которых был, естественно, и Сергей. Правда, он не числился среди лучших студентов, но, поскольку студенческая практика в этой восточной стране целиком и полностью была инициативой и заслугой Андрея Петровича Пономарева, наличие его сына в группе всеми было воспринято правильно: неизбежная дань семейственности в дипломатических отношениях и соответствующих кругах.
    Надо отдать Сергею должное: он поговорил со Светой, не откладывая, не растягивая агонию и не давая больше никаких лицемерных обещаний. Ему было трудно, но он не хотел ее обманывать, подавать ей несбыточные надежды. А самое главное, он сильно был напуган потерей перспектив, по сравнению с которыми его роман со Светланой уже казался чем-то мелким, не стоящим серьезного внимания. Он смог хладнокровно объяснить ей, что дружба дружбой, любовь любовью, а брак — это уже слишком серьезно. И такой скоропалительный альянс с девушкой из недипломатических кругов наверняка испортил бы ему жизнь.
    Надо все как следует обдумать, твердил он, как заклинание, и Светлана волей-неволей вынуждена была принять его точку зрения и его аргументы. Тем более он прибавил, что такого друга, такую девушку, как Света, он не хотел бы терять ни за что на свете и ничего портить в их отношениях тоже не хотел бы.
    — Светочка, солнышко, не грусти! — просительно говорил он, заглядывая ей в глаза. — Сейчас мы все равно не смогли бы с тобой пожениться. Ты же видишь, чем все обернулось, ведь практика на носу. Я уезжаю на два года, и это очень важно для меня. То есть для нас обоих… — тут же поправлялся он и целовал девушку.
    Света увертывалась из его объятий, смотрела злыми глазами, недоверчиво щурилась:
    — Что, эта поездка для тебя действительно такая неожиданность?
    — Действительно! Поверь, я ничего про нее не знал. Ну все, остаемся друзьями? — И он поцеловал-таки ее мокрую от слез щеку, крепко обнял и поспешно выскочил из квартиры.
    «Слава богу, разделался! Хватит мне этих бредней про свадьбу-женитьбу! — облегченно вздохнул он, шагая по широкому проспекту и поспешно удаляясь от Светланиного дома. — Какой из меня муж? Отец прав: тот, кто не может еще сам заработать на семью, не имеет права жениться. Родители не обязаны содержать мою жену… Затмение, — шептал про себя Сергей, — у меня было затмение. А Светка — авантюристка, и слава богу, что мои родители поняли это раньше меня! Ей бы только в куклы играть, светской дамой себя воображать да за широкую спину мужа прятаться. Нет, пусть другого дурака поищет! Со спиной покрепче. И с карманом пошире…»
    А Светлана не могла прийти в себя от унижения и разочарования. Все лопнуло! Все пропало! Все! Сергей отказался от нее. Не надо было ей заводить разговоры про свадьбу.А все мама. Торопила, настаивала, смотрела собачьими преданными глазами, повторяла: «Доченька, когда же?…» Девушка уже искренне забыла, как сама торопилась с окончательным обустройством личной жизни, как уверена была, что Сереже не устоять против ее поцелуев, ее нежных просьб, ее надежд… Ведь замужество — это то, что ей надо, это ее предназначение. И, ни минуты уже не веря в то, что Сергей, сорвавшись сейчас с крючка, еще вернется к ней, она не могла успокоиться, не могла поверить в то, что все планы ее так бездарно рухнули.
    Начавшееся лето девушка проводила в скуке, тоске и лени. С Сергеем они больше не виделись — Светлана выдерживала гордую паузу, ждала, что он сам прибежит к ней, а ее несостоявшийся жених, напротив, только радовался затянувшейся разлуке и теперь малодушно надеялся, что ситуация «рассосется» сама собой. Светка же умная, она все поймет правильно, утешал он себя, все равно чувствуя при этом неприятный привкус предательства.
    Что же касается Светланы, то девушка знала, что с августа Сергей уже будет в Китае, и не питала напрасных надежд. Время иллюзий для нее кончилось…
    Она шаталась по квартире из угла в угол, тупо смотрела подряд все телевизионные программы, часами болтала по телефону с приятельницами, которых прежде не подпускала к себе слишком близко. Пробовала помогать в шитье матери, но ничего не выходило, и это только раздражало Свету. Мать с жалостью смотрела на дочь, изнывающую от оскорбленного самолюбия, и вздыхала, вздыхала, вздыхала… Это было невыносимо!
    В июле они вдвоем поехали к родственникам в Нижний Новгород. Жили на даче, купались в Волге, вели размеренную и спокойную дачную жизнь. Неспособная по-настоящему оценить красоту и задушевную прелесть такого деревенского лета, Светлана вернулась к концу лета в Москву тем не менее дочерна загоревшей, отдохнувшей и посвежевшей. Она чувствовала, что ее силы отчасти восстановились, и вновь готова была строить авантюрные планы, затевать безумные эскапады и очаровывать поклонников. Молодость брала свое, и глубокая рана, нанесенная Светлане любимым человеком, стала затягиваться.
    Когда начались занятия, Света принялась ходить в университет нехотя, по инерции и в то же время испытывая какое-то странное, непередаваемое в словах облегчение. У нее было дело, хотя и скучное. Вся эта учеба по-прежнему казалась ей бесполезной тратой времени, но тем не менее она создавала девушке приличный статус — статус студентки — и придавала жизни осмысленность в глазах окружающих. Конечно, все, что интересовало ее однокурсников, она по-прежнему находила несерьезным и далеким от реальной жизни, но, как ни крути, учеба в университете оставалась пока ее единственным жизненным завоеванием…
    И вот, когда черные октябрьские тучи низко нависли над землей, а в воздухе закрутилась снежная крупа, мелко посыпая замерзшие лужи, в Москву возвратился Антон Житкевич.
    Прохожие спешили по улицам, подгоняемые ветром, и зонтики отчаянно выворачивались наизнанку от его безжалостных порывов. Золотая осень закончилась, а вместе с нейиз города исчезли и задумчивая красота, и приглушенные краски, и живые голоса природы — все теперь было отдано на откуп строгим тонам наступающих холодов, промерзлой графике приближающейся зимы.
    Однако возмужавший и окрепший Антон не замечал погрустневшего, словно разоренного осенью города. Он так соскучился по Москве и своей прежней, доармейской жизни, что теперь часами мог бродить по холодным улицам, с радостью вдыхать бензиновый воздух и целовать облетевшие деревья московских бульваров. И родители, и его родная квартира показались ему уменьшившимися в размерах, а сам он чувствовал себя взрослым и сильным. Антон просто радовался родным местам, благам цивилизации, от которых успел уже отвыкнуть в суровой простоте армейских будней, — обычной ванне, маминому пирогу, полузабытым ощущениям неспешных семейных вечеров, трелям телефонных звонков, постоянным научным беседам с отцом.
    На следующий же день после возвращения он помчался в институт, узнал расписание занятий и через неделю был уже в курсе всех новостей и на курсе, и в институте, и в медицинском мире в целом. Но даже с головой погрузившись в проблемы восстановления, Антон не забыл о своих друзьях. Изумленный тем, что они не звонят ему (хотя он сообщил им в письме точную дату приезда), он, организовав первые срочные дела, сам набрал номер Сергея. Телефон не отвечал. Тогда он позвонил Светлане, и она, обрадовавшись, сообщила новости: Серега в Китае, она по-прежнему в Москве, у нее все в порядке и она жаждет увидеться.
    Светка, если говорить честно, забыла о дате возвращения Антона, которую тот сообщал друзьям. Она и не вспоминала больше о своем школьном друге. Два года — приличныйсрок, и за это время с ней столько всякого произошло! Антон давно выпал из ее головы, тем более что последние полгода они практически и не переписывались, связь с Житкевичем как-то еще поддерживал Сергей.
    Антон пришел навестить Светлану в парадной форме старшего сержанта, с большим красивым букетом. Этот букет не был особо дорогим, бьющим в глаза показной роскошью, но астры, хризантемы и гладиолусы были подобраны в нем умело и со вкусом, и осень светилась из каждого цветка и каждой приглушенно-зеленой ветки — такой букет просто западал в душу.
    «Подобные букеты дарят только любимым девушкам», — подумала Светлана с тщеславным удовольствием и невольно задумалась: неужели девчонки были правы и она по-настоящему дорога прежнему товарищу школьных лет?
    Человек, который стоял теперь перед ней, лишь отдаленно напоминал прежнего Антона. Он стал выше ростом, шире в плечах. Румяное лицо удивляло необычайной свежестью, а голубые глаза, когда он смотрел на нее, так и лучились от счастья. Она увидела перед собой взрослого, сильного, решительного человека, необыкновенно мужественного и чистого. «Как странно он смотрит на меня», — мельком отметила про себя Светлана. Странно и… приятно. Она решила вдруг, что Антон, оказывается, очень и очень даже ничего. И, кажется, все еще ей интересен. Как же она могла о нем забыть? Про славную троицу забыла!..
    Клавдия Афанасьевна поставила цветы в большую вазу и стала накрывать стол к чаю. А Светлана увела Антона в свою комнату. И стала рассказывать ему об учебе, о летней практике, об отдыхе в Турции и на Волге. Вот только о романе с Сергеем не проронила ни слова. Все напоминания о том, что этот человек часто бывал в ее комнате, все фотографии и его подарки она заблаговременно убрала подальше — так, на всякий случай, не имея в виду ничего особенного и не преследуя никаких далеко идущих целей. И теперь она мысленно похвалила себя за предусмотрительность. Радостно было болтать с незнакомым, совсем взрослым Антоном, видеть, как он весь сияет в ее присутствии, и ничем не хотелось омрачать эту радость, праздник, это начало какой-то новой истории их отношений.
    Светина мать поахала над тем, как изменился мальчик, которого она знала с детства, расспросила об армейской службе, выпила с ними чаю с домашним пирогом, который успела испечь, пока они разговаривали, и пораньше отправилась спать. Она боялась помешать дочери. А Светлана, вновь ощутив свою женскую силу и притягательность, видела, ощущала всей кожей, что она нравится Антону. Неожиданно для себя девушка прониклась нежностью к давнему верному влюбленному и поняла, что он, пожалуй, дорог ей своей безусловной преданностью и тем благоговением, с которым всегда относился к ней.
    Антон внимательно слушал ее, и она говорила и говорила — об общих знакомых, о фильмах и музыке, о концертах и тусовках в Москве, о переменах в магазинах и новостях политической жизни… Она была ему интересна сама по себе, вот такая, какая есть — легкомысленная, конечно, но очень милая и женственная. И его внимание возвращало ей потерянное было самоуважение. Антон словно стал для нее отдушиной, соломинкой, за которую она ухватилась, чтобы удержаться на плаву среди последних своих разочарований и неудач.
    В постели они оказались через три дня после встречи. А через неделю подали заявление в загс и накануне Нового года справили свадьбу.
    Глава 5
    Обе семьи приветствовали их брак. Клавдия Афанасьевна находила Антона куда более подходящей парой для своей дочери, нежели ироничный и слишком красивый Сережа Пономарев. Его мать она видела только иногда, на родительских собраниях в школе, и считала ее заносчивой, избалованной барынькой, а потому справедливо опасалась родства с такой семьей. Житкевичи же казались ей попроще, поскромнее, потише. Поэтому за будущее дочери в этой семье — хоть и зажиточной, но порядочной и вполне интеллигентной — опасений у нее было меньше.
    К тому же у родителей Антона для молодоженов оказалась припасенной квартирка в Новых Черемушках. Она досталась им еще от бабушки и давным-давно была оформлена на имя сына. Разумеется, это обстоятельство оказалось дополнительным «плюсом» в глазах Клавдии Афанасьевны Журавиной, которую жизнь научила быть максимально практичной во всех вопросах.
    Что же касается старших Житкевичей, то они тоже были рады за Антона. Свету они знали давно, считали ее милой, порядочной, хотя и не очень далекой девочкой. К тому же они хорошо видели, что сын их — человек честный и весьма щепетильный в отношениях с женщинами; они боялись, что рано или поздно он попадет в какую-нибудь «историю» с какой-нибудь бойкой девицей, которая легко облапошит его ради квартиры или московской прописки. Потянется хвост родственников-алкоголиков из деревни, начнутся неприятности, суды и тому подобное. А тут не должно было быть никаких неожиданностей. Никакие слухи о романе их невестки с Сергеем до них не дошли, а потому ладная, хорошенькая Светлана их устраивала по всем параметрам. И они искренне считали, что сыну крупно повезло…
    И потому, когда Антон объявил родителям о своем решении, те единодушно и искренне согласились: пусть ребята живут вместе! Юная любовь, учеба, работа, общие школьные воспоминания и общие же друзья — что может быть лучше? И отец, и мать Антона в своей семейной жизни никогда не встречали подлости или обмана; они нашли друг друга в ранней молодости и составили прекрасную пару, тем более редкую, что это была пара однолюбов. И Анна Алексеевна, и Николай Васильевич дружно надеялись на скорое появление внуков. И молодые не заставили их долго ждать.
    Рождение Костика не было запланировано, однако случилось так скоро, как только это было возможным по законам природы. Хотя молодые люди не обсуждали всерьез этот вопрос, но Светлана вполне отдавала себе отчет в том, что может забеременеть, и это нормально вписывалось в ее жизненные планы. Она думала, что это поможет изменить ейжизнь. И жизнь ее действительно изменилась, едва беременность стала непреложным фактом. Она забросила занятия, засела дома и стала домохозяйкой. Если учесть, что во всем — от закупки продуктов до уборки и стирки — ей помогал Антон, то станет понятно, что подобное времяпрепровождение не было для нее обременительным. Сначала Светлана с восторгом занялась хозяйством: с упоением тратила деньги на мебель, на шторы, увлеченно училась готовить и обставляла по модным картинкам их маленькую квартирку. Потом вся отдалась ожиданию ребенка, мечтала вслух о том, как они все втроем будут счастливы… Такая идиллическая картинка семейного счастья была вполне в Светланином духе и хорошо сопрягалась с ее всегдашними планами.
    Костик родился в конце сентября. Роды были легкими: сказалось гимнастическое прошлое матери. Мальчик появился на свет худым и длинным, со светлыми волосенками и крошечными ручками и ножками. Первое время молодые родители старались делать все, как положено: соблюдали строгий режим, много разговаривали с еще несмышленым ребенком (ведь врачи сказали им, что чем больше общаться с малышом, тем лучше он будет развиваться), кормили строго по часам. Но молока у Светланы оказалось мало, и мальчик вел себя беспокойно: плохо спал, капризничал по ночам, требовал свое, заходясь в громком плаче.
    И терпения у молодой матери хватило ненадолго. Светлана злилась, нервничала, чувствовала себя больной и несчастной. Она не могла выносить недосыпа. Когда она, вздрагивая от крика ребенка, резко садилась в постели, у нее начинала кружиться голова. Юная женщина никак не могла привыкнуть к этому горластому, вечно орущему и постоянно чего-то требующему от нее существу; мальчик не вызывал у нее ничего, кроме раздражения.
    Она готова была бежать от этих «тихих семейных радостей» (которые, к слову сказать, оказались весьма громкими) куда угодно. Быстро перешла на искусственное вскармливание, выбрав первую попавшуюся смесь. И по ночам молодая мать спала, а Антон кормил сына из бутылочки, менял пеленки. Вот и пусть, мстительно думала Светлана, поглядывая по утрам из-под опущенных ресниц на то, как, торопясь в институт, ее муж ухитряется переделать для ребенка кучу неотложных хозяйственных дел. Пусть, пусть! В конце концов, это он мечтал на ней жениться. И к тому же ребенок пошел, как ей казалось, в Антонову породу; более всех он походил на мать Антона. А Анну Алексеевну Светлана считала совершенно неинтересным, пустым созданием.
    За что она так презирала свекровь? Это Светлане и самой было непонятно, но очень скоро сделалось для нее непреложным фактом. Может быть, за простоту? За покорность? За то видимое удовольствие, с которым она всю жизнь тянула быстро надоевшую самой Светлане лямку жены и матери? За то, что Анна Алексеевна любила всем известные песни у костра, получала настоящую радость от собственной домашней работы за компьютером и бесплатно лечила всех своих знакомых?… Невестка не хотела разбираться в истоках своей неприязни, но воспылала недоброжелательством к свекрови, даже не пытаясь особенно этого скрывать.
    Однако Анне Алексеевне, пожалуй, повезло в каком-то смысле, если язык повернется так сказать: она не успела узнать о чувствах невестки, потому что однажды, неожиданно для всех своих близких, через год после рождения внука умерла во сне. Застарелая болезнь сердца дала себя знать. Она, как медик, наверное, чувствовала, что может уйти из жизни в любой момент, но никогда не сообщала мужу и сыну, насколько серьезно ее положение. Может быть, именно это сокровенное знание и делало ее такой доброй, такой любящей и снисходительной к родным людям…
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:15 am автор Lara!

    Отсутствие этой нежной и ласковой женщины быстро и остро почувствовали все Житкевичи. Как ни странно, это коснулось и Светланы тоже; она и не подозревала, как многохлопот по уходу за ребенком незаметно брала на себя свекровь. Теперь мальчика не с кем было оставлять, когда его матери нужно было, как говорила Светлана, «пробежаться по городу». Но она быстро решила и эту проблему, оставляя малыша либо своей матери, либо нанятой на почасовую работу няньке.
    Однако Клавдия Афанасьевна продолжала много работать, обшивать клиенток, которых нельзя было терять, и не могла постоянно откликаться на просьбы дочери. А нянька оказалась слишком уж дорогим удовольствием. Когда стали заканчиваться деньги, подаренные на свадьбу и заработанные Антоном на мелких подработках, Светлана оказалась практически в одиночестве, запертой в квартире с ребенком на руках. Антон уходил рано, появлялся поздно. Ночью он вставал к ребенку и потому постоянно теперь выглядел усталым и озабоченным.
    У них не оставалось времени на нежности ни вечером, ни утром, а ночью давно уже не было даже разговоров ни о каком сексе. Светлана никак не хотела решать эту проблему. Она боялась всяческих противозачаточных средств, но еще больше опасалась повторной беременности. И мало-помалу молодая женщина превратилась в злобную, вечно раздраженную, опустившуюся каргу. Она много курила, и в маленькой квартирке с ребенком постоянный сигаретный смог быстро сделался невыносимым. Но Светлана во всем находила для себя оправдания: она еще так молода, ей хочется тратить деньги, развлекаться, ходить в гости, в клубы, ездить за границу на курорты, а она вынуждена влачить это жалкое существование, терпеть ужасную, нищую жизнь…
    Она жаловалась всем: матери, свекру, подругам, даже малознакомым людям… И вскоре большинство из них смотрели на Светлану с осуждением, а на Антона — с жалостью. Однако он ничего не замечал, ибо был слишком увлечен наукой, учебой, семейной жизнью, которая не казалась ему ни слишком тяжелой, ни слишком грустной. Ему удалось экстерном сдать экзамены за следующий курс, а это была серьезная нагрузка. Став ответственным отцом и мужем, он практически не мог заниматься дома и часами просиживал в библиотеке. Но все равно жена нагружала его обязанностями по хозяйству выше крыши. Молодой отец бегал с ребенком по врачам, делал ему прививки, вставал ночью, ходил на молочную кухню… Катастрофически не высыпался, стал хуже заниматься.
    Однажды он решил было посоветоваться с отцом, но быстро отказался от этой затеи, с грустью заметив, насколько отдалился от него Николай Васильевич после смерти Анны Алексеевны. Дело не в том, что отец разлюбил Антона или сделался равнодушным к маленькому внуку, просто со смертью жены он как будто лишился той опоры, что незримо поддерживала его на протяжении всей жизни, потерял интерес ко всему и всем. Он редко навещал теперь молодых и не играл с Костиком даже в те редкие минуты, когда находился рядом с внуком. Выходные он проводил дома в полном одиночестве, а по будням, придя домой с работы, интересовался лишь обществом запотевшей, из холодильника, бутылки. Познакомился с какими-то странными субъектами, вел с ними долгие философские разговоры ни о чем и опускался — в житейском понимании — с немыслимой быстротой.
    Антон замечал это. Он не узнавал отца, однако мог приезжать к Николаю Васильевичу лишь изредка, когда позволяли собственные дела и семейные обязанности, что случалось весьма нечасто. Сам же Житкевич-старший никакой инициативы к общению с Антоном не проявлял, и сын с отцом все более отдалялись друг от друга.
    Глава 6
    Однажды в субботу утром Антон отправился с Костиком на прогулку. Светлана еще спала; она любила допоздна засиживаться перед телевизором и вставала после таких ночных бдений, которых становилось все больше, лишь к обеду.
    Антон, стараясь не шуметь, накормил сына завтраком, одел его, и они, взяв санки, тихо вышли за дверь. Снега в том году было много, и молодой отец медленно покатил Костика мимо знакомых бульваров, мимо детского сада, куда надо было уже через год оформлять ребенка, через широкий и запорошенный белой поземкой сквер. Такая прогулка не мешала Антону думать о своем: сын лепетал что-то на своем языке, а его отец, двигаясь медленным, широким шагом, прокручивал в голове возможные варианты решения неотложных своих проблем.
    Они уже дошли до широкой магистрали, когда Антона вдруг осенило: он больше не может вариться в собственном соку, изобретать велосипед и решать все вопросы самостоятельно. Он должен, просто обязан немедленно поговорить с кем-нибудь о своих делах. Ему нужен совет старшего, рассудительного и мудрого товарища. Отец уже не в счет — его самого нужно поддерживать. А вот профессор Лаптев…
    Имя, так неожиданно вспыхнувшее в памяти, подтолкнуло Антона к решительным действиям. Он не успел еще сформулировать для себя мысль: «Вот кто мне сейчас нужен!» — аего рука уже поднялась, подзывая такси. Он быстро засунул малыша и санки в подкатившую машину, назвал адрес Ивана Петровича и помчался в сторону Ленинского проспекта.
    Разумеется, ранним субботним утром профессор оказался дома и несказанно обрадовался неожиданному приходу Антона. У него, как обычно в каникулярное посленовогоднее время, гостила любимая внучка. Настенька уже давно стала школьницей. Она обрадовалась появлению малыша, заботливо помогла раздеть Костика и потащила его играть в свою комнату. Мужчины получили свободу и смогли спокойно поговорить.
    В аскетичной, но стерильно чистой холостяцкой кухне профессора Антон расслабился. Иван Петрович быстро соорудил для гостя несколько аппетитных тостов с сыром, поставил перед ним чашку ароматного кофе, заковыристым рецептом варки которого очень гордился, и уселся напротив. Антон уже отвык от того, чтобы за ним кто-то ухаживал, и несколько этих простых и гостеприимных жестов старого друга вдруг ввергли его в состояние, близкое к слезам. Только теперь он понял, как истосковался по нормальному общению, по теплу и заботе семейного дома, по дружескому участию. Он и не подозревал, что сможет так открыться перед, в сущности, посторонним, далеким от семьи Житкевичей, хотя и давно знакомым человеком, так распахнуть перед ним тайники души и подробно рассказать о наболевшем.
    Не замечая, как бежит время, он поведал старому профессору о состоянии отца, о его депрессии после смерти матери. Рассказал и о том, что сам тоже близок к отчаянию, потому что запутался в семейных проблемах. Он не знал, как помочь отцу, прежде такому умному и сильному, — Антон искренне недоумевал, как подобные превращения могут вообще происходить с людьми. Не знал и как справиться с тоской по матери, которая столько лет незаметно опекала его и гордилась им.
    Но уж вовсе не знал, что теперь делать со своей не прошедшей, но запутавшейся в каких-то силках любовью. Рассказывая Лаптеву о жене, о том, что у нее другие интересы вжизни, непонятные ему, Антону, он ни словом не пожаловался на Светлану. Утаил, что она бесконечно ноет, раздражается, сердится на них с Костиком. Сказал лишь, что жена его, видимо, не создана быть домохозяйкой. Выполнение каких-то элементарных дел, простая работа по дому, уход за ребенком — все это вызывает у нее отвращение. Она настаивает на том, что муж должен ей помогать, и это требование, конечно, справедливо; Антон старается соответствовать изо всех сил. Но если он полностью возьмет на себя обязанности по дому, то ничего не успеет сделать в науке и это отразится не только на его карьере, но и на благосостоянии семьи, на финансовом положении той же Светланы… Ведь ему еще два года учиться, а халтурить в медицине нельзя.
    Иван Петрович внимательно слушал Антона, ни словом не перебивая и только время от времени кивая в знак того, что он все понимает.
    У себя дома профессор еще больше походил на старого доброго волшебника; его борода оставалась все такой же сияюще белой, какой запомнил ее Антон по первой встрече на ВДНХ (только он ее слегка укоротил, и от этого стал немного моложе); глаза были по-прежнему внимательными и лукавыми, а улыбка, как и раньше, приветливой. На фоне аккуратной и чистенькой кухоньки, где все необходимое хозяйственное оборудование было сокращено до минимума и тем не менее отвечало несколько даже изысканным вкусам хозяина, Лаптев казался Антону самым желанным в мире слушателем, мудрым и понимающим другом.
    — Вы знаете, Антон, я думаю, вы совершаете ошибку, которую и до вас совершали миллионы людей в мире, — неторопливо проговорил он, отпивая душистый кофе из большой чашки и внимательно глядя на гостя из-под сильных стекол очков. — Вы смотрите на Светлану только как на свою жену, воспринимаете ее главным образом как мать Костика. А мы ведь все прежде всего люди, а потом уже чьи-то жены, мужья, отцы, матери, дочери. Подумайте, на что в жизни настроена, нацелена по-крупному ваша жена. Какая у нее структура личности, каков характер, жизненные устремления, планы, мечты; что и кого она любит. И тогда вы поймете, кто на самом деле стал матерью вашего ребенка и с кем вы связали свою жизнь.
    — Да поздно уже об этом думать, Иван Петрович, — отмахнулся Антон. — Дело сделано, сын растет. Ему в любом случае нужна мать, и другой у него не будет. Но беда в том, что иногда мне кажется, будто рядом со мной совершенно незнакомая женщина. А то, что я прежде принимал за любовь, словно бы вовсе никогда и не существовало. Но если все это было, то куда подевалось?
    Лаптев молчал, покачивая головой. Он не хотел навязывать юному гостю свою философию жизни, свои ценности и собственное отношение к миру. По рассказам Антона, ему неслишком-то понравилась Светлана, но он же сам отвечал за свой выбор, свою семью и ее будущее. И, словно по какому-то молчаливому уговору, они перешли от конкретной проблемы к общим рассуждениям. Например, о том, можно ли переделать человека — объяснить взрослой женщине, индивиду, что она неправильно живет, напрасно мучает себя и других… И пришли к неутешительному выводу, что сделать это, даже при наличии большой любви, в принципе невозможно.
    А потом они от семейных дел Антона как-то незаметно и быстро перешли к тому, что интересовало их больше всего на свете, — к медицине и электронике.
    Короткий зимний денек уже догорал, когда Антон с Костиком вышли от Ивана Петровича. Проведя день в такой дружеской обстановке, Антон будто глотнул свежего воздуха.Конечно, семейная жизнь у него складывалась не совсем так, как хотелось, но теперь он опять был полон решимости не сдаваться, исправлять ее по мере возможности. Сегодня все казалось ему по плечу. К тому же его очень радовало, что Костик выглядел таким веселым, сытым, наигравшимся — Настенька, как выяснилось, прекрасно умела обращаться с малышами. Она занимала ребенка целый день: накормила его обедом, уложила спать, придумала для него кучу интересных игр. Костик не капризничал, чувствовал себя, словно дома, и даже не хотел расставаться со своей новой подружкой.
    С этого дня Антон стал часто бывать в доме у профессора; их совместная работа и дружба возобновились. Иногда, когда предоставлялась возможность, Житкевич даже оставлял сына с Настенькой, и они с Иваном Петровичем могли засесть в институте и хорошо, долго поработать. Лаптев и прежде был наставником для Антона, но теперь, когда у студента Житкевича возникло столько проблем, вроде бы не имеющих прямого отношения к науке, профессор стал ему еще ближе. Целеустремленности, оптимизму, умению не сворачивать со своего пути Антон в те годы учился именно у него.
    Работа стала для Антона отдушиной в семейной жизни, которая оставалась по-прежнему трудной и невеселой. Он научился не сосредоточиваться на личных неудачах, находить радость и отдохновение в работе. Новые перспективы подстегнули его к успешному окончанию института. Он сдал государственные экзамены, защитил диплом по теме, близкой к тому, над чем они работали с Лаптевым, и в результате — чему неожиданно удивились окружающие — умудрился закончить институт с тем самым курсом, на который когда-то поступил, а теперь сумел компенсировать два пропавших из-за армии года…
    Костику пошел третий год. Он с удовольствием ходил в детский сад, был заводилой в играх со сверстниками, отличался подвижностью, бойкостью и общительностью. Любил громко, с выражением читать наизусть стихи, знал все буквы и отлично считал… Антон не мог нарадоваться на него и, глядя на родную мордашку, то и дело вспоминал так рано ушедшую из жизни мать: мальчик и в самом деле становился все больше похожим на нее. И, грустя и утешаясь одновременно, молодой отец любил малыша всем сердцем.
    Когда Антон получил диплом, у него был уже солидный стаж работы в научно-исследовательском институте, возглавляемом Иваном Петровичем Лаптевым. Тот зачислил любимого ученика к себе лаборантом еще тогда, когда Антон только закончил школу. А к окончанию вуза Антон оказался обладателем солидной научной биографии: за плечами у него уже было участие в нескольких научных разработках и международных конференциях, проходивших в Москве, соавторство в статьях такого крупного ученого, как профессор Лаптев.
    И теперь, получив диплом, молодой медик сразу взялся за кандидатскую диссертацию, опираясь на то, что было у него к этому времени наработано. Быстрая защита еще больше укрепила его и без того блестящие позиции, и два года спустя он был назначен начальником отдела микроэлектроники в лаптевском институте.
    Антон достиг гребня успеха. Ему все удавалось, все словно само шло в руки и радовало… Да, все, кроме отношений с женой и обстоятельств семейной жизни, которые настолько уже зашли в тупик, что превратились в постоянную, саднящую занозу.
    А в стране началась новая и бурная эпоха — эпоха кооперативов. Открылись границы, наладилось общение с иностранными коллегами; все закрутилось и завертелось. Наконец-то появились возможности продажи и покупки научных технологий, методик, разработок, программ… Более того, впервые ученые смогли продавать не только идеи, но и собственные мозги — оптом, — и в открывшиеся шлюзы хлынули потоки отъезжающих за рубеж, готовых обменять свой интеллектуальный потенциал на заграничные гранты и зарплаты. В медицинском научном мире — как, впрочем, и в сообществе химиков, физиков, микробиологов и так далее — началось великое волнение.
    И тогда интеллектуальная элита России разделилась на две категории. Одни ученые хотели работать так же, как и ранее, проводить эксперименты, исследовать, внедрять в практику, публиковаться, «удовлетворять свое личное любопытство за государственный счет», как шутили еще в советские времена. Другие же — а они тоже были учеными в полном смысле этого слова — принялись спешно учиться продавать эти самые новые технологии, разработки, установки и прочее. Менеджеры от науки, они хорошо знали достижения страны в своей области и смело бросились в рынок, откровенно презираемый их коллегами из первого круга, классическими исследователями-консерваторами.
    Как-то так вышло, что Антона тянуло и к первым, и ко вторым. Как человек молодой, он рвался на большую арену, на простор мирового сообщества, а как въедливый и азартный исследователь не мог и не хотел покидать свой сугубо научный, узкий и кастовый мирок. Поэтому он мечтал совместить оба этих направления — старое и новое. Его стремление одобрял и Лаптев. Он уже видел, что из Антона со временем может получиться отличный ученый нового поколения — и менеджер, и исследователь в одном лице.
    Отдел, которым руководил Антон, начал процветать, они заключили несколько крупных договоров. Появились первые, весьма большие по тем понятиям деньги. И их можно было смело тратить на оборудование, на заработную плату персоналу, на продолжение исследований. Антон уверенно повел свой корабль вперед по бурному морю научного рынка, с головой уйдя в работу.
    Но, как ни старался он проводить дома побольше времени, у него это получалось катастрофически плохо. Новый график не позволял расслабиться или отвлечься ни на минуту. То были горячие деньки, страна перестраивалась, делались заготовки на будущее, и для семьи молодой ученый неизбежно превращался в воскресного папу. Многие его друзья и коллеги жили в таком же режиме, но у них были сильные тылы — нормальные жены, молодые, здоровые родители, всеми силами помогавшие им обеспечивать будущее семейное благополучие.
    На Светлану опереться было невозможно. Наоборот, она постоянно создавала Антону все новые проблемы. Молодая, красивая женщина без конца жаловалась, упрекала его в невнимании, неумении жить, в том, что он не ходит по концертам и не читает модных книжек, не принимает участия в ее светской жизни, не «украшает» ее существование… Иногда Антон с грустной усмешкой вспоминал фразу из какого-то давным-давно прочитанного французского романа: «Жена вошла в семейную жизнь, как в кондитерскую, а меня представляла этаким кондитером, главная задача которого — усластить и украсить ее жизнь…» Светлана оказалась из разряда именно таких жен. Для нее муж, по сути, никогда не был авторитетом, а теперь, занятый непонятными для нее изысканиями, какими-то учеными советами, расчетами и партнерами, он окончательно потерял в ее глазах остатки былой привлекательности.
    Как мужчина Антон перестал ей нравиться сразу после рождения сына. Она связывала все изменения в организме, вызванные материнством, только с тем, что позволила Антону любить себя, вышла замуж по ошибке, «из жалости», как она это называла. Вбив в голову, что спать с таким мужем для нее «одни убытки», Светлана сама убивала в себе остатки последнего хрупкого влечения к Антону. «Пусть радуется, что выносила и родила ему его ненаглядного сынка, — жаловалась она подругам. — Кому сейчас нужны такие, как он? Ограниченный человек, фанатик, трудоголик, сошедший с ума от своей науки… Да разве это муж?!»
    Костик продолжал исправно ходить в детский сад, к счастью, болел очень редко и требовал все меньше неусыпного внимания. Поэтому целыми днями Светлана принадлежаласебе. Постепенно она нашла для себя новую компанию, которую составляли жены «людей с деньгами». Она знакомилась с такими людьми у парикмахера, у косметолога или у маникюрши. Потом созванивались, договаривались о встречах и отправлялись в дорогую сауну, солярий или на какой-нибудь шейпинг в воде… Мест, в которых можно было с шиком потратить деньги мужа и с удовольствием провести время, в Москве становилось все больше и больше. Кстати, молодая женщина подумывала, не перевести ли ей Костика на пятидневку в детском саду, чтобы стать еще свободней, но только там надо было платить гораздо больше, и она передумала — финансовое благополучие было теперь основой основ ее жизни.
    В конце концов Светлана ограничила круг своих требований к мужу только одним — деньгами. Да, ей нужны были деньги, и чем больше, тем лучше. На разрыв она не шла. Она поставила перед собой цель — соблюдать дипломатические отношения с Антоном, рассматривая мужа как человека, который может создать ей комфортные условия для беззаботной жизни. Но ее натура не могла выдержать даже и таких, необременительных в общем-то для нее, отношений. И Светлана устраивала скандалы — все чаще и беззастенчивей. Она срывалась; скрытая неудовлетворенность, безлюбовность ее жизни, видно, подтачивали характер и нервы. Все, что бы ни сделал и ни сказал Антон, было заведомо не так. А муж, заметив ее алчность и умение промотать без остатка все, что попадало ей в руки, в свою очередь, начал разумно ограничивать пределы семейного потребления.
    Однажды Антон, приведя утром сына в детский сад, натолкнулся не на воспитательницу, которая в последнее время была с ним крайне суха, а на заведующую садиком. И та с жаром выговорила ему о том, что весь персонал возмущен такими родителями, как Житкевичи. Им жалко мальчика, который страдает от необязательности родных, каждый раз безумно переживает, когда мать опаздывает забрать его вовремя и воспитателям приходится брать его домой, поскольку садик уже запирают на ночь… «Раньше ваша жена хотя бы извинялась за свои опоздания, а теперь, кажется, считает это в порядке вещей!» А потом, помявшись, добавила: ей кажется, что родители излишне суровы к ребенку, он нередко приходит в садик с синяками на спине, а это явные следы побоев.
    Антон был прямо-таки потрясен услышанным. Он тоже видел однажды синяк у Костика, но Светлана объяснила, что малыш упал на детской площадке, где она каждый день с нимобязательно гуляет… Постаравшись не выдать своих чувств, Житкевич извинился перед заведующей и сослался на перегруженность, командировки и постоянные болезни жены, пообещав тем не менее, что подобного больше не повторится.
    Вечером Антон поговорил с женой и уже окончательно убедился в ее удивительном безразличии к собственному ребенку.
    — Да, — лениво и недовольно морщилась она, — пару раз я не могла забрать Костика вовремя и попросила посидеть с ним, причем не каких-нибудь чужих людей, а знакомыхему воспитателей. Ну и что? Я ж им потом заплатила, они остались довольны. А если бы и не заплатила… подумаешь, делов-то! Ничего с ними не случится, если посидят с ребенком лишние полчаса…
    Ее совершенно не интересовало, как относится к этим опозданиям сам Костик, что чувствует ребенок, оставленный в детском саду, как чемодан в камере хранения. А синяки на спине? Ну да, она и не думала оправдываться. Сказала, что поддала пару раз и еще поддаст, если надо будет, он ведь вертлявый и непослушный! Мать она, в конце-то концов, или нет?! Имеет право!
    Антону впервые пришлось серьезно задуматься теперь и о безопасности сына. Светлана была груба, раздражительна с ребенком, кричала на него по пустякам, ее не заботило состояние мальчика — ни душевное, ни физическое. Антон и раньше замечал это, но никогда не предполагал, что дело зашло настолько далеко. Теперь, в озлобленном и каком-то отстраненном, бездушном состоянии, мать может даже причинить Костику уже серьезный вред. И Антон твердо предупредил Светлану, что именно она отвечает за здоровье и воспитание сына и, если еще хоть раз позволит себе оставить ребенка в детском саду, он примет самые жесткие меры. Впрочем, в тот момент Антон уже слабо верил в действенность своих предупреждений. Более того, он и не представлял, какие меры можно принять в отношении этой бездумной и, по сути, чужой ему женщины…
    Деловой и решительный во всем, что касалось его профессиональной жизни, Антон совершенно терялся в семейных делах. Ведь все они были связаны с женщиной, по-прежнему вызывавшей в нем воспоминания о безмятежных годах школьной любви и дружбы. И хотя ему никогда не приходилось встречать в женщинах такую жесткость по отношению к собственным детям, он уговаривал себя тем, что Светлана просто устала, больна. Он надеялся, что ее непонятное и грубое раздражение против него и Костика со временем пройдет и она станет прежней, веселой и находчивой Светкой, которую в старших классах обожала вся школа.
    Но однажды он пришел домой раньше обычного и застал в квартире чужую пожилую женщину. Она представилась ему как няня Костика, которая, по договоренности с хозяйкой, будет забирать ребенка из сада, готовить ему ужин и укладывать спать, дожидаясь прихода матери. Антон остолбенел: у них в доме будет регулярно бывать посторонний человек, претендующий на довольно высокую, как выяснилось, оплату, а жена даже не поставила его об этом в известность?! И это при том, что Светлана по-прежнему не работает… Где же она собирается проводить вечера, если не может посвятить их ребенку? И что она вообще делает целыми днями?
    Появившись наконец, Светлана с нарочитой томной усталостью рассказала мужу, что провела вечер в хорошей компании на даче у новой подруги. Антон начал расспрашивать более подробно, стараясь понять, что привлекает ее в новых знакомых. Однако ничего вразумительного добиться не смог. Светлана не пила, не употребляла наркотики и, как он считал, не имела любовников. Она просто любила шумные компании, танцы и застолье. Успех у мужчин, признание ее женских достоинств, комплименты ее внешности и нарядам — вот тот опиум, без которого она уже не могла жить.
    И Антон в конце концов понял, что их пути окончательно расходятся. И все-таки он не хотел смириться с тем, что некогда любимая, милая и нежная Светлана, его жена и мать его сына, такое глупое, недалекое создание, такое никчемное существо. В редкие спокойные для нее минуты он пытался увещевать Светлану, уговаривать ее восстановиться на юрфаке, предлагал заняться чем-нибудь по-настоящему интересным. Для него это означало реализацию в профессиональной жизни, серьезную карьеру.
    — Все ведь так легко исправить! — говорил он ей. — Что ты неистовствуешь, почему так маешься, не знаешь, куда себя приложить? Восстановишься в университете, закончишь учебу. Будешь специалистом, пойдешь работать. На юристов вон какой спрос! Да даже у нас в институте юрист нужен, если хочешь, я тебя устрою.
    После этих слов у Светланы появился какой-то ненавидящий, отчаянный взгляд, и она разрыдалась, перемежая слезы возгласами:
    — Ты неблагодарная дрянь! Я все бросила, все потеряла ради тебя, а ты!..
    Антон в гневе, инстинктивно защищаясь, резко ответил, что не понимает и не помнит, чтобы она чем-то таким уж серьезным для него пожертвовала.
    Истерические рыдания усилились, и все закончилось очередным скандалом.
    У Антона Житкевича оставалась одна радость, один смысл в личной жизни — это сын. Мальчик очень любил отца и с заметной настороженностью относился к маме. А это тревожило и огорчало Антона, потому что создавало для Костика моральную нагрузку, непосильную для его детской психики и катастрофически вредную для его физического здоровья.
    Глава 7
    …Шло время, которое, впрочем, не имело для пациента пекинской клиники никакого реального значения. Он не ощущал в себе того стремительного потока, коему прежде подчинялся полностью и безраздельно. Что такое время для человека, не знающего ни кто он, ни как его зовут и откуда он родом?…
    Но нам-то известно. Нам уже многое известно, хотя возможно и не до конца еще понятны причины, по которым не захотел опознать Антона его лучший друг. Сергей без сомнения узнал в обгоревшем человеке того, ради которого проделал длинный путь из Москвы в Пекин, вместе, кстати, с его женой. Но он отказался от друга, увидев его по сути на смертном одре. Почему в темных закоулках человеческой души гнездится предательство и чем оно питается? Вот этонам и предстоит узнать…
    Он поправлялся медленно, но верно и постепенно превращался в самостоятельного человека, как любой обычный житель Пекина. Ло уже неплохо ориентировался в городе, мог один совершать небольшие поездки и даже планировал приобрести какую-нибудь профессию. Ему оформили инвалидность, и по китайским законам он получал приличную пенсию от авиакомпании, самолетом которой летел. К тому же его приемные родители относились к нему с заботливой нежностью и уж, во всяком случае, нищета и голод ему не грозили.
    Отношения с Диной, начавшись с простой дружеской привязанности, переросли в нечто большее, и только слепой или бесчувственный человек мог этого не замечать. Мать молодой китаянки, остро тревожась за исход столь необычного романа, тем не менее молчала, потому что муж до сих пор не высказал никакого определенного отношения к возможному браку. А доктор Сяо, прекрасно видя, что происходит, не препятствовал развитию отношений молодых людей, хотя явно и не поощрял их. Ло и Дина вместе бывали на концертах, в театрах и ресторанах, но молодой человек, по установившемуся порядку, обязан был каждый раз возвращаться на ночь в клинику, и между ними никогда не заходила речь о более тайных — не на людях, а наедине, — интимных свиданиях.
    И вот настал день, когда курс его лечения действительно подошел к закономерному концу — хирурги, психологи, массажисты сделали все, что смогли, и дальше должна была действовать только сама природа. В постоянном пребывании пациента в клинике больше не было нужды, и Ло захотелось обрести собственный кров. Он принялся подыскивать себе жилье. Понимая уже язык объявлений, помещенных в городских газетах, тем не менее самостоятельно справиться с задачей он был не в силах — в море предложений трудно разобраться без опытного руководителя. И естественно, этим руководителем стала Цзяоцин, то есть Дина, как Ло звал ее теперь. Однако девушке требовалось и отцовское «добро» на выбранную квартиру — ведь жилье должно было отвечать определенным требованиям и удобствам, не говоря о соображениях безопасности для необычного хозяина.
    Так и вышло, что однажды, в яркий весенний день, для того чтобы посоветоваться об очередном варианте будущей квартиры для Ло, она впервые привела молодого человека,ставшего ей едва ли не дороже всех на свете, в дом своих родителей. Хотя по документам они были и его родителями тоже, но до сих пор Ло не доводилось приходить сюда: доктор с женой жили в богатом пригороде Пекина, и долгий путь от клиники до их родового особняка пока считался слишком трудным для недостаточно окрепшего его организма.
    Просторный дом с цветущим садом, заполненным розовыми азалиями и кипенно-белыми вишнями, настоящим чудом сохранился во владении семьи во времена культурной революции. Они были обязаны этим отцу доктора Сяо, деду Дины, который тоже был выдающимся врачом и оказывал постоянную профессиональную помощь семье самого Мао, вот власти и не тронули их дом. Дед много ездил по свету, входил в состав почти всех правительственных делегаций, сопровождавших вождя и кормчего по разным странам; он не былубежденным коммунистом, но зато являлся отличным врачом, и это спасло ему жизнь. А его семье досталось в наследство неразграбленное загородное поместье, стоившее теперь немалые деньги.
    Ло чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы без последствий для здоровья проделать полуторачасовой путь в автомобиле, и доктор Сяо, его приемный отец, наконец-то смог принять молодого человека в своем доме. Выпив, по китайскому обычаю, ароматного зеленого чая — Дина была настоящей мастерицей по части традиционных чайных церемоний — и посидев за столом, уставленным закусками, они все вместе отправились осматривать дом.
    Ло с любопытством переводил глаза с традиционного восточного убранства комнат на предметы почти европейского комфорта и роскоши, с изумрудного шелка портьер на отсвечивающий голубоватым светом экран включенного компьютера, с привычных для китайцев циновок на полу на модные тяжеловесные светильники под потолком… Общим стилем дома доктора Сяо была эклектика, но вызвана она была не отсутствием вкуса или погоней за западной модой, а продиктована неизбежными следствиями современного образа жизни семьи, ее нежеланием отставать от прогресса, но при этом и потребностью сохранить корни своей древней национальной традиции. В результате дом получилсяобставленным несколько сумбурно и хаотично, зато весело и естественно; все было создано для удобства людей, а не для показного гостеприимства или нарочитого патриотизма.
    Однако самый большой интерес у молодого человека вызвал кабинет доктора Сяо на втором этаже. Здесь были собраны книги со всего света: китайские, американские, итальянские, французские… Доктор читал на многих языках — это было необходимо для его научной работы. Кроме специальной медицинской в кабинете находилось и огромное количество всякой другой литературы — философской, художественной и прочей; ведь библиотеку начал собирать еще дед, а потом ее постоянно пополняли и Дина с братом.
    Ло не мог оторвать взгляда от старинных шкафов красного дерева, некогда украшенных замысловатой резьбой, затем проточенных древесным жучком и отреставрированныхзаново. Разноцветные корешки книг манили и звали к себе, Ло казалось, что взять сейчас в руки один из томов — самое правильное и естественное движение, давно привычное для него и исполняемое механически тысячи и тысячи раз в течение его прежней, той, неведомой жизни. Доктор Сяо с женой, хорошо зная об интересе своего приемного сына к печатному слову, только молча переглянулись и оставили молодых людей наедине друг с другом и с книгами, спустившись в гостиную.
    Дина ласково провела рукой по книжным корешкам и сказала:
    — Наверное, ты очень любил читать раньше, Ло? Скажи, ты что-нибудь помнишь… какие-нибудь любимые строчки, может быть, стихи?
    Он коротко покачал головой. Небрежно скользнул глазами по книжным полкам, задержал взгляд на тяжелом, явно очень дорогом, сувенирном издании с кожаным переплетом и золотым обрезом, затем мельком взглянул на очертания незнакомых букв на переплете — и почувствовал неожиданный укол в сердце. Кажется… нет, невозможно, немыслимо. Но это же?… Он жадно схватил тяжеленный том, близко-близко поднес его к глазам, точно в мгновение ока вдруг заболел близорукостью, распахнул книгу посредине, наугад, и торжественно, нараспев, произнес несколько слов на незнакомом Дине языке.
    Ло держал сейчас в руках одно из подарочных изданий, вышедших в России к двухсотлетнему юбилею Пушкина, — какой-то заезжий высокопоставленный гость из России поднес его знаменитому китайскому доктору в качестве интеллигентного сувенира. И, пробегая глазами по черным закорючкам букв, каким-то чудом вдруг сложившимся в знакомые слова и вполне осмысленные строчки, молодой человек произносил — нет, читал! — то, что казалось ему давно забытым, а теперь обретенным заново. В нем бушевала настоящая эмоциональная буря, и о буре он говорил теперь дрожащим голосом, еле-еле нащупывая вновь оживающие слова и понятия:
    Бу-ря мгло-ю не-бо кро-ет, Вих-ри снеж-ны-е кру-тя…
    Он поднял голову от захлопнувшихся страниц, наткнулся взглядом на онемевшую от изумления, потрясенную Дину, ощутил приливший к голове жар — и потерял сознание.
    Очнулся Ло уже в большом и уютном кресле, стоявшем рядом с книжными полками и верой-правдой служившем доктору Сяо много десятилетий; Дина успела вовремя подхватить его. Ло успел удержать ее за рукав, уже собиравшуюся стремглав мчаться за помощью, и знаками объяснил — говорить он сейчас не мог, — что с ним все в порядке. Он и в самом деле чувствовал себя прекрасно, словно осознавая, что постепенно возвращается к себе и снова становится человеком, а не биологическим роботом.
    Антон Житкевич, еще, правда, не называя себя этим именем, был на пути к самому главному открытию своей новой жизни. С этого момента будто открылись шлюзы его памяти и воспоминания хлынули через них широким потоком. И он потянулся к Дине, заговорил быстро и путано, подбирая китайские слова и стремясь донести до нее самое важное: он знает эти знаки, он может складывать их в слова, он понимает текст книги! Он… да что говорить, он просто есть — существует! А девушка смотрела на него с радостью и удивлением, вспоминая, как они с отцом принимали его то за немца, то за финна, то за француза и ни разу не подумали, что их гость, их друг — выходец из соседней России. Это просто не могло прийти им в голову, потому что Ло казался слишком далеким от того образа русского человека, который знаком им был по китайской и европейской прессе — с громким голосом, непременным пьянством, великодержавной заносчивостью, крикливыми и безвкусными манерами…
    Впрочем, теперь они оба вполне могли бы соответствовать этому не слишком симпатичному образу, потому что заговорили разом и громко, перебивая друг друга, стремясь высказаться и ухватить что-то главное, что еще ускользало от них и не давало покоя своей недосказанностью. Их радостные крики услышали внизу; прибежала жена доктораСяо, и Дина знаками остановила мать, чтобы та не перебивала Ло. А Антон, вновь схватившись за том Пушкина, декламировал и декламировал строчки, от которых не мог оторваться.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:16 am автор Lara!

    Пожилая китаянка недаром всю жизнь была женой врача. Не говоря ни слова, она повернулась и тихо вышла, а уже через минуту в библиотеке появился сам Сяо. Он молча смотрел на молодого человека, который, кажется, и не заметил появления в комнате старого доктора. Жадными глазами человека, долго искавшего и наконец-то нашедшего смысл и радость существования, Антон вглядывался в буквы, в слова, во фразы, которые были ему до боли знакомы. Он жадно поглощал строку за строкой, страницу за страницей, и в его мозг поступала та информация, которая считалась потерянной навечно. А старый врач внимательно следил за этим упоительным чтением, лучше кого бы то ни было понимая, что происходящее сейчас с памятью его приемного сына непременно и неизбежно перевернет еще раз жизнь всей их семьи. Вздохнув, он быстро глянул на встревоженное и счастливое лицо дочери и решительным жестом остановил извержение из уст Ло непонятных ему слов русской книги.
    Профессор Сяо знал: надо действовать очень быстро, чтобы закрепить вновь обретенные ассоциативные связи в мозгу пациента. Он поспешил к соседнему шкафу, вынул оттуда большую папку, где хранил вырезки из газет, повествующие об авиакатастрофе, и развязал ее тесемки. Он отлично помнил, что самолет компании «Чайна лайн» летел через Москву. Но это была, как писали китайские газеты, всего лишь промежуточная посадка, где самолет из Парижа — так считала семья профессора — только дозаправится топливом. Явно выраженная европейская внешность Ло почему-то заставляла их думать, что он летел непременно из самого Парижа — оттого-то они и ставили ему без конца французские песенки, на которые парень никак не реагировал. Но если он ухватился за Пушкина… значит — русский?!
    Доктор Сяо усадил Ло рядом с собой и попросил его успокоиться. Но тот не мог усидеть на месте: его трясла крупная дрожь, руки совершали бесцельные и хаотичные движения, он вскакивал, ходил по комнате большими шагами и говорил, говорил, говорил…
    — Да, теперь я понимаю… Точнее, начинаю понимать. Если я могу читать по-русски, значит, я вырос в этой стране, учился там в школе, изучал… Что? Что изучают в России?
    — Все что угодно, — улыбнулся профессор, неотступно следя за мечущимся по комнате Ло. — Это великая страна, и науки там великие…
    Он запнулся, заметив, как скривился Ло, будто отмахнувшись от ответа доктора.
    — Не то, не то! — с отчаянием, точно он был не в себе, проговорил молодой человек. — Великие науки — это не говорит мне ни о чем! Нужно что-то конкретное, такое, за что я мог бы зацепиться мыслями, памятью, инстинктом…
    Профессор молчал. Он не мог сейчас помочь своему пациенту: таинственная работа мозга должна была совершаться сама по себе, заржавевшие механизмы памяти ждали лишьнеобходимого толчка, который мог совершить только сам Ло.
    Но Дина не хотела и не могла ждать. И пересохшими губами, едва живая от волнения, она наивно прошептала единственно правильное в данный момент:
    — Там изучают литературу. Там великая литература. Ты должен был читать и любить русские книги… Ты помнишь имена: Толстой, Тургенев, Достоевский?
    Ло на мгновение застыл в растерянности, и четкий голос доктора Сяо прорезал, разорвал установившуюся в комнате и опасную сейчас тишину:
    — Не уходи в себя, Ло. Ответь: ты помнишь эти имена?
    — Да… — пробормотал он, и Дине показалось, что расширенные его зрачки остановились, замерли, как и он сам, и повернулись внутрь, в душу, в непостижимый внутренний мир просыпающегося человека. — Да, помню. «Война и мир»… «Отцы и дети»… «Преступление и наказание»… Я, наверное, хорошо учился в школе, раз я все это помню. Через столько лет… Или я читал это потом, после школы?
    — Русские много читают, — мягко сказал доктор Сяо. Он готов был произносить любые банальности, лишь бы не дать сейчас Ло остановиться и снова уйти в себя. Работа памяти не должна была прекращаться ни на минуту, ниточку нужно продолжать вытягивать из клубка — иначе возникла бы опасность, что она вновь запутается в себе подобных…
    — А где я жил? В городе, кажется? Да, я жил в Москве… Я помню это. Я любил арбатские улицы. Что такое Арбат? — Он вскинул глаза на Дину, но та лишь беспомощно пожала плечами. Она никогда не бывала в Москве, и слово «Арбат» ей ни о чем не говорило.
    — Значит, я из России… — Ло бросился в кресло и застыл в нем, сцепив руки на коленях в прочный замок. Возбуждение начало проходить, и теперь он чувствовал себя так,словно по нему прошелся многотонный каток, расплющивший его силы, желания, волю.
    — Погоди, Ло. Нельзя, да и просто невозможно вспомнить всю жизнь сразу. Давай начнем с конца. Мы можем выяснить, кто ты такой и откуда, только из материалов о катастрофе лайнера. Тебе трудно, больно это вспоминать, но ничего не поделаешь… — И профессор стал вынимать из папки вырезки, которые он перебирал за прошедшее время неисчислимое количество раз. — Вот полный список пассажиров рейса. Смотри, среди них есть только одно русское имя, единственный подданный России, Антон Житкевич. Тебе очем-нибудь говорит это имя?
    Доктор Сяо внимательно взглянул на молодого мужчину, но тот молчал. На смену нервному возбуждению пришла апатия, и сейчас Ло показалось вдруг, что, возможно, и незачем ворошить прошлое. Все равно они ничего не выяснят. И он навсегда останется созданием доктора Сяо. Может быть, и к лучшему?…
    — А вот и продолжение, — Дина взяла в руки хорошо знакомый ей, уже пожелтевший лист газеты. — Здесь сообщается, что прилетевшие из России близкие того пассажира — его жена Светлана Житкевич и его партнер по бизнесу Сергей Пономарев — не опознали Антона среди троих мужчин, оставшихся в живых. Российским гражданам выдали останки того, кто предположительно мог быть тем самым Антоном Житкевичем, и они увезли их на специальном самолете для захоронения в Москве.
    Лицо Ло исказила непреднамеренная и болезненная гримаса. Девушка хотела продолжать, но отец предостерегающе поднял руку, бросив дочери короткий и строгий взгляд:
    — Спокойно, Ло. Давай пока больше не будем углубляться в детали. Тебе нужен перерыв, ты и так потратил сегодня много сил. Но начало положено, Ло! Появилась ниточка, по ней мы сможем идти дальше.
    Ло вяло и безразлично кивнул, а доктор шепнул дочери: «Дина! Вызывай завтра на утро психолога. С Ло нужно работать аккуратно, но работать непременно, непременно… И постарайся не оставлять его сегодня одного».
    А молодой человек в изнеможении полулежал в кресле, закрыв глаза и не делая даже попытки вслушаться в тот тревожный шепот, которым обменивались доктор и Дина. На сердце было тяжело. Удивительно, но новые знания и открытия не принесли ему радости. Он вдруг разом лишился обретенного после выздоровления покоя. В нем снова поселились тревога и ощущение какой-то опасности, точно его ждет капкан, или за ним кто-то охотится, или он заблудился в незнакомом лесу…
    Доктор Сяо был прав: профессиональный психолог в этот миг был ему крайне необходим. Психика Ло — как и психика любого другого человека — не готова была к новым потрясениям и лишь с огромным трудом (и, возможно, немалым ущербом и потерями для здоровья) могла справиться с нахлынувшим потоком воспоминаний.
    Глава 8
    С утра к Ло, который провел и эту ночь в больнице, пришли доктор Сяо и молодой высокий юноша — новый штатный психолог клиники, только что вернувшийся из Америки. Доктор Сяо посчитал, что Ло сейчас нужны новые методы работы с сознанием, самые передовые методики восстановления памяти. Этот серьезный юноша, изучавший медицину в Штатах, выслушал историю Ло и сообщил свое решение: он будет работать с пациентом, но только в собственном, специально оборудованном кабинете. И они, спустившись на лифте и пройдя по длинному коридору, оказались в небольшой комнате с плотно закрытыми окнами, удобной кушеткой и креслом для врача.
    Когда остались одни, врач предложил Ло устраиваться поудобнее, спросил, какую музыку тот предпочитает, поставил диск, и заструилась тихая, приятная мелодия. Сам доктор уселся в кресло, приглушил свет настольной лампы и начал:
    — Пожалуйста, успокойтесь, Ло. Расслабьтесь полностью. Закройте глаза и представьте, что сейчас ярко светит солнце, вас овевает приятный ветерок, вам тепло и хорошо. Вы ребенок — беззаботный, смешливый, свободный…
    Ло собирался было возразить ему — он никогда больше не сможет почувствовать себя беззаботным и свободным ребенком, — но, к своему изумлению, вдруг понял, что ему не хочется спорить, не хочется возражать, а так и тянет прикрыть глаза и отдаться воле волн, которые несли его по мягкому и теплому морю навстречу голосу, настойчиво предлагавшему:
    — Расскажите мне, что вы видите? Начинайте же, Ло!
    Ло? Нет, не так. Какое-то странное, иноземное имя… Родители же зовут его совсем иначе: Антоха, Антошка. И друзья тоже. И учителя. И даже она — Светка, Светланка…
    Раннее весеннее утро, яркий солнечный свет… Но тепла еще нет: снег только начал таять, на улице холодно, и солнечные лучи обманчивы. Середина марта. Тихая московская улочка, старинная школа — очень известная, языковая, как говорили…
    — Таких тогда было немного, — сонным, счастливым голосом говорил Ло, не зная, что думает вслух. — Мне нравится гонять по школьному двору, нравится играть с друзьями. А вот и весь наш девятый «Б», мы собрались у школы и играем в последние снежки; мы знаем, что скоро от снега не останется и следа. Сегодня суббота, обычно по субботам мы не учимся, но нам объявили сбор макулатуры…
    Антон подробно и буднично описывал врачу картинку, возникающую в его памяти, но потом, захваченный потоком воспоминаний, замолчал. Он наблюдал свою жизнь точно в волшебном калейдоскопе — мельчайшие мозаичные кусочки вдруг складывались в яркие узоры, и он подумал, что наблюдает за этими событиями со стороны, будто смотрит увлекательное кино…
    В то субботнее, ничем не примечательное утро невыспавшиеся и недовольные девятиклассники дожидались в школьном дворе, когда им определят фронт работ. Предстояло ходить по обшарпанным подъездам, звонить в квартиры к незнакомым людям, разговаривать с нелюбезными бабушками и дедушками, дядьками и тетками. Антон, как и все ребята в их классе, отлично знал, что некоторые взрослые, у которых есть или недавно были в семье собственные школьники, охотно вынесут им пачки запыленных старых газет, радуясь возможности помочь им, а заодно избавиться от мусора. Зато другие, не открывая двери, могут злобно накричать, прогнать. А третьи, с подозрением рассматривая непрошеных ранних субботних гостей, нехотя, как милостыню, подадут школьникам несколько старых журналов и непременно будут ждать потом долгих выражений благодарности…
    Ребята знали все это наперед, и класс вышел на обязательное мероприятие без всякой охоты. Единственное, что было приятным во всем этом дне, это возможность пообщаться без уроков, пококетничать и поболтать друг с другом, спокойно обсудить какие-то проблемы. Они рассеялись по школьному двору, облепили некрашеные после зимы лавочки; несколько мальчишек пытались что-то изобразить на турнике, подтягивались и громко смеялись, привлекая к себе всеобщее внимание, а девочки обсуждали новую пионервожатую.
    Увереннее других говорила изящная стройная девочка; ее голос звенел на весь двор, и глаза Антона — в какой бы точке школьного двора он ни находился в этот момент — как магнитом притягивались к ее милому лицу.
    — Конечно, малышне с такой вожатой, как она, возможно, здорово, — самоуверенно говорила девушка, — но и мне было бы с ней тоже интересно! Красивая, интеллектуальная… А помните нашу выдру? Ей всего год до пенсии оставался.
    — Ну ты не права, Светик! Мы с ней и в походы ходили, и песни у костра пели, и праздники всякие устраивали. Здорово было!
    — Ну конечно, — с презрением протянула спорщица. — Здорово, как бы не так! А вы забыли, что она на дискотеке даже медленные танцы запрещала? Вот уж дура набитая! — И Света резко оборвала разговор, повернувшись к оппонентке спиной и махнув копной светлых длинных волос. Она не привыкла к возражениям подруг. Она привыкла всегда иво всем быть правой.
    Кругом расхохотались. Одноклассникам нравилось поведение Светы — ее самолюбивая уверенность в себе и напористость. Она, бесспорно, была заводилой в классе. Хотя некоторые особо осторожные девочки не очень-то с ней дружили, предпочитали держаться подальше. Они и сами вряд ли смогли бы объяснить причины своей настороженности и даже не догадывались, что глубокими корнями она уходит в те давние времена, в тот самый пятый класс, когда Света только пришла в их престижную центровую школу.
    С самого начала она была не такой, как все, — не так одевалась, не так выглядела, не так вела себя, как большинство девочек. Ее растила одна мать, отца не было. «Он их бросил», — шушукались и сплетничали о Свете девчонки из благополучных семей, даже не подозревая, что именно эта ее особость и сообщает характеру их одноклассницы поразительную волю к выживанию, жизнеспособность, хваткость в достижении целей и стремление приобрести жизненные блага любой ценой — все то, что было в дефиците в характере других, более мягкотелых ее сверстниц…
    В мозгу Антона, потянувшегося когда-то на яркость Светиной натуры, как на обманчивый манок, картина весеннего дня, сбора макулатуры в московской школе проявлялась медленно и верно, будто на фотобумаге. Четче всех он вспомнил отчего-то именно ее, Свету Журавину: стройную фигурку, вечно задранный нос, всегдашнюю готовность противостоять обиде. Эта девчонка всегда была на взводе, готовая и к слезам, и к беспричинному смеху. И он остро почувствовал ее переживания, готовый защитить от любого, кто посмеет ее обидеть… Ему хотелось всегда быть рядом с ней, и однажды это желание осуществилось. А дальше… что же было дальше?
    Картина воспоминаний казалась сейчас яркой и объемной, точно все это случилось совсем недавно. Но, как внезапно разорвавшаяся кинолента, и эта картинка вдруг исчезла, и Ло очнулся, щуря глаза, словно после долгого сна, и потирая лоб, чтобы собрать разбежавшиеся мысли.
    — Ну как вы? Как себя чувствуете? — Молодой психолог, о присутствии которого Ло успел напрочь позабыть, внимательно смотрел на него.
    — Знаете, какое-то мучительное ощущение. Будто я сам на себя смотрю со стороны. Так бывает иногда во сне: смотришь нечто, похожее на кино, а потом вдруг оказываешьсясреди его героев и уже сам принимаешь участие в событиях, — задумчиво произнес Ло.
    — Тогда давайте прервемся, — решительно сказал психолог. — Вы не должны сразу вспоминать слишком много, чтобы не повредить восстановившиеся связи в вашей памяти. Пожалуйста, соблюдайте осторожность. И прошу вас не напрягать свой мозг без моего наблюдения. Мы будем работать не более двух часов в день. Завтра в это же время, с утра, я жду вас здесь, в кабинете.
    Ло был опустошен и вымотан сеансом, который, оказывается, продолжался всего-то час. Он вышел из кабинета врача и медленно побрел в свою комнату. Его поразило не столько то, что он обретает себя, другого, пока во многом неизвестного, сколько то, что собственную жизнь он вспоминает лишь в ощущениях, в эмоциях, в давних впечатлениях и лицах. Не события, не памятные мгновения жизни, которых у него, как и у любого другого человека, наверняка было немало, а точечные вспышки былой нежности, страсти, жалости, любопытства… Как отблески солнца, как пляшущие зайчики на белой стене, так и его жизнь писалась перед его мысленным взором не буквенными фразами, а золотымии черными пятнами давно позабытых чувств.
    Он так устал и измучился, что силы совсем покинули его. Ло растянулся на кровати и заснул. Во сне он летал — тоже давно забытое детское ощущение, которого он не испытывал уже давно… А проснулся от звука открывающейся двери и увидел прямо над собой улыбающееся, милое, склоненное к нему лицо Дины. За ее спиной снова чудесным образом струился солнечный свет, и силуэт девушки, подсвеченный сверкающим контуром — как тогда, в миг их первой встречи, — показался ему тонким рисунком на лаковой поверхности китайской шкатулки, неуловимым, неудержимым моментом истины, мгновенным росчерком счастья… Ло притянул ее к себе, зарылся носом в уже знакомый, родной запах ее волос, кожи, всего ее существа и подумал: какие бы тени ни вставали перед ним, явившись из прошлого, какой бы ни показалась ему прежняя жизнь, но он уже никогда не забудет эту девушку и никогда не сможет представить свою дальнейшую дорогу без нее…
    И тут вдруг перед ним вспыхнуло, но сразу погасло надменное и, видимо, некогда любимое женское лицо из минувших лет. Затем так же словно вспыхнули призраки ушедших людей и еще тех, что не ушли, но были невероятно далеки от него… Усилием воли он отогнал желание вновь погрузиться в лабиринты памяти. Только Дина сейчас имела для него значение, только она одна была важна. Она находилась рядом с ним, так близко: тело к телу, сердце к сердцу. Она жила им и стремилась помочь ему… И медленно, медленно он погрузился взглядом в ее бездонные глаза, отдаваясь ей целиком и уже не принадлежа больше своему прошлому.
    ЧАСТЬ3

    Глава 1
    Вернемся, однако, в девяностые годы…
    Наш Антон, тот, прежний, привык считать дом профессора Лаптева то ли частью, то ли своеобразным отделением, филиалом своего собственного дома. Правда, начав серьезно заниматься бизнесом, он смог навещать Лаптева реже, чем прежде, но все же раза два в месяц неизменно проводил выходные у старого друга. Иван Петрович с интересом выслушивал новости Антона — научные и личные, всегда умел подсказать правильный выход из ситуации, давал дельные советы. Проживший свою жизнь при социализме и про рынок только читавший в книжках или же видевший его в кино, он имел, тем не менее, широкие понятия о человеческой природе, и его взгляды часто помогали Антону взглянутьна свои отношения с тем или иным партнером по-новому. Эти постоянные встречи давно стали частью жизненного пространства и для Антона с Костиком, и для Ивана Петровича с внучкой Настенькой, нередко гостившей у деда.
    Родители девочки, сын Лаптева Борис с невесткой Галиной, жили в Питере. Собственно, и сам Иван Петрович был коренным питерцем, однако когда-то решил, что столица предоставляет ему больше возможностей для научных контактов и гораздо лучшие перспективы для исследований. В квартире же покойной жены Лаптева, и матери Бориса, осталась жить семья молодых.
    Сын Лаптева и его жена были геологами, работали в геолого-разведочной экспедиции и с ранней весны регулярно уходили в «поле», возвращаясь только поздней осенью. Как и большинство геологов, Борис был мастером на все руки. Все умел, многое знал, обладал бесчисленными талантами: прекрасно пел и играл на гитаре, даже сам, под настроение, писал песни, которые мгновенно становились популярными у друзей. К тому же они с Галей оказались настоящими фанатами жизни на природе, «в полевых условиях». Поэтому при любой возможности, тем более когда начинался сезон, они забрасывали Настеньку к деду в Москву и покидали цивилизацию. Иван Петрович, не одобрявший никакихстрастей, кроме сугубо научных, ворчал по этому поводу, но в глубине души был доволен присутствием ребенка в своем доме. Он договорился с соседней школой, и Настя попеременно училась то дома в Питере, то в Москве, у деда.
    Зимой, меж сезонами, Борис с Галиной, не прекращая наездов в экспедиции, где деятельность хоть и сокращалась, но не замирала полностью, занимались тем, что обрабатывали недорогие поделочные камни, собранные летом, и создавали из них красивые экспозиции. Это приносило им не только эстетическое удовольствие, но и хороший заработок. Их камни легко расходились по Питеру, оседали в домах любителей минералов, знатоков горного дела.
    Зимой Настины родители тосковали по настоящей полевой жизни, рассматривая городскую квартиру как клетку, а себя — как зверей в зоопарке, мечтающих о воле. Хотя им и зимой всегда хватало дел (бумажная работа над отчетами, разбор образцов, подготовка к грядущим поездкам, их любимые поделки, наконец), все же зимние месяцы казались им какими-то неполноценными, ненастоящими. Их все равно тянуло на природу, и в этом была их подлинная страсть. И насытить ее зимой им иногда помогал подледный лов. Кстати, Галина всецело поддерживала мужа в этом его увлечении.
    И вот однажды, в самом начале весны, в положенное время начался клев — пошла корюшка. Настя, давно привыкшая к своему положению «подкидной внучки» (так обычно, не без скрытого удовольствия, шутил ее дед), самостоятельно приехала в Москву на весенние каникулы. У них с Иваном Петровичем заранее была разработана обширная программа всяческих развлечений: походов в кино, в консерваторию, в театр и даже в новомодные московские кофейни и кабачки, которые оба они одинаково любили.
    Родители освободили себе от лишних забот несколько дней для подледного лова и обещали позвонить, как только вернутся домой. Но вместо них позвонила соседка. Трагическим, плачущим голосом она сообщила, что Борис находится в больнице, где-то в пригороде, в тяжелом состоянии, а Галина погибла.
    Иван Петрович с Настенькой немедленно, первым же поездом, выехали в Питер. На вокзале они взяли машину, погнали в указанную клинику и… все равно опоздали. За час до их приезда, не приходя в сознание, Борис умер. Оказалось, что с Настиными родителями произошло то, что нередко, между прочим, случается с неосторожными рыбаками на Финском заливе каждую весну. Льдина раскололась прямо под Галиной, и она стала быстро погружаться под воду: в тяжелой зимней амуниции, в валенках с галошами, в толстом тулупе, у нее практически не было шансов спастись. Она утонула почти мгновенно. Муж и еще пара рыбаков пытались ее спасти; Борис бросился в воду, нырял, долго барахтался в ледяной воде, не желая отказываться от тщетной надежды найти жену. Те, кто был рядом, в конце концов силой вытащили его. Однако даже его тренированный, могучий организм не вынес длительного переохлаждения, и он умер в больнице так и не придя в сознание.
    И Борис, и Галина были единственными детьми у своих родителей. Ее отец с матерью были давно уже покойными. И теперь Иван Петрович с Настеной остались вдвоем…
    Узнав в институте о несчастье, постигшем Лаптева, Антон бросился в Питер. Он был одним из первых, кто вошел в квартиру на Литейном после возвращения деда с внучкой из больницы. Иван Петрович осунулся, точно весь сразу сжался и похудел. Глаза за толстыми стеклами очков покраснели и слезились, стали еще меньше и беззащитнее. Профессор сидел в гостиной на диване, уставясь в пол, и не двигался.
    Антон подсел к нему, обнял за плечи и сказал, неожиданно для себя перейдя на «ты»:
    — Не надо, не сиди так. Лучше поплачь, легче будет.
    Иван Петрович, так и не отведя взгляда от пола, не пошевелившись, произнес совершенно бесцветным голосом:
    — Нет, Антоша. Мне теперь плакать нельзя, и так до могилы недалеко. А мне еще внучку поднимать…
    Разумеется, Антон взял на себя всю организацию похорон и поминок. Забот было много, города он совсем не знал. Но ему на помощь пришли сотрудники той геологической экспедиции, в которой работали молодые Лаптевы. Заплаканные симпатичные женщины хлопотали на кухне, молодые мужики, чем-то похожие на Бориса, такие же здоровые, молчаливые и бородатые, куда-то ездили договариваться — в загс, на кладбище, к сторожам и могильщикам…
    Возвращались из Питера в Москву они вместе. Лаптев осунулся, и борода его висела как-то понуро. Горе придавило его. Он потерял сон, категорически отказывался принимать успокоительное или даже простые сердечные капли. Если бы не внучка, он, пожалуй, не пережил бы случившегося. Только ответственность за ребенка заставляла его как-то держаться и помнить о будущем.
    После долгих раздумий о том, как лучше построить это самое общее для них с Настенькой будущее, Иван Петрович покинул пост директора института, оставив себе лабораторию и должность ведущего научного сотрудника. Антон, принявший несчастье своего старшего друга и шефа близко к сердцу, теперь хоть и редко виделся с ним на работе, но постоянно держал его в центре своего внимания и старался навещать по выходным. А ведь и у самого был еще на руках отец, отдалившийся от всех и практически ушедший в себя. И он тоже требовал постоянного душевного внимания. Антон подумывал о том, чтобы забрать его к себе, но Светлана и слышать не хотела, предлагая поместить Житкевича-старшего в какую-нибудь клинику нервных болезней со строгим режимом. Этот вариант Антону не подходил, но приходилось признать: проблему по уходу за отцом надо было как-то решать.
    Вот всеми этими заботами — рабочими, личными, отцовскими, сыновними, дружескими — и была накрепко забита голова Антона. Он успевал думать об этом в течение коротких перекуров на протяжении плотно забитого делами дня, во время переездов по городу, поздними вечерами, когда возвращался домой с очередных переговоров… И однажды, когда он, вернувшись домой, устало поцеловал Костика перед сном и быстро сварил себе на ужин пельмени, в квартире раздалась мягкая трель телефона. Житкевичу часто, ив урочное, и в неурочное время, звонили коллеги и партнеры по бизнесу. Но это оказался особый звонок: Антон услышал голос Сергея. Друг был в Москве и хотел повидаться с ним.
    Сергей Пономарев почему-то ни разу до этого не звонил Антону и почти не давал о себе знать в последние годы. Он не встречался с Антоном после возвращения того из армии, не был на их свадьбе со Светой. Да это и понятно, думал тогда Антон: молодой дипломат сперва проходил практику в Китае, а затем уже стал постоянно работать в том далеком краю, строил карьеру, изучал далекую и сложную страну… Однажды, правда, поздравил друзей письменно, будто по дипломатическому этикету — сразу и со свадьбой, ис рождением сына. О себе сообщал крайне скупо, и из его редких писем — не более двух-трех за все время — ничего нельзя было понять о его жизни: какая должность, чем занимается, женился ли…
    Зная Сергея, Антон понимал: если бы все у него было отлично, он бы непременно похвастался, написал о своих достижениях. А если жизнь складывается средненько — все как у всех, хотя бы и в Китае, — то и писать вроде не о чем. Антон же вспоминал о друге часто, особенно в последнее время. Ему нужен был близкий человек — и не пожилой, а именно ровесник, похожий по мироощущению, — который помог бы разобраться в тупиковой семейной ситуации Житкевичей. Дело в том, что лучше она не становилась: Светлана продолжала бойкотировать свои семейные и супружеские обязанности, пропадать при любой возможности по вечерам и по выходным. Сергей — единственный человек, думал Антон, который, хорошо зная и понимая Светку, смог бы поговорить с ней по душам, в чем-то переубедить ее, что ли… А самое главное — понять и объяснить ему, Антону, что он сам сделал не так и почему девка свихнулась.
    Как ни странно, молодому ученому и отцу семейства все еще казалось, что достаточно только как следует поговорить со Светланой, и она все поймет, переменится, исправится. Обладая острым и цепким деловым умом, он по-прежнему оставался весьма наивным во всем, что касалось человеческих чувств и взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Ему очень трудно, даже невозможно было хотя бы на мгновение допустить мысль, что жена не любит и никогда не любила его, что она просто расчетливая и циничная дрянь, которая многие годы только использует в своих целях его любовь, его заработки и его возможности. Нет, думал Антон, надо еще немножко потерпеть, и все встанет на свои места. У них есть условия для нормальной жизни — работа, квартира, друзья, достаточные для безбедного существования деньги. Есть воспоминания о школьной дружбе, есть чувство, которое связывало и все еще связывает их, а самое главное — есть прекрасный сын, Костик, который навсегда связал их и сделал их брак осмысленным и прочным. Это было то, ради чего стоило сохранять семью и стараться прощать друг друга.
    И потому звонок, раздавшийся поздним вечером в квартире Житкевичей, Антон воспринял как знак свыше. Он давно уже в душе поджидал Сергея, надеялся на встречу с ним, на прямой разговор и его дружескую поддержку.
    Глава 2
    Сергей шел к друзьям в субботу вечером, не забыв прихватить цветы для Светланы и пиво для себя с Антоном. Ведь давно не виделись! Наверняка все они сильно изменились за прошедшее время, нет, конечно, остались молодыми, но одновременно сделались и взрослее, и мудрее… Впервые Пономарев направлялся в дом, который стал общим семейным домом для его старого друга и его первой любви; этого мужчину и эту женщину он хорошо знал каждого в отдельности, но совсем не представлял себе их вместе.
    Собираясь теперь увидеть Антона и Свету, Сергей испытывал странное чувство, одновременно острое, сладкое и печальное. О старых школьных друзьях он думал как о людях, которые погрязли в московском, весьма нелегком и скучном быте. Скорее всего, они стали нудными обывателями, озабоченными прежде всего кастрюлями, пеленками и заработками…
    Сергей твердо решил навестить их всего один раз. Совсем не появиться у них он не мог: они могли узнать о его возвращении от общих знакомых и обидеться. А зачем обижать людей и наживать врагов без особой необходимости? «Ладно, — убеждал он себя, — увижу своих школьных друзей еще раз и попрощаюсь с ними навсегда. Они теперь — семья, у них общий сын. Зачем нарушать их идиллию? Да и мне эти старые связи совсем ни к чему…»
    Сергей Пономарев собирался теперь предстать перед ними в качестве профессионально сложившегося и материально обеспеченного дипломата, хотел выглядеть личностью неординарной, яркой, состоявшейся. Он вообще любил чувствовать себя успешным человеком, который привык покровительствовать своим знакомым, кроме, конечно, тех, что принадлежали к дипломатическому кругу и прекрасно были осведомлены об истинном положении вещей. О своем реальном теперешнем ранге (должности мелкого клерка, чиновника одной из низших категорий) он решил ничего не говорить. Кстати, и из Министерства иностранных дел он ведь не увольнялся: отец убедил его выждать, посмотреть, как пойдут дела у этих новоявленных демократов. Так что представляться дипломатом он имеет полное право. И незачем, кстати, было знать Антону и Светке, что после стремительной отставки отца Пономареву-младшему было не на что больше рассчитывать в министерской структуре.
    Выйдя из метро на станции «Новые Черемушки», Сергей быстро нашел нужный дом. Поднялся на пятый этаж, остановился у искомой квартиры — приюта счастливых молодоженов, как он, усмехнувшись, назвал их жилье про себя, лучше других зная подоплеку этого брака. Ну и гнездышко они себе свили! Пятиэтажный панельный дом, серый подъезд, грязные лестницы… Он пытался иронизировать, чувствовать себя снобом, чтобы сбить, снизить собственное волнение. Но холодок побежал по коже, и руки невольно сжались, когда он нажал кнопку звонка и услышал за дверью топот детских ножек и звонкий крик: «Мама, папа, можно, я сам открою?»
    Вот черт! Он ведь совсем забыл про ребенка! Цветы и пиво — разве так приходят в семейный дом друзей после долгой разлуки?! Как дипломат, он был очень чувствителен к подобным вещам. «Да, ну и лажанулся, — выругал он сам себя. — А ведь надо держать марку! Тоже еще гость из далекой заграницы!»
    Однако сокрушаться было поздно: дверь уже открывалась. На пороге стояла интересная блондинка со злыми, но красивыми, широко распахнутыми глазами. Тщательно уложенные волосы, хороший макияж, ухоженные руки… Точеную фигурку (а она стала еще соблазнительней, невольно отметил про себя Сергей) обтягивали узкие черные леггинсы и ярко-оранжевая открытая майка. Увидев Сергея, она широко улыбнулась и наконец превратилась в Светку — ту самую Светку, что когда-то сидела с ним за одной партой, а позже сладко и страстно стонала в его объятиях…
    Он и узнавал, и не узнавал свою первую любовь в женщине, что теперь обнимала его, хлопотала, вилась перед ним вьюном. Разумеется, он помнил, что в этой квартире его встретят Света с Антоном, но чтобы у Светланы были такие резкие движения, такие злые глаза, такое стервозное выражение лица — какое-то иссушенное, точно изголодавшееся по счастью… — нет, этого он не мог себе представить. Да и вообще он редко вспоминал и думал о ней, только если вдруг ненадолго охватывала тоска по ушедшей юности, по Родине, по верной дружбе школьных лет. Но такие минуты случались с ним все реже и реже, он совсем не скучал в Китае, окруженный друзьями, партнерами и коллегами. Да икитаянки, как он не раз имел случай убедиться, были отменно хороши во всех отношениях, и Сергей пользовался там взаимностью у красивых девушек.
    Конечно, иногда он чувствовал себя все-таки виноватым перед Светкой. Ошибка молодости — да, но какая пылкая и искренняя! В ту пору родители поступили с ним, конечно,жестоко. И это, несомненно, сделало Сергея циником. Он хоть и считал теперь, что они были правы, заботясь только о его благе, но больше так никогда и не испытал подобного сильного чувства ни к одной из встреченных им женщин.
    А его между тем уже затащили в гостиную, плеснули в высокий бокал отличного коньяка («Согрейся!»), поставили на красиво сервированном низеньком столике тарелки с закуской. Оглядывая друзей, Сергей заметил, что Антошка старается выглядеть приветливо и бодро, но в его глазах накопилась затаенная грусть. Именно так и должны выглядеть неудачники, решил Сергей и снисходительно пожалел друга: он выглядел очень скромно в своей неброской домашней одежде! Правда, Антошка и прежде не обращал особого внимания на собственный внешний вид, не любил модной одежды, не пытался выглядеть круто; но сейчас вид у него был совсем какой-то запущенный. Упрямо торчали отросшие волосы, застиранная клетчатая рубашка имела неопределенный цвет, а растянутые джинсы висели мешком. Костик, такой же беленький, как и родители, жался к отцу, разглядывая нового дяденьку с большим любопытством.
    После приветствий, поцелуев и похлопываний по плечу мужчины какое-то время молча исподлобья рассматривали друг друга, а потом вдруг хором, одновременно спросили:
    — Ну как ты?… — И засмеялись, почувствовав мгновенное облегчение от того, что их мысли звучат по-прежнему в унисон. Сразу повеяло прежней близостью, теплотой и простотой отношений, прошлыми, давно ушедшими годами.
    Они заговорили сразу обо всем, и Сергей, расспрашивая Антона о его делах с видимой, немножко наигранной заинтересованностью, одновременно внимательно оглядывал квартиру. Ему тоже предстояло подыскивать себе какое-то самостоятельное жилье, скорее всего, небольшое и где-нибудь на окраине — иных вариантов его нынешнее состояние дел и не предполагало. И он хотел получить пользу от своего визита. У Светланы с Антоном, показалось ему, все тут было модно и красиво обставлено.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:17 am автор Lara!

    «Вот заодно и проведу маркетинговое исследование по современной мебели и бытовой технике», — решил Сергей и заговорил о том, что волновало его в данный момент:
    — По-моему, вы отлично устроились, ребята. Молодцы! И все у вас здорово… А мне, кстати, тоже надо что-то срочно придумывать с жильем. С родителями жить стало просто невозможно.
    — Случилось что-нибудь? — мгновенно спросила Светлана. Ее голос был елейно ласков, но на самом деле в глубине души она испытала сейчас чувство злорадного удовлетворения. Люди, которые когда-то отвергли ее, похоже, не могли похвастаться процветанием. Так им и надо!
    Гость коротко глянул на нее, усмехнулся про себя и пояснил:
    — Отец после девяносто первого года остался как бы не у дел. Знаете, такое со многими случилось… — И, дождавшись сочувственного кивка слушателей, продолжил: — Сначала болел, теперь поправился. Но, разумеется, пришлось выйти на пенсию. По дому слоняется, руководит процессом приготовления обеда. В кастрюли заглядывает, мать изводит. По три раза спрашивает: «Суп солила?»
    — Да ты что? — ужаснулась Светлана. — А дача как? Он же обожал все эти дела — цветочки, огурчики… — Она ловко и быстро накрывала стол к ужину, приносила блюда с горячим, а сама все никак не могла насмотреться на Сергея.
    — Дачи больше нет. Она ж была государственная, и ее, конечно, отобрали. Поездки на курорты, в ведомственные санатории также отпали. Осталась городская квартира, надежды на мою карьеру — и все. Вот так. Закат империи.
    Сергей держался бодро, энергично, с подчеркнутой веселостью. Он был в хорошей форме: в дорогих джинсах, при швейцарских часах, от него веяло свежим запахом изысканного мужского парфюма. У него еще не кончились деньги, заработанные в Китае, и он с шиком тратил их на себя, посещая дорогие московские магазины и тусовочные места, которых прежде в столице днем с огнем было не сыскать. Все в его облике, казалось, так и кричало: у меня все еще впереди! Меня нельзя не заметить! Я буду успешен!..
    Вскоре разговор, как это принято в российских домах, перешел на политику. Суждения гостя были взвешенными и внушительными. Он вращался в той среде, где об этом много говорилось, и вообще политика была отчасти его прямой профессией. Он хладнокровно говорил о людях поколения своего отца — некогда крепко сидевших в высоких креслах, а потом смытых волной новых российских аппаратчиков. Рассказывая о тех немногих благах, которые остались его отцу, в частности о медицинском обслуживании, правда теперь по низшей категории, Сергей дал понять, что отец его обижен, озлоблен. И все-таки Пономарев-старший, опытный дипломат с большой выслугой лет, выжил, не покончил жизнь самоубийством, как некоторые его коллеги, старая гвардия дипломатов и цековских работников. И даже когда его опыт, хотя бы в роли консультанта, оказался почему-то никому не нужен и предавшая отчизна продолжала его обижать, отец все же не сломался.
    Кое о чем, разумеется, Сергей умолчал. Например, о том, что сам почувствовал полнейшее бессилие отца в те дни, когда произошел путч. Еще будучи в Китае, Сергей понял, что теперь его отец не более чем обыкновенный мыльный пузырь, который только и может раздувать щеки. Вне мощной государственной поддержки, вне структуры, которой Пономарев-старший был до конца предан, семья осталась практически без средств к существованию. Но об этих деталях друзьям знать было не обязательно, и Сергей рассказывал о несправедливостях, постигших его семью, без излишней искренности, но зато с таким жаром, что Антон и Светлана приняли весь рассказ за чистую монету и близко к сердцу. Хотя речь шла о круге людей, которых тот же Антон, например, терпеть не мог — он считал их стопором прогресса, они только мешали другим жить и работать, — но все же это были родители близкого друга, и он от души сочувствовал им.
    Как-то так получилось, что разговаривали за уютным, накрытым всякими вкусностями столом, в основном, мужчины. Светлана была оживленной, но в беседе почти не участвовала, молча выполняя обязанности хозяйки. «Надо же, ни придирок, ни едкости, ни скандала, — невольно удивлялся про себя Антон. — И ведет себя вполне прилично. Вот что значит привычный круг общения и старая дружба!..»
    Часа через два, извинившись, Антон поднялся из-за стола, пообещав скоро вернуться. Ему нужно было уложить спать Костика — мальчик бывал по-настоящему счастлив, когда отец находился дома, и требовал перед сном только его.
    Но едва дверь в детскую тихо и плотно затворилась, Сергей и Светлана взглянули друг на друга, получив, наконец, возможность, о которой каждый из них только и думал на протяжении всего вечера. Сила, толкавшая их друг к другу, была сильнее доводов разума и страха быть застигнутыми; то была сила страсти, сила неутоленного до сих поржелания, сила воспоминаний. Сергей подошел к Светлане, обессиленно опустившейся на стул вместе с тарелкой, которую она в этот момент держала в руке, встал перед нейна колени и, притянув к себе, обнял, зарылся носом в пышные волосы. Она была его женщиной. Нет, не так: его любимая женщина. И он ничего не мог с этим поделать.
    — Как ты живешь? У тебя все в порядке? — спросил он тихо.
    Она молча кивнула, не в силах произнести ни слова и только сглотнув тяжелый комок в горле, мешавший ей говорить.
    — Поговорить надо, — так же тихо продолжил гость. — Я позвоню тебе завтра. С утра. Ты будешь одна? — Он быстро отпрянул и сел на свое место.
    — Буду ждать, — одними губами ответила Светлана.
    И они заговорили о посторонних предметах, об общих знакомых. И вновь получалось так, что говорил в основном Сергей — уверенно, с апломбом, щеголяя знаниями и твердыми суждениями обо всем на свете. Когда возвратился Антон (Костик обычно засыпал быстро), Светлана, сославшись на усталость, почти сразу оставила мужчин. А старые друзья проговорили почти до утра. Как ни странно, им по-прежнему было легко друг с другом. Антону — потому что он высоко ценил дружбу и ни о чем не догадывался, а Сергею — оттого, что он ни в чем не считал себя виноватым перед мужем Светы и определенно рассчитывал извлечь из их отношений какую-нибудь выгоду…
    Глава 3
    Их роман вспыхнул с новой силой.
    Пономареву необязательно было ходить на службу каждый день к девяти часам, можно было явиться и попозже, после обеда — его отдел переживал реструктуризацию, и будущность всех молодых клерков от дипломатии была неясна. А потому у него образовалась масса свободного времени.
    Сначала, соблюдая осторожность, они встречались тайно, исключительно в первой половине дня, в квартире Светланиной матери. Потом понемногу начали утрачивать бдительность; их новым приютом стала маленькая квартирка Сергея, наконец приобретенная им, а затем и многочисленные кафе, ресторанчики, кофейни, где они рисковали быть увиденными знакомыми, но почему-то уже не опасались этого.
    Светлана словно проснулась. Ее апатию и постоянное недовольство жизнью будто рукой сняло. Она оживилась, глаза ее засияли мягким и таинственным светом, как бывает с женщиной, которая любит и любима. С Костиком она стала терпеливей и снисходительней, да и с Антоном не так остра на язык, не так груба. Она уже не срывалась на крик при каждой проказе ребенка, научилась доходчиво объяснять ему его ошибки и провинности, а с мужем могла быть даже приветливой.
    Молодая женщина и раньше тщательно следила за своей внешностью, а теперь вообще принялась с удвоенной энергией посещать портних, парикмахерш и маникюрш. Светская жизнь была заброшена; на все приглашения подруг посетить тренажерный зал или выпить чашку кофе в модной кофейне она неизменно отвечала, что занята, вот разве как-нибудь в другой раз. Свидания с любовником заменили ей все — рестораны, вернисажи, ночные клубы и сборища на дачах.
    Теперь Света убедилась: все, что ей нужно в жизни, — это Сергей Пономарев. Даже не его деньги, не его положение в обществе, не его связи — только он сам. Она упивалась любовью к нему, совсем забыв о муже, о семье, о сыне.
    Через два месяца, когда у Сергея наконец появилась квартира, Светлана в первый раз не пришла домой ночевать, отговорившись перед мужем необходимостью поездки на какую-то дачу. Потом это сделалось нормой; в такие дни она уговаривала посидеть с ребенком свою мать или нанятую женщину.
    Антон был хоть и наивен в том, что касалось его семейной жизни, но все же не глуп; он видел, что жена переживает очередное страстное увлечение. Об этом говорило все: ее снисходительность к нему и Костику, постоянно возбужденный вид, шепот по телефону, регулярные отлучки. Понаблюдав за ней немного, он понял, что у Светланы появилсялюбовник. И был потрясен не самим этим фактом, а тем, насколько безразличным такой вывод ему показался.
    Тем не менее он хотел бы убедиться в своей догадке. В Москве уже было множество частных охранно-розыскных агентств. И был велик соблазн, не пачкая рук, заплатив лишьденьги, узнать, куда постоянно отлучается его жена. Но, подумав как следует, он решил, что нельзя опускаться до такой степени, это ниже его мужского достоинства. Поразмышляв еще немного, он решил обратиться за советом к ближайшему другу. И вышло так, что он, по собственной уже инициативе, набрал номер Сергея Пономарева.
    Они встретились в подвальчике «У дяди Гиляя». В уютном полумраке, при свечах, за резным столом темного дерева — они едва могли различить лица друг друга — Антону почему-то легче было рассказывать другу о неудавшейся семейной жизни. В этот раз говорил в основном Житкевич, ему нужно было разобрать свою запутанную и неподдающуюся логике ситуацию с человеком, который знал и его, и Светлану лучше, чем кто бы то ни было. И он откровенно рассказал Сергею, что Светлана оказалась плохой женой, холодной женщиной, черствой и грубой матерью. Он впервые употреблял вслух подобные эпитеты, говоря о Свете, впервые рассказывал постороннему, в общем-то, человеку все как есть, без прикрас, не пытаясь больше оправдать и обелить жену.
    А Сергей внимательно слушал друга, одновременно делая вид, что поглощен фирменным мясом в горшочке, и опасаясь поднять на Антона глаза. Ему было не по себе. Друг абсолютно во всем прав. Светка — отвратная жена и никудышная мать; он успел убедиться в этом из ее высказываний, жарких откровений по поводу мужа и сына, себялюбивых слез, всякий раз сопровождавших ее рассказ о том, до какой степени она несчастна… А во всем виноваты его, Сергея, родители: может быть, не вмешайся они тогда в их отношения, она вышла бы замуж за любимого человека, не опустилась бы так, и все было бы иначе… Но хода назад, к счастью для Сергея, теперь нет. Светка — дрянь, а Антошку жалко. И все-таки именно со Светой он, Сергей, связан особыми узами, которые для него сейчас значат гораздо больше, нежели старая дружба с Антоном.
    Надо было как-то выкручиваться. И, вытерев салфеткой жирные губы, Пономарев сказал:
    — А тебе не приходило в голову, что у нее просто нервное расстройство? Ну, скажем, после родов. Это у многих бывает. Может, с тех пор все и началось, и ее надо бы подлечить. Ты же врач, прими меры.
    — Нет, — покачал головой Антон. — Она здорова как лошадь. Это что-то другое, не связанное с медицинскими проблемами. В крайнем случае что-то психологическое, но никак не соматическое. А еще вернее — банальная интрижка.
    Сергей испугался. Холодок пополз между лопатками. Но, устыдившись собственной реакции, он тут же принялся уговаривать себя: «Чего я боюсь? Даже если Антон и выяснитвсе наверняка, он ведь не Отелло, чтоб душить меня или Светку. Но почему он вызвал для совета именно меня? Неужели действительно догадывается?»
    Пока эти мысли вихрем носились в его голове, он услышал собственный голос — точно издалека, так, как будто говорит совсем другой человек:
    — Ты с ума сошел! Чтобы Светка — и банально изменяла мужу? Быть того не может. Ищи собственную вину, дружок.
    — Ты серьезно так считаешь? — искренне удивился Антон.
    — Да. И не надо сваливать все с больной головы на здоровую. Знаешь, — и Сергей потянулся чокнуться с другом давно налитыми стопочками, плотоядно поглядывая на маслянистую жидкость в них, будто главное, что его сейчас интересовало, это качество коньяка, — я давно понял: в брачных неурядицах обычно бываем виноваты мы, мужики. Ну что ты хочешь от замученной бытом, усталой женщины? Ведь им жизнь дается куда сложнее, чем нам, самцам! — И он хохотнул, всем видом показывая, как несерьезны и беспочвенны претензии Антона.
    Они помолчали. А потом Пономарев подцепил вилкой перламутрово поблескивающий ломтик красной рыбки и укоризненным голосом произнес:
    — Она ведь так много для тебя сделала!..
    Антон прерывисто вздохнул, услышав в словах друга знакомый мотив. Все повторялось сызнова; аргументы Сергея были примерно те же, что и оправдания Светланы. Но все-таки уверенность Пономарева в его собственной правоте обезоружила Антона. Он ведь искренне верил своему лучшему другу. Кому ж еще оставалось верить?! И если у него, у Антона, наступили тяжелые времена, то, слава богу, что хоть друг остался…
    Сергей тоже был доволен состоявшейся встречей; показалось, что во время разговора ему удалось не только отвести от себя возможные подозрения, но и помочь Светлане остаться в глазах мужа более чистой и порядочной, нежели она была на самом деле. Однако вскоре выяснилось, что радость Сергея была преждевременна: оказывается, Светлане уже надоела подпольная жизнь. И она стала настаивать на том, чтобы признаться во всем Антону. Уйти от него, чтобы открыто жить с Сергеем…
    Ей было важно наконец-то вырваться из порочного круга. Ведь она, по ее собственному признанию, никогда не любила мужа; ее толкало к нему сначала одиночество, потом — чувство долга и жалости, ощущение безвыходности положения. Но теперь, когда она опять сошлась с человеком, без которого не мыслила своей жизни, с первой любовью, она больше никогда не сможет спать с законным мужем. Их ничего не связывает, и для нее пытка — находиться в его доме. А что касается Костика, доказывала она Сергею, то она не станет обременять любимого чужим ребенком: малыш вполне может обойтись и без нее. Антон такой отец, что сам с удовольствием заменит мальчику любую мать.
    Но и в своих новых планах, похоже, молодая женщина просчиталась. Сергей был категорически против афиширования их любовных отношений. Он внушил Светлане, что, если уж ей так невыносимо в доме мужа, она может на время уйти жить к матери. Подождать немного, оглядеться, приучить всех знакомых — и Антона в первую очередь — к мысли о том, что их разрыв предрешен и неминуем… И только потом, попробовав жить по-новому, принять уже окончательное решение.
    Сергей, пожалуй, был единственным человеком, имевшим на Светлану абсолютное влияние, а потому спорить с ним, настаивать на обнародовании их взаимных чувств она не решилась и в результате сделала так, как просил ее любимый. Антона ничуть не удивило ее решение об уходе — он был подготовлен к этому факту всеми предыдущими годами их брака. Был внутренне готов и к разрыву, но единственное, на чем собирался настаивать, — это чтобы сын остался жить с ним. Костика он ей не отдаст! И, несмотря на то что Антон давно не питал никаких иллюзий по поводу материнских чувств или инстинктов жены, даже для него стало неожиданностью, как легко она согласилась на его условие. Было решено также, что законно они оформят все позднее, по первой же ее просьбе…
    Ее уход не вызвал в доме ни душевного напряжения, ни слез, ни скандалов — Светлана просто собрала вещи и тихо исчезла, и, может быть, именно поэтому Костик даже и не заметил, что отсутствие матери из эпизодического стало наконец постоянным. В квартире воцарились тишина, порядок и уют. Антон нашел женщину, которая согласилась присматривать за сыном, брать его из детского сада, кормить ужином и укладывать в те дни, когда он сам не сможет рано освободиться с работы. Это была одна из подруг покойной матери Антона, хорошо знакомая ему с детства. И он мог рассчитывать на нее как на своего, верного ему человека.
    В редкие свободные для Антона вечера отец с сыном мастерили, рисовали и читали вместе. Иногда бывало и так, что Антон занимался своими расчетами, с головой погружаясь в них, а Костик, примостившись рядом с отцовским столом на пушистом ковре, играл самостоятельно, строил из кубиков дома и гаражи, раскрашивал картинки. Им было хорошо вдвоем, и Антон никогда не уставал от общения с сыном. Внимательно следя за его развитием, он радовался неуемной детской фантазии Костика, его способностям и изобретательности. И, вспоминая про Светлану, неизменно изумлялся про себя, как она смогла согласиться на расставание с ним, как смогла бросить такого умного и трогательного ребенка?!
    Глава 4
    Выходные Антон с сыном проводили у Лаптевых. Костик и Настя привязались друг к другу, как брат и сестра. Когда они бывали вместе, взрослым не приходилось заботитьсяо том, чем развлечь или занять ребят. А Антон с Иваном Петровичем освободившееся время могли свободно уделять своим научным делам.
    Жизнь Ивана Петровича была посвящена теперь двум главным делам его жизни — воспитанию внучки и любимой работе, в которой старый ученый находил отдохновение и забвение. Внешне — на работе, в институте, со своими сотрудниками — профессор Лаптев держался спокойно, сдержанно, как и прежде; он был интеллигентом старой закалки, человеком, который не привык навязывать свои чувства окружающим и не любит обременять их собственными горестями. Но Антон-то имел возможность наблюдать его чаще в домашней обстановке, когда Лаптев позволял себе немного расслабиться и выглядеть таким, каков он есть на самом деле. А потому Антон не мог не заметить резкого ухудшения здоровья старика, его частой одышки, когда даже после малейших физических усилий его лоб покрывала испарина… Он настоял, чтобы Иван Петрович прошел полное обследование. Профессора положили в академическую клинику и скоро объявили приговор: уже успевший стать запущенным диабет. Понятно было, что таким образом на Лаптеве сказались стресс и горе, загнанное внутрь.
    Иван Петрович ограничил хождение на работу: прежде он просто отказался от заведования институтом, сейчас же почти окончательно засел дома. Мало-помалу он, кажется,совсем потерял интерес к исследованиям, к лабораторным экспериментам. Он постоянно что-то писал, куда-то звонил, но при этом, вопреки давним привычкам, не показывалсвоему молодому другу новых записей и не спрашивал его совета. С Антоном они обсуждали теперь главным образом общую стратегию развития их совместного научного направления. А вскоре профессор и вовсе перешел на должность внештатного консультанта и перестал появляться в институте.
    Однажды в конце недели, теплым апрельским вечером Антон решил, как обычно, проведать своего наставника. Он позвонил, предупредил о приезде. Голос Ивана Петровича ему не понравился — он был слаб и немощен как никогда, и Антон поторопился пораньше закончить свои дела. Зашел за Костиком в детский сад, по дороге накупил всякой диетической еды в соседнем с домом Лаптевых «Седьмом континенте» и вскоре уже стоял на пороге знакомой квартиры на Ленинском проспекте.
    Иван Петрович улыбался в окладистую бороду, глаза его поблескивали из-под очков, как прежде, голос звучал молодо и весело. И Антон обрадовался: ну конечно, он простоошибся, ему показалось по телефону, что профессор слаб и болен… Конечно, болезнь его дает о себе знать, но все-таки она, наверное, не так страшна, как ему думалось. Живут же люди с диабетом, и довольно долго — годами, десятилетиями…
    Хозяин поставил чайник, Антон начал вынимать овощи, фрукты и особые сладости с ксилитом, купленные специально для Ивана Петровича. Ему доставляло удовольствие разнообразить его скудный рацион чем-то новеньким, полезным и, главное, разрешенным при строгой диете старика.
    Все вместе они сели за стол, обменялись новостями и шутками. Дети быстро покончили с ужином и убежали в комнату к Насте: она недавно освоила новую компьютерную игруи торопилась скорей приобщить к ней младшего друга. Вообще, судя по общению с Костиком, у нее открылся просто потрясающий педагогический дар, который, как уверял Антон, грех было бы зарыть в землю, оставляя неиспользованным.
    Когда мужчины остались одни, Иван Петрович внезапно сделался серьезным и строгим, с него точно разом слетела вся шутливость.
    — Я хочу сказать вам, Антон, нечто важное, — он до сих пор, несколько старомодно и мило, был со своим давним учеником на «вы», и это только прибавляло ему элегантности в глазах Антона. — Пожалуйста, отнеситесь к нашему разговору внимательно, ладно? Я так давно готовился к нему…
    Антон шутливо поднял тонкостенный бокал с сухим вином (иногда, совсем редко, они с профессором позволяли себе приобщиться и к этим запрещенным Лаптеву радостям) и торжественно провозгласил:
    — Что бы ни было, уверен, вас ожидает успех! Наверное, вы открыли что-нибудь, достойное Нобелевской премии?
    Однако Иван Петрович шутки не поддержал. Нетерпеливо мотнув головой в знак того, что он просит не перебивать его, профессор строго продолжил:
    — У меня есть изобретение, о котором вы когда-то уже слышали. Нельзя сказать, чтобы оно было полной новостью и неожиданностью для вас, но вряд ли даже вы, Антон, мой лучший ученик, отдаете себе отчет в том, какое у этого открытия будущее. Мне — увы! — уже не удастся довести идею до ума, дождаться ее практического воплощения. Но я абсолютно уверен, что на мой «металл с памятью» будет большой спрос!
    — Металл с памятью? — переспросил Антон, желая быть уверенным, что точно понял профессора.
    — Да. Речь именно об этом. И я не хочу, чтобы с моим изобретением поступили так же, как с телевидением или радио. Вы ведь помните ту историю, да?… Радио, например, изобрел наш русский исследователь Попов. А некто Маркони только запатентовал изобретение. Но тем не менее именно он значится теперь во всех учебниках как изобретательрадио, именно он получил за это большие деньги, и с юридической точки зрения к его правоте не подкопаешься.
    Лаптев грузно поднялся, несколько раз прошелся по кухоньке, знакомой Антону до мелочей. Зачем-то поправил стаканы, и без того стоявшие в буфете в идеальном порядке,помолчал. И потом, подняв на Антона уставшие, выцветшие от старости глаза, твердо сказал:
    — Прошу заметить, Антон, и я специально ставлю вас в известность об этом сразу же, мое изобретение уже запатентовано. На два имени: на мое и на ваше. Открытие наверняка сулит большие прибыли, я в этом уверен. Но его необходимо успешно, разумно, грамотно, как сейчас говорится, «раскрутить». А времени на это у меня уже не остается…
    До сих пор молчавший Антон попытался было запротестовать, но Иван Петрович опять не дал ему выговорить ни слова. И Житкевич подчинился старику: очевидно было, что разговор и в самом деле крайне важен для него, продуман до мелочей и служит чем-то вроде научного завещания другу и ученику.
    — Так вот, сделать мое изобретение известным, найти на него покупателей — это будет не трудно, уверяю! — я поручаю вам. Но при одном условии. Вот оно: половина прибыли в будущем должна принадлежать моей внучке. Она — наследница патента, и я позаботился оформить все это надлежащим образом. Но вы знаете, какие на дворе времена… Тем не менее вам — именно вам — я доверяю. Вы сейчас мой самый близкий друг и коллега, к тому же умница, человек порядочный и преданный. Ближе вас у меня никого нет. И когда я уйду, у Насти останетесь только вы. По крайней мере, до тех пор, пока у нее не появится собственная семья.
    Он залпом выпил те несколько капель слабого вина, которые еще оставались в его бокале, и закончил:
    — Я дарю вам свое изобретение. Только прошу вас: не забудьте мою внучку!
    Антон молча слушал. Ему было отчаянно жалко профессора. Тот не был старым человеком — по годам Лаптев приближался всего лишь к семидесяти, но коварная болезнь подтачивала его силы. Конечно, Антон и раньше слышал про «металл с памятью» — это было одно из многих, весьма, кстати, перспективных, совместных направлений их работы. НоЖиткевич считал, что время этих исследований (по крайней мере, в их практическом применении) еще не пришло, и не предполагал, что старый профессор именно этой разработке придает такое большое значение.
    Но Антону, во всяком случае, было ясно одно: это не тот случай, когда можно возражать или спорить. Несмотря на весь свой скепсис по отношению к «новому гениальному открытию», он обещал Ивану Петровичу сделать все так, как тот просит. И Лаптев в тот же вечер передал ему все нотариально заверенные бумаги на владение патентом.
    Изучив их дома, Антон серьезно призадумался. Он знал, что Лаптев — при его колоссальном опыте и интуиции — довольно редко ошибается. И в то же время его иногда заносит: профессор, как все нестандартные люди, был отчасти фантазером и некоторым изобретениям придавал повышенное значение. Однако содержание документов выглядело настолько весомо, что Антон решил заняться ими всерьез, проверить, на чем основаны прогнозы Лаптева. И Житкевич поднял все бумаги по этим разработкам в лаптевской лаборатории, благо сейчас эта лаборатория относилась к его отделу.
    Итак, «металл с памятью». Это, если говорить попросту, не вдаваясь в научные тонкости, особого рода сплавы из никелид-титана. Их свойства удивительны: при охлаждении металл становится легко деформируемым, ему можно придать любую форму, а после того как металл нагревают (например, погружают в воду сорока пяти — пятидесяти градусов), он принимает первоначальную форму. Да, здесь, разумеется, можно найти медицинское применение. Прежде всего в хирургии, где нужна фиксация. При травмах, при болезнях позвоночника, при переломах конечностей… Узкая специализация? Ни в коем случае! Напротив, весьма широкая, потому что открывает поистине неограниченные возможности для медиков нового века. Чем больше размышлял Антон над этим чудесным металлом, тем все более сказочными представлялись ему варианты его использования.
    Таким металлом можно фиксировать переломы костей, позвонков, поясничных дисков, можно скрепить грудину после операции на сердце. И в челюстно-лицевой хирургии найдется применение подобному фиксатору, и в некоторых видах консервативного лечения, при мануальной терапии например… Причем это только то, что намечено самим Лаптевым. А со временем наверняка появятся еще и другие области применения никелид-титана.
    Действительно, если выйти на мировой рынок, откроется золотая жила. Вся технология и области применения были продуманы настолько точно, все бумаги оформлены до такой степени грамотно, что теперь Антон перестал считать старого профессора романтиком от науки, этаким Паганелем-бессребреником, каким тот казался ему еще недавно.Пожалуй, ему бы еще немного удачи и здоровья — и не было бы в России более крепкого ученого-предпринимателя, нежели Иван Петрович Лаптев. «Настоящий капиталист от медицины, человек новой формации!» — довольно усмехнувшись про себя, подумал Антон о старом профессоре и почувствовал, что стал ценить и уважать его еще больше.
    Житкевич начал предварительное изучение спроса на изобретение. Оказалось, что пациентов, при лечении которых можно было бы применять «металл с памятью», довольно много. Но специалистов, готовых применить новую технологию в своих клиниках, раз-два и обчелся. Среди них главным образом были молодые, рисковые хирурги из стран западного мира, врачи с незашоренным взглядом и передовым мышлением. И все же, если удастся продать «металл с памятью» хотя бы им, через какое-то время успех обеспечен!
    Применение «металла с памятью» на практике означало, что пациент, обреченный прежним уровнем медицины на пожизненное пользование инвалидной коляской, вновь обретет подвижность, сможет жить нормальной и полноценной жизнью. За это люди будут платить большие деньги, и в тех клиниках, которые отважатся на применение новой методики, наверняка выстроятся очереди. Ради этого стоило рискнуть!
    Антон вспомнил свою первую встречу с профессором Лаптевым на ВДНХ. Вспомнил рассыпавшиеся по полу позвонки модели скелета и то, как долго и тщательно он сам собирал и скреплял их после этого в единое целое. «Металл с памятью» сможет сделать это куда быстрее и квалифицированнее; будучи использованным как фиксатор, он сумеет сделать то, чего еще никогда не умела медицина: «чинить» позвоночные столбы… И, осознав масштабы и перспективы изобретения профессора Лаптева, Антон принялся за работу. Он теперь просто обязан сделать так, чтобы имя Ивана Петровича навсегда осталось в российской и мировой медицинской науке.
    Глава 5
    Эксперименты, которые оказались необходимы для реализации идеи Лаптева, требовали энергии, времени, полной отдачи сил, а главное — больших денег. Такие деньги можно было найти только с помощью паблисити — раскрутки, известности, рекламы. Между тем специалистов по рекламе среди знакомых Антона никогда не было (он вращался совсем в иных кругах), а отдавать продвижение своего вынянченного, но еще не полностью окрепшего детища непроверенным людям они с Лаптевым не хотели и не могли. Дело в том, что среди так называемых пиарщиков и рекламистов крутилось много подозрительной публики, рынок еще не сложился, технологии были не отработаны; можно было наткнуться на настоящих воров, способных «увести» идею от ее авторов. И большинство ученых их круга, если не хотели провалить дело, сами брали на себя рекламу своего продукта.
    Пока Антон думал, как начать раскрутку лаптевской идеи, с какого конца подойти к этому непривычному для него делу, пока читал переводные книжки, забавные для русского человека тем, что про простые вещи в них говорилось с излишне преувеличенной серьезностью, случилось вот что. Однажды утром в его лаборатории раздался телефонный звонок, и вкрадчиво-бархатистый, полный обманчиво-мягких ноток голос, объяснив, что о новых экспериментах Житкевича ходит масса интригующих слухов, пригласил его поучаствовать в съемках телевизионной программы «Доброе утро». Эту популярную программу во время завтрака смотрит вся страна, и участие в ней для любого ученого, тем более такого молодого, дело вполне уважаемое и даже престижное. Запись эфира проводили поздно вечером, когда во Владивостоке уже было утро, и потом крутили по всем часовым поясам.
    Антон впервые в своей жизни стал гостем телевизионной программы. Его предупредили, что эфир прямой и он будет говорить с публикой Дальнего Востока, что называется,глаза в глаза, в режиме живого времени. Разумеется, Житкевич волновался: хотя у него и был опыт публичных выступлений, как у любого лектора и участника научных конференций, но, как правило, самая большая аудитория в его жизни не превышала двадцати (если это были студенты) или сотни (на конференциях) человек. Причем там для него все было заранее ясно, говорил он по строго определенной теме. А тут — прямой эфир, тысячи и миллионы слушателей, очень разных по уровню восприятия и образованию. Вдобавок еще возможность любых вопросов, свободная беседа с ведущим… Нет, с таким в его жизни ему еще сталкиваться не приходилось.
    Но Антон не был бы Антоном, если бы растерялся и опустил руки. Он и не растерялся. Заново пролистал книжки тех самых хитрых и одновременно простых американцев, «отобрал» для себя пару приемов для привлечения и удержания внимания публики, завоевания ее доверия (а то еще вместо интереса к их изобретению он вызовет у слушателей, наоборот, неприятие!), вспомнил свой нехитрый актерский опыт — в шестом классе он играл в школьном кукольном театре, где ребят обучали дикции, — составил с помощниками рассказ о «металле с памятью», который был бы интересен обычным людям, а не ученым-профессионалам, без всяких подробностей, затемняющих непосвященным смысл нового изобретения, словом, только о применении, перспективах и удобствах использования. Потратил время на репетицию перед зеркалом, показал то, что у него получилось, паре сотрудников, и в назначенный вечер отправился на присланной за ним машине в Останкино.
    Американские книжки рекомендовали придумать для себя какой-нибудь отвлекающий маневр, чтобы не волноваться. Он придумал, что перед ним не вся страна, а его неразумная и легкомысленная Светлана, взрослая женщина с непонятным, нелогичным и вздорным характером. И это ей он в очередной раз объясняет свое дело, свою профессию. Но объяснить это Антон должен так, чтобы она вынула из кармана кошелек и вручила ему деньги на доработку идеи или хотя бы перестала требовать от него дополнительных финансовых вливаний. Просто так. Ради интереса к его делу и любви к человечеству. Хотя к этой самой любви именно у нее, у Светланы, способности ниже среднего…
    В результате, когда Антон оказался один на один в студии с известным ведущим Андреем Никитиным, ему пригодились все его уловки. Ведущий оказался таким лихим и изобретательным собеседником, играл такого наивного простака, что рассказывать ему об открытии было одно удовольствие. Никитин только что прошел стажировку на одном из крупнейших телеканалов Америки, и теперь этакая детская непосредственность и наивность были его амплуа, его изюминкой на российском телевидении. Как человек сообразительный, он быстро понял, что речь идет о действительно великом изобретении и именно ему, Андрею Никитину, принадлежит историческая миссия рассказать о новой медицинской сенсации всей стране. Поэтому он не скупился на выспренние слова и эпитеты, на дифирамбы «металлу с памятью», на громкие заявления о его огромной пользедля российской и мировой хирургии.
    На руку Житкевичу сыграло и то, что ведущий был человеком вполне современным, неплохо разбирался в маркетинговых проблемах и быстро свернул разговор на финансовое обеспечение научной разработки. Тут-то Антон и использовал заранее приготовленный им «рояль в кустах»: сообщил, что огромные финансовые вложения во внедрение идеи готова сделать известная фармацевтическая компания, находящаяся в Китае, от нее уже поступили соответствующие предложения, но институт и сам автор разработки, профессор Лаптев, крайне заинтересованы и в отечественных инвесторах…
    Этот момент возник в разговоре не случайно, он был очень важен и для Ивана Петровича, и для Антона. Им обоим было по-настоящему обидно работать только с иностранцами, где требовались дополнительные усилия, преодоление языкового барьера и масса иных неожиданных препятствий. Но дело, разумеется, было не только в сложностях: они оба боялись, что отечественная медицина, где так много знающих специалистов, из-за отсутствия средств пропустит и это изобретение, как и многие другие, уплывшие за рубеж. Клиники страны окажутся без новейшей технологии, а российские пациенты — без помощи. И Антону в этом выступлении крайне важно было не только заявить о себе, озвучить на всю страну термин «металл с памятью» и связать его с именем института, но и расставить приоритеты: прежде всего они с Лаптевым хотели бы внедрить изобретение в России.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:18 am автор Lara!

    Однако, несмотря на то что сообщение Антона было прокомментировано несколькими специалистами, в один голос утверждавшими, что эта разработка уже сегодня может принести миллионы долларов, несмотря на полный успех, который принесло интервью (в тот же день на институт обрушились звонки со всей страны), основной финансовой проблемы, разумеется, программа не решила. И хотя для приема звонков в лаборатории пришлось выделить специального человека, едва успевавшего отвечать на них, звонили в институт либо родственники пациентов, которым ученые пока ничем не могли помочь, либо просто любопытные, либо люди явно богатые, но с неясными намерениями… И после анализа поступавших предложений выяснилось, что реальным партнером для института по-прежнему остается лишь китайская фирма, о сотрудничестве с которой они еще не думали всерьез.
    Впрочем, у передачи оказались и иные реальные последствия, да такие, о которых Антон не мог даже предполагать и которые долгое время оставались для него скрытыми.
    То «Доброе утро» случайно смотрели и Сергей со Светланой. По версии, разработанной ею для Антона, Светлана обитала в маленькой квартирке у матери, хотя на самом деле все ночи проводила у возлюбленного. Сергею порой уже начинало казаться, что эта связь его тяготит, а безмозглая, хоть и хорошенькая, Светка начинает ему порядком надоедать, однако никаких радикальных изменений в данной ситуации, которая его, в общем, устраивала, он пока предпринимать не собирался.
    Вот и в то утро они проснулись необычно рано: Сергею предстояло отправиться в короткую командировку, и самолет улетал в одиннадцать утра. Телевизор был у него установлен прямо перед кроватью, по-холостяцки: он любил засыпать, поставив свой новенький японский «сони» на «слип», и, просыпаясь, сразу шарил рукой в поисках пульта, всегда лежавшего рядом.
    С утра, перед разлукой, они занимались любовью. Включенный на малую громкость телевизор работал как фон; Сергею нужна была сводка погоды в Италии. И вдруг ухо словно обожгло знакомое имя, а потом и голос Антона. Светка вскочила первая. Выскользнув из-под одеяла, она намертво приклеилась к ящику.
    — Смотри, Антошка! Вот это да! Как держится, и стрижка приличная, и костюм… Это, наверное, его уже в студии облагородили. У них же есть гримерная, да? — она тараторила как заведенная, не отрывая широко распахнутых глаз от экрана, точно не могла остановиться и прийти в себя от удивления.
    — Помолчи немного. Дай послушать, — резко оборвал ее Сергей. Этот «щебет» раздражал его.
    У Сергея нынешним утром, впрочем, как и каждое утро в течение последнего времени, настроение было паршивым. Замучило отсутствие значительных перспектив и, как следствие, хроническое безденежье. Зарплаты в МИДе Пономареву-младшему хватало ровно на один день, и только этот один день в месяц он мог позволить себе ни в чем не отказывать. Все остальные дни приходилось жить на деньги, взятые в долг.
    Правда, ему все-таки удалось купить маленькую квартирку и обставить ее по своему вкусу, но на это ушли все средства, привезенные из Китая, и все то, что ему сумели выделить родители. Со стариков взять было больше нечего. После отставки отца они сами нуждались, сократив свои расходы до минимума. А он «сократиться» пока не мог, не умел.
    Привыкнув к большим и легким деньгам, так и не научившись самостоятельно по-настоящему зарабатывать, Сергей принялся брать деньги в долг. Знакомых в Москве у него было много, и он занимал у одного, чтобы тут же отдать другому. Суммы долга росли; перезанять, перехватить, выкрутиться для него стало легче и привычнее, чем заработать. Он вынашивал различные финансовые планы, в основном авантюрные, мечтал о больших доходах с процентов на капитал, но этот капитал никак не шел к нему в руки. К концу первого года его жизни в Москве долг Сергея Пономарева составлял уже солидную сумму. Для него настало время крупных финансовых проблем.
    Он начал катастрофически быстро терять хороших знакомых. Круг их стал сужаться. Справедливости ради необходимо признать, что к Антону Житкевичу он обратился за помощью в последнюю очередь. Все-таки, тайно живя с его женой, он считал нечестным просить у Антона деньги и потому откладывал визит к другу на самый крайний случай. Однако и этот «крайний случай» однажды все-таки наступил. Пришлось занять у Антона довольно приличную сумму. А тот, ничего не подозревая, как всегда, был рад выручить Сергея…
    Но и занятая у Антона сумма не могла спасти Пономарева; она составляла лишь небольшую часть накопившегося общего долга. На душе у Сергея скребли кошки. В последние дни он пребывал в мрачном расположении духа, ничего не предпринимал, а только вновь и вновь планировал очередные аферы, которые срывались так же легко, как и задумывались… Он еще не опустился до связей с криминальным миром, но начинал с горечью подумывать, что этого не избежать. Ведь добыча, которая была ему необходима, бывает только у бандитов.
    И теперь, когда на экране, где улыбался Антон, эксперты принялись рассуждать о прибылях в миллионы долларов, Сергей навострил уши. Он понял, что удача, кажется, наконец-то сама идет ему в руки. Вот где его ждет успех! И не только успех, карьера, признание, но и — что важнее всего — огромные деньги! Фирма ведь китайская, а их язык и нравы он знает лучше всего на свете. Лучший друг — лопух-ученый, ничего не смыслящий в бизнесе. И — новая технология, на которой можно по-настоящему нагреть руки… Вотшанс, который редко выпадает в жизни. И он им обязательно воспользуется.
    А тут, как на грех, командировка в Италию… Но, в конце концов, вряд ли за три дня здесь что-нибудь изменится. Зато Сергею этот тайм-аут совершенно необходим, чтобы окончательно обдумать все этапы собственной стратегии. Он со вкусом проведет в Милане половину недели, а тут ситуация с финансированием проекта пока разрулится, Антон снимет первые сливки с передачи и собственного успеха в ней, убедится, что все это не так просто, как ему казалось, и тогда… «Тогда, после того как первая пыль осядет, я и появлюсь со своими предложениями бескорыстного партнерства», — решил Сергей и со спокойной душой отправился в Милан.
    Честно говоря, гордиться подобными поездками у сына известного дипломата, бывшего посла в Китае, оснований не было. Его просто использовали в качестве курьера, какмальчика на побегушках. Такое отношение, конечно, уязвляло самолюбие Сергея — это с одной стороны. А с другой — он был рад лишний раз прокатиться в Европу за государственный счет и из последних сил терпел свою должность, твердя про себя, что он им всем еще покажет. Впрочем, он не мог не понимать, что возможность показать себя таяла с каждым днем. Карьера дипломата не удалась, и этот факт следовало признать и принять как свершившийся. Но теперь и в самолете, и во время прогулок по Милану, и в процессе долгих ожиданий в посольстве он размышлял о тех перспективах, которые сулила ему дружба с Антоном. И к возвращению в Москву план проникновения в бизнес Житкевича в общих чертах в его голове уже сложился.
    Если у Антона все на мази — продумана стратегия, финансы в основном найдены, команда укомплектована, то попасть в руководящий состав новой фирмы будет трудно. Разве что в качестве переводчика Антон его возьмет, да и то лишь по старой дружбе. И тогда придется медленно ползти вверх, выполняя массу рутинной работы. Но Сергей готовбыл и к такому развитию событий, хотя, конечно, хотелось бы каких-то более быстрых результатов. Слова о миллионах долларов прибыли, прозвучавшие с экрана, крепко засели в его в мозгу; он наконец понял, где и кто тот паровоз, к которому можно прицепиться и о котором он мечтал всю жизнь.
    Сразу по возвращении он собирался срочно войти в тесный контакт с этим простофилей, школьным другом Антоном. А для этого нужно предварительно выжать все возможныесведения из Светланы. Раньше Сергей не интересовался нюансами их неудачного брака, а также характером и склонностями Антона, но теперь… Нет, все будет иначе.
    В аэропорт встречать Сергея Светлана приехала на его машине, уверенно щеголяя новыми для нее навыками вождения. Яркая, соблазнительная блондинка в красном брючном костюме невольно бросалась в глаза как самое яркое пятно среди серой, усталой толпы, встречающей итальянский рейс. Молодая женщина набросилась на возлюбленного собъятиями, осыпала его градом мокрых поцелуев, и он снова, уже привычно, поморщился от ее фамильярной непосредственности. Они не виделись всего пять дней, но Светлана демонстрировала такой восторг, будто встречала его после длительной разлуки. Сергей знал причину этого восторга: после разлук, даже кратких, их встречи всегда бывали бурными, а ласки ненасытными, и потому настроение у девушки было игривым: она предвкушала страстную ночь.
    Однако сейчас Пономарев меньше всего был расположен свести их свидание к одним плотским утехам. Его интересовало другое, у него были твердо поставлены цели, и уже в машине, по дороге домой, Сергей принялся буднично и методично расспрашивать Светлану о ее «бывшем» — именно так она обычно называла Антона. Повернуть ее от игривых шуток и соленых намеков к серьезному разговору было не так легко, но мужчина отлично знал, что рано или поздно добьется своего.
    — Светик, скажи, — как бы мельком вворачивал он между двумя поцелуями, — а ты знакома с кем-нибудь из сотрудников Антона? Ну с теми, кто работает в его лаборатории,с кем он занимается новыми технологиями в медицине? Может быть, кто-то бывал у вас дома или ты слышала что-нибудь во время его разговоров по телефону…
    — Ну вот еще! — искренне обиделась Светка. — Не вслушивалась я в их дурацкие разговоры!
    — Ну, что ни говори, а Антон все-таки — твоя семья.
    — Ты! Ты — моя семья! — И кошачьи глаза Светланы грозно блеснули. — Сколько раз тебе повторять? Хочешь мне настроение испортить, да?
    — Подожди, детка, — продолжил терпеливые уговоры Сергей. — Ты ведь еще не знаешь, зачем мне все это нужно. Понимаешь, как я выяснил — да и ты сама могла догадаться,вместе же телевизор смотрели, — у мужа твоего очень выгодное дело выгорает. И если все получится… Он будет богатейшим человеком, Светик! А разве справедливо, если ты останешься в стороне от всего этого богатства?
    Такие резоны были Светлане понятны. Она закусила губу, попыталась было вызвать в памяти облик постылого мужа, но тут же со вздохом замотала головой. Нет. Не помнит она. Не знает. Ничего не знает.
    — Вспомни, — настаивал Сергей. — Может, хоть какие-нибудь цифры, факты, имена? Ведь невозможно, чтобы он вообще не упоминал при тебе об этом деле, за месяц или два такие технологии не разрабатываются. Ну хотя бы когда они планировали начало промышленного выпуска? С кем из китайцев связаны, из какого района страны? Да хоть название фирмы китайской вспомни! Ну?!
    Светлана недовольно скривилась. Как настоящей красавице, помешанной на своей внешности, ей было скучно, когда речь заходила о чем-нибудь, не относящемся к ее особе и ее удовольствиям. И, ко всему прочему, она не так уж и верила, что Антон, вахлак по жизни, может действительно заиметь когда-нибудь миллионы. И как мужик он всегда был так себе, и проекты его все какие-то нереальные…
    — Не знаю… — протянула она. — Я, честно говоря, никогда не вникала в его дела. Ну носится и носится с какими-то идеями, по ночам работает. Да у них весь институт такой. Все «ботаники». А толку никакого!
    — Ты хочешь сказать, что он так мало ценил общение с тобой, что даже ничем не делился? — попытался было Сергей сыграть на ее самолюбии. — Ни успехами, ни неудачами,ни настоящими победами?
    — Да ценил он меня, ценил, — огрызнулась Светлана, и глаза ее снова стали злыми, как у голодной кошки. — Только я-то не слишком откликалась на его откровения, вот он и перестал донимать меня своими проблемами. И хватит, не напоминай мне больше о нем! Я счастлива, что вырвалась из этого кастрюльно-пеленочного ада, а ты заставляешь меня снова и снова задумываться о том дурацком времени…
    Светлана всхлипнула, выражение лица ее сделалось несчастным, глаза наполнились слезами, и она простонала:
    — Ну как можно все испортить? Я с таким нетерпением тебя ждала, купила наше любимое вино, приготовила чудесный ужин, накрыла стол со свечами, а ты… Бревно ты бесчувственное!
    Сергей вздохнул и поспешил обнять и утешить «несчастную страдалицу». Она ему еще будет нужна, с ней нельзя ссориться. Придется зайти с другой стороны…
    «Этой балде известно еще меньше, чем мне, — думал Пономарев, поддерживая легкую болтовню в машине и больше не сопротивляясь заигрываниям. — Жизнью мужа она совсем не интересовалась. И за что Антон ее терпел?… За красоту, наверное, да еще потому, что просто других баб не знал. В общем, простофилей был, им же и остался»…
    Сергею удалось провести вечер «на высшем уровне». Светлана успокоилась и совершенно забыла о разговоре в машине.
    Но от любовника ей не удалось легко отделаться. Уже на следующее утро, перед уходом на работу, он вновь завел с ней разговор о делах Антона. И в этот раз он предложил ей ход, которому сначала Светлана воспротивилась всей душой. Ради их общего блага, втолковывал он ей, ради приличной финансовой перспективы в будущем, она должна — просто обязана! — временно возвратиться в семью, понаблюдать, как идет бизнес Антона, действительно ли там пахнет миллиардами, и, если это правда, сообщить Сергею все подробности, чтобы он мог встроиться в это дело. Иначе его ждет долговая яма, а ее — нищета, ненавистное одиночество и редкие подачки от бывшего.
    Ему казалось, что таким ходом он убивает сразу двух зайцев. С одной стороны, приобретает соглядатая в стане противника, с другой — получает вечную благодарность Антона, которому сможет сказать, что это он повлиял на Светлану и убедил ее вернуться в семью. Этот дурень, похоже, все еще дорожит женой и непременно оценит дружескую поддержку Сергея…
    Светлана рыдала, размазывала по лицу уже нанесенную косметику, уговаривала пожалеть ее — но все было тщетно. Сергей стоял на своем как скала, и, твердо пригрозив расстаться с ней, если она не захочет ему помочь, чмокнул красотку в мокрую щеку и умчался на Смоленскую площадь.
    Оставшись одна, Светлана вынула из шкафа купленную Пономаревым в duty-free бутылку хорошего джина, достала лед, наполнила доверху большой стакан. Потом удобно устроилась в постели и принялась «переживать свое горе», как она это называла, переключая каналы с сериала на сериал. Она плакала, дремала, пила и опять плакала… День прошел быстро. Вечером Сергей так и застал ее в полупьяной дреме, со стаканом в руке и пустой бутылкой под кроватью. С трудом разлепив ресницы, она сказала ему «Да!» и тут же снова провалилась в сон.
    Глава 6
    Неожиданное пристрастие Светланы утешаться и успокаиваться с помощью бутылки внесло в план Сергея новые коррективы. Почему бы и нет, думал он, борясь с остатками былой нежности к ней и воспоминаниями о первой любви. Почему нет?… И на следующий вечер, после хорошей порции любовных объятий, он уговорил подругу попробовать наркотики.
    У него сохранились давние запасы несильных, но достаточно эффективных средств, привезенных еще из Китая. «Опиаты — это не так уж и страшно, — решил он. — Для моей дурехи будет даже полезно — развеется, получит новые ощущения, а главное, станет более покладистой».
    Уговаривать Светлану долго не пришлось. Она по-прежнему верила Сергею, как Богу, и даже не стала сопротивляться, когда он заявил:
    — Это поможет тебе избавиться от комплексов. А уж какие потом будут сексуальные ощущения!..
    Оказывается, она давно мечтала попробовать какое-нибудь зелье, давно слышала на прежних своих тусовках рассказы о чудесных свойствах легких наркотиков. И потом, это так модно! А если делать это вместе с Сережей, то даже нисколечко и не страшно, тем более что ей сейчас очень плохо и нужна помощь. Она ведь так страдает! Она не понимает, зачем он ее мучает и почему, если у них все так хорошо, должна опять возвращаться к Антону с Костиком?… Даже согласившись помочь любимому человеку, Светлана не могла до конца примириться с его решением и не хотела участвовать в этих неприятных ей делах с бизнесом. Она ведь женщина, красивая женщина, и оба они должны это ценить! Но уже протянув руку за снадобьем, она вдруг собрала остатки воли и разума и принялась капризно отнекиваться: все же таблетки… наркотики… Разве же это выход?!
    — Тебе сразу станет легче, ты сможешь принять правильное решение, — заново принялся увещевать подругу Сергей. — Посмотри, на кого ты похожа стала! Нужен отдых, возможность расслабиться, а то ведь с твоими переживаниями всю свою красоту профукаешь. Кстати, я уже пробовал их, ничего страшного. В Китае здорово от тоски помогало.
    И Светлана решилась. После таблетки к ней вернулось прекрасное расположение духа, она перестала возмущаться идеей Сергея, прислушивалась к его словам уже более осмысленно и даже, как он усмехнулся про себя, начала вносить в их общий план творческие коррективы. Ему удалось внушить женщине, что ее возвращение к мужу — это как вылазка в стан врага, важное задание, от удачного выполнения которого зависит их дальнейшая судьба. И после долгих уговоров Света согласилась.
    В ближайшую пятницу Сергей пригласил Антона в ресторан, сославшись на то, что они давно не виделись, и интригующе добавил: «Тебя ждет сегодня сюрприз!»
    Лукаво поглядывая в лицо другу, дипломат успел все: и заказать дорогие блюда (черт с ней, с экономией, потом окупится!), и расспросить о Костике, и рассказать о своей поездке в Италию, особенно красочно расписав, как красивые девушки в Милане «рассекают на мотороллерах»…
    Сергей промолчал о том, что видел интервью Антона, не хотел слишком откровенно признаваться в своем интересе к делам друга. Он ждал, что тот сам заговорит о собственном бизнесе. Но Антон помалкивал; жизнь научила его не распространяться о делах, которые не были еще завершены. И когда вечер подходил к концу, в маленький зал уютного ресторанчика на Арбате, где обычно собиралась тихая театральная публика и актерская братия, якобы случайно, после спектакля, заглянула Светлана. При виде ее Сергей сначала разыграл удивление, а потом дал понять другу, что это как раз и есть его обещанный сюрприз.
    Светлана была в изящном черном платье, скромная и загадочная, очень красивая. Она села к ним за столик, оживилась и порозовела уже после бокала вина. Ровно и благожелательно завела семейный разговор. С преувеличенной робостью спросила, как поживает сын, как у него дела в садике, здоров ли Николай Васильевич… Мужчины к тому времени хорошо разогрелись водочкой под острую закуску, и, может быть, поэтому Антон вдруг почувствовал свою вину перед этой нежной и ласковой, недооцененной им женщиной.
    Он смотрел на нее во все глаза и думал о том, как соскучился по ее мягким движениям, по родному лицу с симпатичным вздернутым носиком, по ее чуть раскосым, кошачьим глазам. Кто старое помянет — тому глаз вон!.. В конце концов, ведь и у него масса своих недостатков…
    Антон и сам не заметил, как и когда потерял бдительность, но после ресторана они со Светланой отправились домой вместе.
    Она прижималась к нему, целовала его в ухо и шею, шептала о том, как соскучилась по своим родным, что была не права и хочет вернуть все назад…
    Костик был у Насти, в доме стояла тишина, за окнами размеренно шуршали колеса машин, ветер тихонько стучался в окно. В маленькой квартирке после ее ухода, кажется, ничего не изменилось, и Светлане показалось, что время остановилось. Ничего не было, ничего не случилось, ничего в ее жизни не произошло. И теперь она навеки должна оставаться в этом размеренном, душном мирке, на своей семейной каторге. Жить интересами мужа и сына, встречать Антона после работы, выполнять скучные обязанности по хозяйству, утирать нос сыну, отдыхать и развлекаться, как все рядовые москвичи, просто и непритязательно. И одеваться соответственно — джинсы да кроссовки. Плюс одновыходное платье в пять лет…
    Этот неизбывный, являвшийся ей прежними ночами кошмар снова становился реальностью. Она ощутила такую тяжесть, будто ее придавили, обрушив на голову тяжелый груз. Тоска снова охватила ее, тоска по яркому миру свободы, легкости, ничегонеделания, по круговерти наслаждений и радостей.
    Правда, в тот первый после длительной разлуки вечер Светлана сумела-таки сдержать себя. Любимый человек приказал ей вообразить себя отважной разведчицей, Мата Хари, внедрившейся в стан врага. И ради Сергея она была готова на все. Нежно мурлыкая что-то бессмысленное, она увлекла Антона в спальню, честно выполнила свой супружеский долг, благо в комнате было темно, а недотепа-муж, кажется, так изголодался по женскому телу, что изобразить элементарную страсть ей не составило никакого труда.
    Утром Антон помчался за Костиком; подросший мальчик очень обрадовался возвращению матери, показывал ей собственные рисунки, восторженно рассказывал про свои нехитрые успехи в старшей группе детского сада. Антон сгонял на рынок, привез свежих продуктов. Светлана что-то готовила, пыталась стирать и гладить, привела в порядок рубашки Антона. Но уже на третий день она начала чувствовать, что с каждой минутой теряет драгоценное время своей жизни. Раздражительность снова вернулась к ней и больше уже не покидала. От любого простого вопроса, заданного сыном, от каждого слова или мимолетного замечания Антона все ее тело покрывалось мурашками.
    Светлана поняла, что долго не выдержит. Она принялась наверстывать упущенное, забрасывая мужа вопросами о его делах, которыми никогда прежде не интересовалась. Она расспрашивала Антона вечерами, едва он возвращался с работы, и ночью, посреди супружеских объятий, и утром, когда он торопливо завтракал на кухне, расспрашивала о его бизнесе, о патентах и партнерах-китайцах… Но он отвечал уклончиво. А она снова и снова, лишь завидев его, настойчиво и неумно заводила свои допросы.
    В конце концов ее странная настойчивость насторожила Антона.
    — Зачем тебе сдались мои рабочие проблемы? Ты ведь всегда говорила, что это не женское дело — интересоваться карьерой и профессией мужа, лишь бы деньги в дом приносил…
    — Я была не права, — тихо и вкрадчиво отвечала Светлана. — Но я поняла свою ошибку и сумела измениться, — похоже, она даже не сознавала, насколько комично звучат ее слова — точно в дешевой бразильской мелодраме! — К тому же ты сейчас большой человек, по телевизору выступаешь, а значит, в твоих занятиях действительно есть что-то стоящее. Может быть, раньше я просто недооценивала тебя, но теперь… Теперь все у нас по-иному!
    И Антона наконец осенило. Ларчик-то, оказывается, просто открывался! До Светки дошли слухи о миллионных прибылях. Вот откуда и ее кротость, и возвращение домой, и напускная пылкость к нему, и нежность к сыну… Обыкновенная, расчетливая стерва — вот кто она такая. И Антон окончательно потерял доверие к жене, ограничившись в разговорах с ней только темами дома, быта и сына.
    Но едва Светлана заметила возросшую холодность и настороженность мужа, колкие льдинки в его глазах, она тут же переехала спать в другую комнату. «Я не Мата Хари, я Света Журавина, — решила она, — и хватит этим двум мужикам эксплуатировать меня!» Она потеряла сон, плохо засыпала. А неделю спустя, после выходных, проведенных домавсей семьей — Костик не ходил в сад, и даже муж для разнообразия все воскресенье провел дома, — она и вовсе не смогла уснуть. Вроде бы умоталась физически, и даже нервы не были так напряжены, как в первые дни, но все равно она вертелась на своей узкой лежанке и все вспоминала, вспоминала, вспоминала…
    В субботу с утра делала уборку, потом выходила погулять с Костиком, накормила его обедом, уложила спать. Когда пришел Антон, она обоих накормила ужином. В воскресенье все вместе снова отправились гулять, замерзли, и когда возвратились, весело накрыли на стол, а потом Антон с Костиком дружно мыли посуду, а она улыбалась им деланной улыбкой, отчаянно стремясь скрыть раздражение, словно разъедавшее ее изнутри.
    Мальчик не спал днем, устал, капризничал, его пораньше уложили в постель… Обычная семейная нескончаемая круговерть. То, что некоторые называют семейным счастьем. Ненавистное ей, отвратительное всеми мелочами совместного быта времяпрепровождение…
    «В семье женщина все время занята не собой, а кем-то другим, постоянно работает на других, подчиняет им свою жизнь. Вынести это можно лишь при наличии большой любви, — цинично и трезво размышляла Светлана. — Или пойти работать и нанять прислугу, чтобы та занималась домом с утра до вечера; денег теперь на это хватит. Но ведь опять же, прислуга станет болтаться под ногами, ее надо терпеть, руководить…» Да, тоже не выход. И не найти, пожалуй, себе хорошей работы. Специальности-то ведь нет. Значит, этот путь закрыт.
    «Что же со мной теперь будет? — беспрестанно, нудно, ворочаясь долгими ночами в бессонной полутьме, думала Светка. — Эта приземленная семейная идиллия явно не дляменя». Конечно, она рождена для чего-то большего, высшего, нежели простое семейное существование — для радости, красоты, для любви, в конце концов. Вот Сергей, он сделан из другого теста, нежели Антон, он больше подходит ей, он не зацикливается на работе и доме, и только с ним она способна познать, что такое счастье… Она уже неделюне видела его, не говорила с ним. И ради чего? Чтобы у мужа вновь возникла иллюзия по поводу ее любви и преданности? Зачем? Неужели эта жертва с ее стороны настолько уж необходима для их совместного будущего?!
    Одни и те же вопросы бились, пульсировали в ее измученной голове: что я здесь делаю? зачем все это? Кажется, уже ясно: ничего ей этот чертов бизнесмен не скажет, не откроет никаких секретов. Либо он все понял, либо боится сглазить… да не все ли в конце концов равно? Главное, у нее нет больше сил притворяться! Нет! Нет!!!
    Она вскочила с жесткой и неудобной постели, пулей влетела на кухню, быстро нервным и торопящимся почерком написала на листке бумаги несколько слов и прикрепила записку к холодильнику магнитом-слоником: «Очень люблю тебя и Костика. И все-таки я должна еще подумать. Поживу пока у мамы, постараюсь решить все так, чтобы нам было лучше. Прошу, не торопи меня. Светлана».
    Глава 7
    Ничего нового Сергею она сообщить не смогла. Повторяла лишь то, что он и без нее знал, но при этом жаловалась, как ужасно прожила проклятые семейные дни, стонала, чтоустала, расстроена и нет больше никаких сил… И дипломат разозлился.
    — Ну что ты за баба такая, ни на что не способна! — в сердцах воскликнул он, и Светлана залилась слезами. — Неужели у тебя не хватает мозгов и элементарных способностей задурить голову собственному мужу, до сих пор влюбленному в тебя?!
    Это было явно несправедливо. Как раз способности дурить мужикам голову у нее были, и Светка прекрасно знала об этом, и Сергей знал. Но вот нужны ли ему самому теперь эти ее способности — тут она перестала быть уверенной. Уж если он злится на нее из-за каких-то дурацких цифр, адресов и фактов?… И, гордо вскинув голову, она мстительно и колко сказала:
    — Представь себе, способностей в постели у меня вполне хватает. Твой дружок их высоко оценил. Но я не Мата Хари, а Светлана Журавина и горжусь этим. Правда, пока я Житкевич, но после развода снова возьму свою фамилию и больше никогда менять не буду!
    Сергей схватился за голову. Она еще что-то поет о разводе!.. Нет, эта женщина сущая идиотка! Бросить курицу, несущую золотые яйца! Придется сбавить тон, утешить и приласкать ее, а то ведь и в самом деле выкинет очередную глупость.
    Сергей даже застонал от злого разочарования, но руки его уже делали свое, знакомое, мужское дело: притягивали женщину, поглаживали мягкий бархат ее мокрых от слез щек, ласкали и нежили. А голос его прозвучал так ласково и пристыженно, что он сам удивился его теплоте:
    — Дурында ты, а не Мата Хари, это уж точно. И как ты могла подумать, что я не скучал по тебе, не думал о том, чем вы там занимались, не ревновал?… Думаешь, мне было легко отпускать тебя? Но это ведь все для тебя, девочка, для нас обоих, для нашего будущего, для нашей с тобой семьи…
    Голос его утешал, обволакивал, и уже через секунду они жарко и сладко мирились; любовная волна вновь подхватила и понесла Светлану, наполняя ее жизнь смыслом и радостью, и часы потекли как минуты, а дни — как часы. Через неделю она уже и думать забыла о существовании мужа и сына и перестала даже вспоминать о «вынужденном простое» в родном доме. Ее опять занимали портнихи, массажисты, фитнес-залы. Она снова стала выходить в свет, но теперь уже вдвоем с Сергеем. Встретить там Антона они не опасались, но все же Сергей вскоре научился ловко и мягко уклоняться от этих светских обязанностей. И Светлана, не настаивая на его присутствии, в одиночку зачастила в ночные клубы, дискотеки, к старым и добрым друзьям, выдерживая роль соломенной вдовы, потерпевшей горькое разочарование в семейной жизни.
    Заставив Светлану позабыть о том, что она искренне считала нанесенной ей тяжкой обидой, Сергей вновь стал искать встречи с другом.
    А для Антона наступили тяжелые дни. Умер Иван Петрович Лаптев.
    В последнее время старый профессор почти не выходил из дома, перебирал свои бумаги, обдумывал новые идеи и — писал, писал, писал, наслаждаясь вновь обретенным чудом техники, компьютером. Работал от зари до зари, пока не стало резко ухудшаться зрение. Врачи посоветовали не напрягать глаза, объясняя ухудшение его состояния последствиями диабета. Тогда Иван Петрович попросил старшеклассницу-внучку купить диктофон и наговаривал свои статьи на кассеты. Потом Настенька набирала текст, Иван Петрович пересылал работы коллегам в другие страны по электронной почте, и хотя так, конечно, все получалось медленнее, но все-таки жизнь продолжалась, бурлила, не стояла на месте. Может быть, он работал так много, понимая, что дни его сочтены; он торопился доделать все то, что откладывал «на потом» в течение своей суматошной жизни, спешил оставить Антону как можно больше идей, нуждающихся в дальнейшей доводке до ума… Умер он легко — во сне, не дожив нескольких месяцев до семидесятилетия.
    Для Антона это было большим несчастьем. Иван Петрович стал для него самым близким человеком и по жизни, и по работе, и его уход он воспринял тяжело, как невосполнимую потерю. Теперь кроме Костика и крепко пьющего отца, у него никого не осталось. Он помнил о завещании профессора Лаптева — не бросать Настеньку, и, давно включив ее в список родных людей, оказался фактически с двумя детьми на руках. Ну, Настенька — еще куда ни шло, десятый класс заканчивала, а Костика он только собирался ближайшей осенью определять в первый класс.
    После похорон Лаптева Антон стал работать еще больше; дома он бывал лишь по выходным, и то не всегда. Неудивительно поэтому, что звонки и визиты Сергея не заставали его на месте (телефона лаборатории, чтобы его не беспокоили во время экспериментов, Антон обычно никому не давал).
    Между тем молодой дипломат, вдохновленный новым планом действий после не сработавшей первой попытки использовать «разведчицу», настойчиво пытался снова выйти наАнтона.
    Сергей решил прямо рассказать, что видел интервью друга, читал и слышал о его новых разработках. Он очень рад успехам Антона, гордится ими, готов помочь всем, чем только можно… И вот, кстати, насчет помощи: ведь, кажется, они выходят на китайский рынок? Так он, Сергей, как раз и есть тот консультант, который им нужен! Он прекрасно владеет языком, разбирается в экономике страны, превосходно знаком с этикетом и традициями Китая… Ну кто еще так бескорыстно и качественно наставит молодого ученого на путь истинный, кто, как не лучший друг, сможет оказать ему активную помощь!
    Сергей так много репетировал про себя этот свой монолог, что, дозвонившись наконец до Антона, выдал его без сучка без задоринки и с искренностью, приятно поразившей его самого, только что слезу не пустил! Житкевич оперативно отреагировал на предложение, заинтересовался и пригласил Сергея к себе в лабораторию.
    Они встретились около института на Пироговке. Антон выглядел утомленным, даже немного постаревшим. Непослушная шевелюра его давно требовала парикмахера, в голубых глазах было что-то трагическое. Брюки и свитер болтались и казались на пару размеров больше, чем требовалось. Он сразу сказал Сергею, что очень ценит предложение друга, что помощь ему, конечно, может понадобиться, но ни о каком бескорыстии тут не может быть и речи, все будет должным образом оплачено. Пономарев, слегка пококетничав, признался, что работа на платной основе и в самом деле всегда бывает более эффективной, пообещал быть по-настоящему полезным и больше к вопросу о бескорыстном консультировании не возвращался.
    Проведя Сергея по просторному коридору в полуподвал, Антон впустил его в святая святых — тот центр, вокруг которого вращалась вся жизнь Житкевича, «очаг цивилизации», его лабораторию. Здесь он усадил друга в свое крутящееся кресло, девочки-лаборантки принесли им чаю. И Антон принялся в максимально доступной форме объяснять идею «металла с памятью».
    Только сейчас, с вниманием слушая его, Сергей впервые вдруг отчетливо понял, что его друг действительно большой, настоящий ученый. Он не думал об этом раньше — ни слушая чрезмерно увлеченных речей приятеля-«ботаника», ни узнавая о его защитах и выступлениях на конференциях, ни даже в тот момент, когда увидел Антона на экране, решил, что тому просто повезло, случайность, ерунда, обычная болтовня ученого-неудачника… А вот теперь ему вмиг стало ясно: Антон Житкевич в самом деле напал на нечтостоящее. И действительно стоит на пороге больших дел и больших денег.
    Антон же, не таясь, — ведь они собирались теперь работать вместе, — показал ему предложения, которые получил после выставки на салоне в Мюнхене. Предложений было хоть и немного, однако все они были достаточно серьезны. А самым стоящим партнером Житкевич и его сотрудники считали китайскую компанию. Это была известная на мировом рынке фирма, с надежной репутацией. Беда была лишь в том, что с китайцами слишком трудно работать. Восток — дело тонкое, шутил Антон. И хотя ему в голову не приходило загружать своими проблемами Сергея (не то чтобы вылетело из головы, что друг был китаистом, а просто по делам они не пересекались, варились в разных сферах, да и вдобавок Антон всегда думал, будто друг по горло занят в МИДе), но теперь он был просто счастлив, что так легко нашелся замечательный консультант со знанием языка и традиций страны. Это поистине здорово!..
    Слушая восторженные слова в свой адрес, Сергей снисходительно улыбался и хлопал Антона по плечу. Все опять входило в норму: получалось, что не он пришел к Антону с просьбой, а, напротив, тот уговорил старого друга помочь ему в бизнесе. В нем, Сергее Пономареве, нуждались, его звали, ему были рады. Так бывало раньше и так должно — просто обязано! — быть всегда и впредь.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:18 am автор Lara!

    — Ты, Антон, всех по своей мерке меряешь, — с легкой укоризной заметил он, глядя на друга широко открытыми честными глазами. — Занят-то я, конечно, занят, но тебе помочь всегда готов. Не чужие ведь, в конце-то концов! Да мне и самому не мешало бы заняться бизнесом, а то на службе родного государства недолго и ноги протянуть. Как, устроит тебя такой представитель в Китае?
    И он молодцевато вскочил с кресла и прошелся по комнате. Хотя Сергей и испытывал в последнее время немалые финансовые трудности, выглядел он по-прежнему на все сто — сказывалась прежняя выучка, давние привычки, порода, наконец. Костюм его сидел словно с иголочки, обувь была дорогой и безукоризненно вычищенной, держался он прекрасно, а слушать собеседника умел так, точно от его слов зависело все будущее Сергея. И, оглядев своего новоявленного консультанта с теплой улыбкой, Антон довольно кивнул, решив, что одна проблема — из числа наиболее важных — наконец решена: Сергей Пономарев сможет достойно представлять интересы фирмы на любых переговорах с китайцами.
    Сергей попросил у него визитку представителя китайской фармацевтической фирмы со всеми ее координатами, уточнил имена людей, содержание предварительных переговоров. Он пообещал Антону, используя свои прежние связи в Китае, связаться с этой компанией и как можно подробнее узнать об их истинных намерениях. Антону как раз и нужен был опытный человек, знающий правила игры в мире бизнеса, и он с удовольствием передал Сергею все нужные сведения, договорившись вернуться к этому вопросу черезпару-тройку недель, необходимых новому консультанту для наведения мостов.
    Потом, медленно шагая домой, Сергей Пономарев все пытался определить для себя причину столь внезапного и бесспорного, поразительно легкого своего сегодняшнего успеха. Разве Антон до такой степени глуп? Или доверчив? Слишком сильно привязан к воспоминаниям юности и мифам о бескорыстной мужской дружбе? Неужели он и впрямь поверил, что звонок Сергея был вызван исключительно желанием помочь? Или же тот станет проверять его, приглядываться, давать поручение за поручением в качестве испытательного срока? Нет, решил Пономарев, все-таки дело, пожалуй, в беспросветной наивности его старинного друга: ведь если бы Антон затевал проверку, он не отдал бы с такой легкостью в руки Сергея все ниточки, связующие их фирму с китайскими партнерами.
    А может быть — и тут Сергей вновь почувствовал, как холодок пробежал у него по спине и нервы напряглись, — может быть, визитка ненастоящая? Часть проверки, часть какого-то хитроумного плана?… Он мгновенно вытащил из кармана плотный кусочек белого глянцевого картона, внимательно осмотрел его, едва ли не попробовал на зуб и наконец вздохнул с облегчением. Нет, можно не беспокоиться. Все честно, никаких подвохов, Антошка действительно искренне рад предложению о совместной работе. И дело вовсе не в том, что визитка показалась Сергею подлинной. Просто слишком уж не в духе Антона Житкевича было затевать другу какую-нибудь хитроумную проверку вплоть до выдачи фальшивых, заранее заготовленных визиток мифических партнеров. Непохоже это было на жизнерадостного и доверчивого парня, которого Пономарев знал уже много лет. Конечно, люди меняются. Но не настолько. И не так скоро. И не Антон Житкевич…
    А разгадка вопроса, мучившего Сергея Пономарева, была на самом деле проста. Антону было очень одиноко и печально жить в последние месяцы, и новое появление в его жизни старинного друга — появление настоящее, с планами на будущее, а не просто по принципу «Привет, как поживаешь?» — окрылило и немного утешило молодого ученого. Подкошенный смертью Ивана Петровича, униженный очередным возвращением и очередным тайным, бессовестным уходом Светланы, он не находил себе места. Его грызли тоска и обида за сына, он остро чувствовал себя брошенным вместе с Костиком, как ненужная Светке вещь. Поиграла с ними, использовала их, и все — они ей больше не нужны… Он, пожалуй, прибегнул бы к старому как мир средству — надраться до бесчувствия, но пример пьющего отца, потерявшего разум, останавливал Антона.
    Надо признать, что Николай Васильевич совсем перестал в последнее время интересоваться жизнью сына и внука. Горе его после потери жены было столь велико, что он потерял себя, как будто вместе с матерью Антона из жизни ушла и его собственная душа. Он еще пребывал на этом свете, но в каком-то бессознательном, неадекватном состоянии. Из прекрасного ученого, сильного, целеустремленного и веселого человека превратился в неопрятную личность с трясущимися руками и мутным взглядом. Через старых знакомых Антон устроил его в частную клинику с хорошей репутацией, и хотя старался навещать отца как можно чаще, радости эти визиты не приносили.
    Житкевич-младший испытывал сложные чувства к собственному отцу, отчасти и понимая его: он ведь тоже скорбел о смерти матери. Она согревала жизнь обоих мужчин так, как никогда не могла и не сумела бы согреть жизнь сына и мужа Светлана. Невольно проводя параллели между родительским браком и своим, Антон не мог не признаться, что чувства к жене все еще не до конца остыли в нем, пусть даже он больше и не заблуждается по поводу ее моральных качеств.
    После очередного Светиного ухода ему казалось, что, заново привыкнув к ее близости и поняв, как нуждался в ней, он стал любить ее еще больше. «А если бы Светка, не дайбог, умерла? Что стало бы со мной, с Костиком?» — задавал он себе вопросы, отчетливо понимая, что на них нет ответов. И, наблюдая, как страдает отец, потерявший себя прежнего, Антон признавался, что сам все же, наверное, не впал бы в такую крайность, оставшись без жены. Однако одиночество и тоска — по ушедшей Светлане, по умершей матери, по устранившемуся от его жизни отцу — все чаще терзали его. И в этой ситуации интерес и поддержка Сергея, вновь напомнившие об их старой дружбе, укрепившаяся вера в то, что не все чувства истираются и проходят со временем, оказалась для него настоящим спасением, той соломинкой, которую бросила ему судьба.
    Воспитанный, по сути, в детском саду, и Костик начал проявлять самостоятельность. Он не возражал, чтобы отец оставлял его на пятидневке — завелись приятели, свои интересы. Вот по этой причине и у Антона мало-помалу стали освобождаться вечера. Как-то, позвонив Сергею, он предложил ему встретиться и поговорить о жизни. И такие встречи скоро переросли в ежевечерние. Они мало говорили о работе, о Китае, о делах фирмы — Сергей пока не успел выполнить данного ему поручения, и следовательно, от окончательных выводов необходимо воздержаться. Зато Антон, которому просто необходимо было выговориться, часами беседовал со старым другом о родителях, живых и ушедших, о любви, о прошлом, они вспоминали школьные времена, их дружбу, и Антон признался, что никогда не сможет никого любить так, как любил Светку. И еще: если бы не Костик, он бы, наверное, от одиночества сошел с ума.
    Сергею было странно и немного смешно слушать эти откровения Антона. Он искренне не мог понять, что уж такого особенного тот нашел в Светке, чем она сумела захомутать его. Сам-то он давно успел забыть, как трогательно и сам был привязан к подруге школьных дней. Истина, пожалуй, состояла в том, что в иерархии его ценностей любовь никогда не занимала ведущих мест, да и от природы Сергей был не так уж страстен и пылок. Когда потребовалось отказаться от любви во имя карьеры, он сделал это легко и почти без душевных потерь. А вот Антон не смог. Он другой по натуре да и по воспитанию. Привязчивый и нежный от природы, он с трудом допускал мысли о чужой нечистоплотности, обмане, предательстве, безответственности.
    Утешая Антона, Сергей произносил много банальных и, в общем-то, наверное, правильных слов. И как человек более опытный в отношениях с женщинами, он готов был уверятьАнтона, что лучшего мужа Светке все равно не найти. Но женщины легкомысленны и переменчивы, чтобы не сказать, просто глупы: приходят, уходят, потом снова передумывают. А Светлана… Что ж Светлана? Она однажды вернулась и, значит, вернется снова. Вот нагуляется и придет.
    Светка — человек свободолюбивый, но не может же она всерьез бросить сына и мужа, с которым не удосужилась развестись? Просто надо верить ей и ждать ее.
    — Вот увидишь, — уверял он друга, — все у вас еще будет хорошо.
    И Антон верил ему, во всяком случае, изо всех сил хотел верить. Иначе перспективы Костика, да и его собственные, оказывались слишком уж безнадежными и туманными.
    Глава 8
    К чести Сергея следует отметить, что, почуяв «золотую жилу», он не стал ждать у моря погоды, а занялся-таки делом. И скоро в его руках оказалась подробная информация обо всех сторонах жизни и деятельности интересующей их китайской компании, а вдобавок еще и факс от нее, подтверждавший намерения о сотрудничестве и выражавший заинтересованность в немедленном обсуждении условий производства «металла с памятью». К факсу было приложено официальное приглашение посетить Китай. Программа визита включала в себя разработку бизнес-плана сотрудничества, а также обязательное посещение лабораторий компании и ее фабрики по производству химфармпрепаратов. Переговоры стремительно входили в активное русло, и настал момент, когда партнерам понадобились все документы о правообладании, их копии, различные подтверждения и юридические детали.
    Однажды, придя на работу чуть позже обычного (пришлось срочно отвести Костика к зубному врачу), Антон обнаружил у себя в кабинете ожидавшего его Сергея. Зная, что тот — пташка поздняя, Антон был немало удивлен столь раннему визиту. Пономарев довольно нервно заявил, что давно ждет Антона и настало время серьезно поговорить о будущем.
    Антон готов был к любому откровенному разговору, потому что намерения свои считал открытыми и не видел необходимости хитрить с кем бы то ни было. Не имея опыта работы в бизнесе, он, однако, точно знал, чего хочет: ему нужно прочно обеспечить Костика и Настю, а самому получить финансовую возможность для продолжения исследовательской работы и дальнейших изобретений, мысли о которых теснились в его голове. К тому же Антон давно определился в главном: он не хочет уезжать за границу, как многие его коллеги.
    Исследователи его уровня легко находили контракты за рубежом, задешево работали в западных центрах, получая копейки по сравнению с местными, европейскими учеными, но зато обретая стабильность и сытое «завтра» для своих семей. Институт стремительно пустел; оставались в основном те, кто был неспособен к языкам, обладал чрезмерно сложным и некоммуникабельным характером или же не мог по каким-то причинам покинуть Россию. Антону идея отъезда была в принципе не по душе. Он лелеял мечту сидеть дома, но работать при этом по-западному, получая за свой труд вполне западные гонорары и прибыль, как у европейских ученых. И дело не в том, что Антон был ультра-патриотом, он просто хотел по-человечески и с достоинством жить в родной стране.
    Все, что он сказал Сергею Пономареву, того вполне устраивало. При подобном раскладе его план глубокого внедрения в фирму, переход от должности простого консультанта к должности совладельца фирмы вполне мог состояться. И он выложил перед Антоном подготовленные им бумаги.
    — Смотри, — сказал он и улыбнулся, заметив, как напряженно нахмурил лоб Антон Житкевич: они входили явно в чуждую для молодого ученого материальную, финансовую, юридически-дипломатическую стихию. — По моим прикидкам, прорваться на китайский рынок прямо так, в лоб, нельзя. Невозможно. Это особая страна, особый, очень закрытый тип общества, специфический народ. Мы можем запросто влипнуть в ситуацию, когда китайцы или какие-то другие предприниматели просто украдут нашу идею и сделают собственные изобретения на основе этого патента. Запатентуют, к примеру, у себя что-нибудь очень похожее на «металл с памятью», но отличающееся некоторыми микроскопическими нюансами, и наплюют на то, что на самом деле изобретение сделано в России. Такое уже бывало в науке, сам знаешь. А в бизнесе — так сплошь и рядом.
    — И что делать? — задал вопрос внимательно слушавший его Антон.
    — Искать другие ходы. Кстати, один план у меня уже есть…
    И Сергей принялся с энтузиазмом развивать свою идею.
    Нужно зарегистрировать совместную компанию, капитал в которой будет разделен пятьдесят на пятьдесят. Это будет чисто российское предприятие, владельцами которого (ну и владельцами патента, соответственно) будут значиться Антон Житкевич и Сергей Пономарев. Антон будет отвечать за научную, содержательную сторону дела, а Сергей — за дипломатическую, организационную, представительскую, рекламную, словом, за весь менеджмент и маркетинг…
    Дойдя до этого места, Сергей остановился: это был самый важный и опасный момент, потому что вполне резонным со стороны Антона был бы вопрос: с какой стати Пономарев должен стать совладельцем идеи, к созданию и разработке которой он не имел никакого отношения? И, честно говоря, убедительного ответа на этот вопрос у Сергея не было. Однако Антон ничего не спросил, никак не отреагировал на возникшую было паузу, и, облегченно вздохнув про себя, Пономарев продолжал развивать свой план дальше.
    Созданная ими компания войдет в совместное предприятие, которое они откроют на паях с китайской стороной. И уже в нем капитал опять будет так же поделен пятьдесят на пятьдесят. Пятьдесят процентов — китайской стороне (с их стороны потребуются финансовые вливания, реклама на китайском рынке и прочее), а пятьдесят — компании Антона и Сергея, которые обеспечивают свою долю интеллектуальной собственностью, российской лабораторией, правом на использование патента и всеми идеями по внедрению «металла с памятью».
    Нельзя не признать, что в таком раскладе был здравый смысл: в оперативности и грамотном подходе к бизнесу Сергею отказать было нельзя. Он обмозговал все основательно, продумал идею до мелочей, быстро и четко наладил необходимые контакты. С детства он владел этим редкостным умением — правильно устроить все так, как он считал необходимым, с наибольшим удобством и пользой для себя и своей команды.
    Все в его проекте казалось надежным и правильным. Единственное, с чем Антон не был согласен, так это распределение долей капитала. Он, разумеется, ни на миг не забывал о Насте и обещании, данном им настоящему владельцу патента — профессору Лаптеву. И веско, твердо Антон заявил будущему партнеру, что есть еще третий участник проекта, которому по справедливости следует наибольшая доля прибыли.
    — Если уж так необходимо сразу определиться с цифрами, — заметил он Сергею, — то наш капитал в любом случае должен быть разделен не пятьдесят на пятьдесят, а таким образом: тридцать, тридцать и сорок.
    — И у кого будет сорок процентов? — недоуменно и чуть язвительно, приподняв брови, спросил Сергей.
    — Это не составляет секрета, — быстро ответил Антон. — Понимаешь, я в жизни очень многим был обязан одному человеку. Он был подлинным автором технологии «металлас памятью», настоящим ученым и очень порядочным человеком. Он умер, но у него осталась внучка, и она по праву наследования должна владеть наибольшим количеством акций. А мы с тобой разделим оставшуюся часть прибыли пополам, как ты и предлагаешь: тридцать на тридцать, то есть по пятьдесят процентов от причитающейся нам доли.
    Спорить в положении Сергея было решительно невозможно, да он и не собирался пока этого делать. Ну кто ему угрожает? Неизвестная юная девочка? Или Антон, который ни черта не смыслит в бизнесе?… В конечном итоге, если финансы и появятся, то по-настоящему управлять ими будет все равно он. Поэтому Сергей моментально согласился.
    Следующим шагом была регистрация новой фирмы — закрытого акционерного общества.
    Антон, как человек науки, привыкший все многократно перепроверять и раскладывать по полочкам, серьезно отнесся к уставу их вновь рожденного совместного предприятия. Он ведь нес ответственность не только за себя, не только за изобретение Лаптева, но и за судьбу его внучки. Поэтому он, не советуясь об этом с Сергеем — в конце концов, думал Антон, тот вряд ли стал бы возражать, ведь он тоже заинтересован в надежности дела, — нанял хорошего юриста, имевшего опыт работы в западном бизнесе, и попросил обрисовать ему все возможные ситуации, в которые может попасть их фирма. Житкевич хотел точно знать, к каким неожиданностям надо быть готовым и что сделать, чтобы Настасья ни в коем случае не осталась без дедушкиного наследства.
    Антон собирался организовать юридическую сторону дела таким образом, чтобы Настя получала прибыль от патента при любом раскладе, что бы с ним, Антоном Житкевичем, впоследствии ни случилось. С ним, без него, при плохой или хорошей ситуации в фирме, при любом ходе событий она не должна была оставаться без денег, заработанных для нее дедом. И опытный юрист посоветовал ему консолидировать два пакета акций, то есть тридцать и сорок процентов уставного капитала.
    — Это следует сделать только в том случае, если вы доверяете вашему партнеру Насте, а она доверяет вам. И об этом совсем необязательно ставить в известность третьего участника, — такой совет дала Антону яркая, уверенная в себе дама, юрист крупной американской фирмы, обосновавшейся в Москве.
    Житкевич немедленно воспользовался ее советом и оформил договор о консолидации акций, который отнес на хранение Настеньке. Теперь в любом случае их общая доля, их голос были обеспечены семьюдесятью процентами акций компании. А это значило, что основной пакет будет находиться у них и, следовательно, компания будет принадлежать, по существу, им обоим — Антону и Насте.
    Вообще, в последнее время он часто вспоминал о своем верном и мудром друге. Антон все больше проникался осознанием того, какой могучей личностью был этот человек, скаким большим ученым свела его судьба. Разбирая его научное наследие, просматривая оставшиеся после Лаптева наброски и записи, он не уставал поражаться силе его интеллекта, широте кругозора, исследовательской прозорливости. Он решил для себя, что когда-нибудь обязательно опубликует оставшиеся незаконченными труды профессора, но отложил их подготовку к печати до лучших времен, когда будет время, чтобы поработать с ними внимательнее, отобрать лучшее. И в то же время он хорошо понимал, что главным, о чем Лаптев завещал позаботиться ему, Антону Житкевичу, были отнюдь не его бумаги. Поэтому он взял себе за правило постоянно, хотя и ненавязчиво опекать Настю. После смерти деда она продолжала жить в той же квартире, весной закончила школу и поступила на биологический факультет в МГУ. Настя превратилась в хорошенькую, самостоятельную и энергичную девушку; и доселе незнакомая ей студенческая жизнь обещала ей быть захватывающе интересной.
    К Костику она относилась как к любимому младшему братишке, часто брала его к себе и готовила его к поступлению в школу. Они вместе играли, гуляли и по-прежнему были привязаны друг к другу. Антон не рассказывал ей о своих семейных делах, но Настя обладала недюжинной интуицией и, как она выражалась, видела все по его носу. Светлануона никогда не любила, да и та, надо сказать, всегда относилась к ней с пренебрежительной холодностью и свысока.
    Когда Светлана снова сбежала, Костик очень плакал; он плохо спал, побледнел и похудел от тоски по матери, непонятно за что наказавшей его. Настя, довольно крепко выражаясь про себя по поводу Антоновой жены, водила Костика в зоопарк, планетарий, на мультфильмы, лишь бы успокоить и отвлечь от грустных мыслей. И по-прежнему оставалась ближайшим и незаменимым помощником Антона в семейных делах, его верным другом и самым близким человеком после Костика.
    Накануне Нового года, когда наметилась наконец перспектива постоянных поездок в Китай, — а они предполагались всем ходом переговоров с партнерской фирмой, интересами дела, — Антон даже поначалу растерялся. На кого теперь положиться? С кем оставлять сына? Отец болен и сам нуждается в уходе; Настенька поглощена своими делами,студенчеством… она и без того без конца выручает его, хотя увлеченно учится и может оставаться с Костиком только по вечерам, помогать ему делать уроки, да и то, как казалось Антону, явно в ущерб своей личной жизни. Но тем не менее выбора у него не оставалось. А Настя, когда он только впервые заикнулся об этой проблеме, серьезно заявила:
    — Сидела с Костиком, сижу и сидеть буду. И только попробуй еще когда-нибудь сказать мне, что это неудобно, нехорошо и ты от этого чувствуешь себя обязанным мне. Вот только попробуй!..
    В один из поздних зимних вечеров, в пятницу, Антон явился домой позже обычного. Настя ждала его с ужином, уложив Костика спать. Он сразу заметил: девушка чем-то взбудоражена, ей не терпится поговорить с ним. И действительно, накормив его, она начала серьезный разговор:
    — Ты знаешь, Антон, я все время думаю о тебе, и мне не нравится, как ты живешь!
    Антон улыбнулся ее горячности. Ей-богу, если не знать тонкости их отношений, можно было бы решить, что Настя в него попросту влюблена! Хотя на самом-то деле они всеголишь друзья — и ничего более…
    А девушка заметила его улыбку и решительно пошла в дальнейшее наступление:
    — И ничего смешного. Ты же просто махнул на себя рукой, с головой ушел в работу, ни о чем больше и думать не хочешь. А жизнь… она ведь проходит.
    Антону опять сделалось смешно: в устах девушки, у которой все еще впереди, эти слова звучали комично. Но, не желая обидеть ее, он осторожно возразил:
    — Отчего же махнул рукой? Как раз наоборот: именно сейчас у меня в работе все прекрасно, все кипит и бурлит, все бьет ключом и даже получается… Все путем, Настюха!
    — Вот именно — в работе, — не сдавалась Настя. — А что после работы? Что потом, когда твой проект окончательно встанет на ноги и уже не будет требовать пристального, почти круглосуточного, твоего внимания? Чем ты тогда заполнишь свои вечера?
    — Ну, тут уже ничего не изменишь, — решительно и немного сухо прервал ее Антон. Он вообще старался не обсуждать проблемы своей семейной жизни ни с кем, кроме, пожалуй, Сергея. И уж во всяком случае, не хотел говорить об этом с Настей, зная, что она и так относится к Светлане отрицательно.
    — Почему же не изменишь? Оказывается, очень даже можно! Я вот прочитала недавно, что любой человек, если только очень захочет, довольно простыми манипуляциями может повернуть все течение своей жизни, — она пристально посмотрела ему в глаза, и на какой-то безумный миг Антону показалось, что Настя умеет читать его мысли и действительно знает какой-то давно утерянный секрет его счастья.
    — Да ну?! Что ты говоришь! Ну-ка, рассказывай, это очень интересно.
    — Ты только не смейся, Антоша, это и в самом деле серьезно. На тебе лежит какое-то заклятие, рок, и это тянет и тянет тебя куда-то. А между тем есть способы изменить судьбу. Ну вот возьми хотя бы моих родителей. Если бы они не поехали тогда на рыбалку, все было бы иначе. Если бы что-то их остановило или кто-то, эта нелепая случайность могла бы и не произойти…
    Она вскочила со стула, нервно прошлась по кухне, а когда вновь обернулась к Антону, он заметил блеснувшие в ее глазах слезы. Инстинктивным движением потянувшись к девушке, чтобы утешить, он был внезапно остановлен ее решительным жестом: Настя не хотела, чтобы ее перебивали, она упрямо и твердо продолжала гнуть свое:
    — Я уже почти забыла родителей. Только по фотографиям помню. А ведь если бы они были живы… Да что говорить: и дедушка, не будь этого горя, не заболел бы диабетом, не работал бы так много, пожил бы подольше. Понимаешь, это только кажется, что наша судьба непременно предопределена свыше. На самом-то деле, если вовремя самому измениться, можно и судьбу свою изменить, повернуть к лучшему.
    — Ну и что для этого люди делают? — уже с неподдельным интересом спросил Антон, заметив, как важна для Насти эта тема.
    — А я скажу, что. Только… только я очень прошу тебя, не смейся, ладно? Мне знающие люди об этом сказали. — Она замолчала, и он подбодрил ее кивком головы. — Говорят, любому из нас достаточно что-то изменить хотя бы в своей внешности, а еще лучше — в своем теле. Тогда все меняется. Уже доказано, что потеря ноги полностью меняет судьбу человека. Он уже не станет тем, кем ему было определено судьбой. И это уже другой человек, другая судьба, другая биография — все другое.
    — Так ты что, советуешь мне потерять ногу или руку? — не выдержав, залился искренним смехом Антон. Нервы его были на пределе, и он смеялся и смеялся, уже почти до слез, не в силах удержать неожиданного веселья и не боясь обидеть собеседницу. — Значит, чтобы изменить судьбу, надо лишиться собственной конечности? Сурово.
    — Нет, можно поступить проще, — сдержанно ответила Настя, всем своим видом показывая, что примерно такой реакции она и ожидала. — Я приготовила для тебя книгу, там все сказано.
    Девушка принесла из прихожей джинсовый рюкзачок, вынула оттуда простенькую книжку в мягкой обложке темно-зеленого цвета и принялась увлеченно рассказывать Антону про эзотерику. Но, увидев на его лице кривую, снисходительную усмешку, остановилась и решительно сказала, что у них на курсе все такое читают, и образованный человек просто обязан быть знакомым с новой концепцией мироздания. Она понимала, что Антон высмеивает ее сейчас так же, как высмеял бы и дед, великий материалист, но она очень хотела помочь другу. Очень, очень!
    А потому Настя перевела разговор на шутку, нарочито строго взяла с него обещание не выбрасывать и не сжигать чужую книжку, даже если он найдет, что это вредная ересь, и заставила поклясться, что он непременно прочитает ее до конца. Антон взял книжицу, стараясь оставаться серьезным, пообещал не спускать ее в унитаз, а сам подумал, что девчонке, видимо, нелегко: она, похоже, еще более одинока, чем он, раз пустилась в такую мистику. Теперь уж точно придется познакомиться с этой книжкой, которой она придает такое большое значение. Познакомиться для того, чтобы говорить с девушкой потом на одном языке.
    Оставленная Настей брошюра относилась к тому направлению мистической литературы, которая неожиданно оказалась в большом почете у потерявших точку опоры советских интеллигентов. Антон знал об этом направлении духовных поисков; однажды, убежденный коллегами, он даже взял в руки нечто подобное, но быстро отложил в сторону: как человек науки, он не мог выносить, когда логика заменялась патетикой. Однако теперь, настроенный на волну размышлений о собственной судьбе, о своей неудавшейся любви, он все же решил внимательнее отнестись к такого рода литературе. Правда, книжка так и не очаровала его — слишком уж далеко было мировоззрение автора от его собственного. И все-таки один практический вывод из всех эмоциональных рассуждений писателя о карме, о духе человека, о его сознании он все же извлек. Вывод этот был таков: жизненные обстоятельства человека может изменить любое, даже незначительное изменение его облика. Даже царапина на ноге, даже непривычно наложенный грим, даже обычная татуировка…
    Татуировка? А что, это, пожалуй, интересно. Неожиданно для себя Антон вдруг всерьез задумался об этом простом приеме. Почему бы и не попробовать изменить жизнь таким вот нетривиальным способом? Хуже-то ведь точно не будет! Если и не поможет, так и не повредит…
    У него было столько неразрешимых проблем в жизни! Как вернуть Светлану, как вылечить от алкоголизма отца, как организовать работу компании… Он должен во что бы то ни стало устроить правильную, хорошую жизнь для своих близких, правильную в том смысле, как он это понимает. И если для этого, как советуют «знающие люди», достаточнолишь посетить косметический салон, что ж, он не против! Но — не сейчас, потом. Когда появится возможность…
    Глава 9
    Всю жизнь он поступал правильно и, будучи серьезным ученым, старался постоянно выверять логику своих поступков, действовать только по велению разума — и что? Много ли счастья он заслужил себе этой логикой, этим разумом? В конце концов, татуировка — обычное дело для многих молодых людей, почему бы и не примкнуть однажды к их легкомысленным рядам? «Пусть это будет моя авантюра, — повторял он про себя как заклинание, отчаянно пытаясь поверить в то, во что поверить на самом деле никак не мог. — Небольшая такая авантюрка, как раз в масштабах моей личности. Могу я себе позволить в конце концов что-то иррациональное? Почти не пью, в карты не играю, в казино не хожу, даже не помню, когда в последний раз смотрел футбол. Пусть это будет моя собственная маленькая глупость, моя дань времени, мое включение в мировой масскульт…Для других это пустяк, модная и случайная деталь внешности, а для меня — настоящий поступок, начало новой эры, колоссальная авантюра».
    Так и решил он, в конце концов, когда в жизни наметилось событие, которое и без всяких татуировок могло резко повернуть его жизнь: китайцы сделали решительный шаг навстречу.
    Посмеиваясь и иронизируя сам над собой, Антон обратился за помощью к Сергею, и тот, не скрывая своего скепсиса по отношению к странным идеям друга, свел его со знакомой специалисткой по тату. У сверхобщительного Сереги всюду в Москве были знакомые, преимущественно девушки — хорошенькие, модные, не отягощенные чрезмерным интеллектом и не слишком требовательные, словом, как раз такие, чье общество особенно ценят холостяки вроде Пономарева.
    Друзья приехали в закрытый, предназначенный лишь для постоянных клиентов салон, у которого не было даже вывески, спустились в подвал, прошли по темному коридору и оказались в небольшой студии, оборудованной по всем правилам маленькой операционной. Знакомая Сергея оказалась мастером высокого класса, настоящим профессионалом в своем деле. Художественные тату только входили в моду, и у нее делали наколки многие известные деятели шоу-бизнеса, политики, да и просто продвинутая московская молодежь. Девушка привыкла ни о чем не спрашивать своих клиентов, и это было Антону как раз на руку — он, пожалуй, сгорел бы со стыда, если б она попросила его как-то обосновать свое решение о нанесении татуировки.
    Она показала ему альбомы с рисунками, уточнила его пристрастия, расспросила о самочувствии. Все было очень буднично, как будто он выбирал прическу у парикмахера или фасон костюма. В альбоме внимание Антона привлек только один рисунок, обозначенный как «улыбающийся кот». Котище лукаво, во всю свою красивую породистую морду, улыбался со страницы, точно подмигивая Антону и напоминая про чеширского кота, а также про того, что жил у него в детстве, когда все были счастливы, а родители молоды… Вот и Костик тоже любит кошек…
    Решение было принято мгновенно: только кот! Тем более что этот рисунок был выполнен не как все прочие — в зеленом, синем или рыжем цвете, а в черно-белом, и кот получался дымчатым, реальным и выпуклым, совсем как его Дымок из далекого прошлого.
    Рисунок был большим, его полагалось делать над лопаткой, и в радиусе морда кота занимала семь-восемь сантиметров. Девушка осмотрела широкую спину Антона, пощупала кожу, определила, что на такую работу понадобится не менее часа или даже полутора. Анестезии не полагалось — от лекарства расплывалась краска, — а потому она предупредила клиента, что процедура может быть довольно болезненной. Специалистка держалась строго, и ее совершенно не касалось, зачем это солидному молодому человеку понадобилась такая богемная фишка. Она назвала цену, еще раз осведомилась о твердости принятого решения и напомнила, что вся затея не из области приятного, расслабляющего времяпрепровождения… Антон был согласен на все.
    Наблюдавший за другом Сергей нервничал и чертыхался про себя. Поездка в Китай должна была состояться во что бы то ни стало, и ехать первый раз непременно нужно былоАнтону — там на повестке для стояли исключительно научные вопросы, экспертиза лабораторий, выяснение всяких содержательных подробностей контракта. И вот теперь из-за какого-то глупого каприза Житкевича отъезд мог затянуться.
    Нет, ну кто бы мог подумать, что его чудаковатый приятель-ученый способен на такие бессмысленные выходки? Если рисунок быстро не заживет, кожа воспалится и начнутся осложнения, Антон не сможет поехать. Поэтому Сергей пустил в ход все свое обаяние и, шепнув своей бывшей подружке несколько магических слов, упросил ее принять друга как можно быстрее, чуть ли не на следующее утро, отменив при этом другого клиента. «Сделай все, как если бы это был я, ладно?» — жарко и требовательно попросил он, не забывая при этом целовать девушку.
    Антон волновался. Как врач, он понимал, что подвергает свой организм испытанию, отдает себя в руки почти уличному мастеру. Но авантюра на то и авантюра, нужно уметь рисковать. Антон купил в аптеке на всякий случай заживляющие мази, приготовил шприцы и антибиотик. Однако все это ему не понадобилось. Уже через десять минут после начала операции он, привыкнув к боли, заснул крепким сном; его здоровая нервная система защитилась таким образом от варварского поступка хозяина.
    Из салона Антон вышел с улыбающимся котом на плече под одеждой. Теперь это была его тайна. Он решил не показывать свой талисман никому, даже Настеньке, невольно подкинувшей ему эту идею. Оставалось только увидеть, изменится ли действительно хоть что-нибудь в его жизни. До поездки в Китай оставалось всего две недели.
    Кстати, ему стоило немалого труда удержаться от того, чтобы не признаться в своей выходке именно Насте. Она забежала к нему ненадолго, когда он собирался в дорогу, им предстоял короткий, но важный разговор; Антон с удовольствием бы продемонстрировал ей котяру на спине, но, во-первых, времени было в обрез, а во-вторых, он все же хотел сохранить свой секрет в тайне хотя бы ненадолго.
    Девушка и раньше была в курсе всех его рабочих дел, он сообщал ей про организацию фирмы, привлекал к подписанию договоров, объяснял ее роль и участие в делах, ее долю прибыли. Теперь, перед отъездом, еще раз напомнил ей, что в будущем у нее есть шанс стать настоящим капиталистом, хозяйкой фирмы, и еще о том, что она уже и теперь человек состоятельный, участник серьезного бизнеса, а в будущем он намерен привлекать ее к работе, от которой пока ей удается отлынивать только благодаря учебе.
    — Кстати, Настя, — уже серьезно сказал он, перестав шутить и всем своим видом показывая, как важен этот разговор, — ты не потеряла бумаги, которые я тебе передал? Помнишь, договор, акции, устав фирмы?… Все это очень серьезно. Где ты их хранишь? Ячейку в банке еще не завела?
    — Да бог с тобой, Антоша, ты все смеешься! Дома держу, в дедушкином серванте. Никуда они не денутся.
    — Смотри, я в тебя верю, мы с тобой одна семья, хотя по крови и не родственники… Так, теперь главное на сегодня. Я говорил тебе, что уезжаю в Китай на неделю, не больше. Возьмешь на себя Костика на это время, сможешь? Отправлять его в школу и забирать вечером будет соседка, я договорился. Но я боюсь оставлять его одного ночью.
    — Разумеется. И это даже очень здорово, я буду с ним возиться. Только жить мы будем здесь, у тебя, ладно? Мне отсюда ближе на занятия ходить.
    — Ну да, ты же у меня умница, отличница, красавица… Не перезанимайся смотри; ты мне нужна здоровенькая и с крепкой головой. Деньги на жизнь оставляю, вот тебе моя сберкнижка, там доверенность на тебя. Остальное ты все знаешь… Ну, целую. Пожелай мне удачи, ладно?
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:19 am автор Lara!

    И Настя, крепко обняв приятеля и обдав его свежим, очень девичьим ароматом легких травяных духов, умчалась по своим делам, чтобы за день до отъезда Житкевича переехать к Костику.
    А Антон продолжал тщательно готовиться к поездке. Это была его первая заграничная командировка. Прежде он был так занят учебой, работой и диссертациями, что ни разу не был за пределами России, даже на отдыхе. Да он и вообще не помнил, когда отдыхал. И хотя перед поездкой была проведена большая подготовительная работа, Антон испытывал волнение, понятное каждому ответственному человеку. За прошедшие месяцы они с Сергеем успели сделать многое: зарегистрировали компанию, оформили российско-китайское совместное предприятие, разделили доли, а главное, наметили тот фонд, который китайская сторона обещала выставить для реализации этого проекта. Он составил космическую, по представлению Антона, сумму — около двадцати миллионов долларов.
    По поводу сроков реализации проекта у них разгорелся жаркий спор. Пономарев настаивал на сроке в три года, Антон же считал, что разработка готова и им не нужно так много времени. Они с коллегами ведь уже провели несколько успешных операций, и хотя это были только опыты на трупах, но «металл с памятью» срабатывал замечательно, исправно фиксировал нужные кости, точно и правильно соединял части позвоночника. Все эксперименты прошли удачно. И Антон полагал, что при нормальном финансировании, хорошей работе лаборатории и при наличии больных, которые дадут свое согласие на такой опыт, можно в ближайшее время — за десять месяцев или максимум за год — испробовать все это в действии.
    Однако искушенный в бизнесе Сергей настаивал на своем: три года, не меньше. Так и только так! Ему-то было понятно, что чем больше срок договора, чем длительнее финансирование, тем больше денег можно получить от китайской фирмы.
    — Ты просто не понимаешь, это вовсе не тот случай, когда нужно торопиться, — уговаривал он друга, и в конце концов Антон сдался, решив, что в этом есть какой-то неведомый, недоступный ему самому смысл. Ведь Сергей лучше него разбирается в обеспечении финансовых операций, лучше представляет себе способы ведения дел в Китае, да ивообще он опытнее его, Антона.
    Ситуация созрела. Один из директоров (а всего их было шестеро — трое с китайской стороны и трое с российской) должен был съездить в Китай, для того чтобы реально продемонстрировать новую медицинскую технологию, патент на которую находился у российских ученых. В этом и заключалась миссия Антона. Загруженный работой, уставший, он уже не испытывал от скорой поездки никакой радости; он волновался от грандиозности замысла, несколько робел от своей ответственности. Это был его первый опыт подобного масштаба. Сергей же, напротив, был весел и воодушевлен. Вот-вот, уже очень скоро, в его руках появятся долго-жданные большие деньги, и все его мечты о безбедном, даже роскошном существовании воплотятся в жизнь.
    Перед тем как двинуться в Шереметьево-2, Антон все же позвонил Светлане на мобильный, предупредил ее, что Костик остается с Настей, и было бы очень хорошо, если бы Светка проявила к сыну хоть какое-нибудь внимание. Он до сих пор не подозревал о том, что его жена живет с его лучшим другом. И стараясь, чтобы голос его звучал бесстрастно, попросил: «Если вдруг у тебя будет время, загляни к Костику, он очень ждет тебя». Так он пытался дать Светлане еще один шанс навести мосты с сыном. Может, она все же вернется в семью?… Надежда была слабой, почти призрачной, но, во всяком случае, он сделал эту попытку. Сделал все, что мог.
    Светлана небрежно зевнула и сонным голосом произнесла: «Ладно, Антошка, если смогу — загляну… Удачи тебе в Китае!»
    Антон выбежал под дождь с гнетущим чувством непонятной тревоги в груди и с точной и горькой уверенностью, что Светка ни за что не сможет «заглянуть» к сыну. Так, подгнетом этой заботы он и отправился в злополучный пекинский рейс.
    ЧАСТЬ4

    Глава 1
    Прошло более двух лет с того дня, как цинковый ящик, привезенный из Китая, захоронили на Кунцевском кладбище. За это время в жизни Сергея Пономарева и Светланы Житкевич произошли большие перемены. Они поженились. Теперь уже Сергей сам настаивал на скорейшей свадьбе — о том, что когда-то школьная подруга была признана его родителями неподходящей для него невестой, по общему негласному уговору они забыли.
    По расчетам предприимчивого и честолюбивого дипломата выходило, что уже через полгода, положенные по российскому законодательству, к Светлане перейдет солидное наследство — ее доля акций на владение имуществом в фирме Антона. А это ни много ни мало тридцать процентов! И Сергей приложил все усилия, чтобы молодая безутешная вдова, которая только что обрела свободу и деньги, не уплыла в другие сети.
    Вскоре после свадьбы он убедил Светлану составить бумагу о передаче ему в распоряжение этих самых тридцати процентов. Новоиспеченному мужу не составило никакого труда внушить жене, что он тем самым избавляет ее от массы хлопот по управлению фирмой, от неизбежной головной боли, связанной с ведением бизнеса. Провести Светлану было легко: она по-прежнему думала только о сегодняшнем дне и все так же была влюблена в Сергея.
    Вскоре после начала сотрудничества с Китаем фирма стала получать первые дивиденды. Патент, переданный Пономаревым китайской стороне для запуска в производство, не давал никаких осечек. Само изобретение Лаптева оказалось по-настоящему гениальным, да еще Антошка доработал и додумал его, и в результате, как скоро стало ясно всем заинтересованным лицам, «металл с памятью» мог рассчитывать на самое большое будущее. Кстати, себя Сергей тоже считал одним из отцов-родоначальников успеха: ведь его бизнес-план по внедрению идеи был составлен, рассчитан совершенно правильно! Китайская сторона исправно отпускала деньги, лаборатории действовали бесперебойно, и прибыли потекли не только в карман китайцев и коллег Антона, продолживших работу над внедрением технологии, но и семье Сергея и Светланы Пономаревых.
    Для них обоих наступили долгожданные дни денежного достатка, богатства, даже роскоши. Дела фирмы резко шли вверх; счет в банке рос как на дрожжах, и на одни только проценты можно уже было жить довольно прилично. Они купили новую квартиру на Арбате, в элитном доме с охраной, подземным гаражом и массой невиданных в Москве удобств.Обзавелись загородным особняком; вложили часть денег в золото, а летние месяцы проводили на теплых побережьях Средиземноморья. Все в их семейном укладе оказалось укомплектовано очень быстро и без особых трудов с их стороны.
    Светлана не слишком-то активно участвовала в обустройстве семейного быта, в выборе и принятии решений, сначала ей вполне достаточно было забот по приобретению нарядов и украшений, посещению туристических ярмарок, приятных сборов в очередной круиз. А потом неожиданно стало скучно. И у нее возник вопрос, весьма обыденный для всех пресыщенных и избалованных натур: «А дальше что?» Что, если цель достигнута, деньги сыплются словно из рога изобилия, красивая жизнь, которой завидуют окружающие,налажена, а счастья все равно как-то нет? Ну не то чтобы совсем уж нет, тут же мысленно поправляла себя Светлана, а просто… не ощущается оно как-то…
    И тогда она вспомнила про Костика. Мальчик учился в школе, до нее доходили слухи о его успехах в учебе, и матери вдруг захотелось почувствовать себя причастной к этим успехам, прикоснуться к его маленькой жизни, его заботам и радостям. На Светлану что-то нашло: вдруг взыграли чувства, на которые она раньше не считала себя способной, вдруг проснулся инстинкт, коего, ей казалось, она была напрочь лишена. Ей захотелось образцовой семьи по полной программе: любимая собака, кошка и непременно ребенок в доме. И она забрала Костика от дедушки.
    Новая роль матери школьника неожиданно понравилась Светлане, сразу начала приносить удовольствие. Ей казалось, что жизнь ее таким образом приобрела новый, возвышенный смысл, она получила новый статус, начала привыкать к очередному для себя амплуа. Приятно было умиленно заглядывать в чистенькие тетрадки Костика (тем более что делать с ним уроки ей не приходилось, сын был в этом смысле абсолютно самостоятельным), приятно хвастаться им перед новыми знакомыми, такими же состоятельными людьми, приятно забирать его после уроков из школы, небрежно подъезжая к воротам на роскошном автомобиле. Да и школа была не простая — дорогая частная гимназия, изысканные родители, в классе есть дети известных людей, кумиров публики… Мальчик был сообразительным, учение его шло с каждым месяцем все успешней. Они наняли гувернантку, которая проводила с ребенком время после школы, и, таким образом, хлопот с ним в первом классе не было вообще никаких. Что касается дедушки, то Николаю Васильевичу позволили забирать Костика в гости по выходным. Жизнь окончательно вошла в свое русло.
    Но Светка не была бы Светкой, если бы смогла долго выносить чрезмерно спокойное и размеренное течение жизни. Ей опять стало тоскливо. Хотелось бурного веселья, праздников, фейерверков и развлечений. А в этот ритм никак не вписывался молчаливый и застенчивый, но при этом упрямый, часто глядящий на нее с непонятным выражением упрека в глазах, светловолосый мальчик. У нее не было с сыном душевного контакта; он слишком напоминал ей Антона, а она хотела забыть весь тот период своей жизни как случайность, как недоразумение, случившееся по молодости… Светлане казалось, что в серьезных глазах Костика она читает осуждение, и роль заботливой мамаши довольно скоро стала тяготить ее.
    Приличные средства позволили семье быстро решить и эту проблему — избавиться от мальчика, который умудрился всего за пару лет стать лишним на празднике жизни его матери и красавца отчима. В данном случае Сергей был полностью согласен со Светланой: с Костиком нужно расстаться. Однако называлось это у них красивыми и высокими словами: «дать ребенку приличное образование, котирующееся во всем мире».
    Светлана получила новое наслаждение: долгие, со вкусом и капризами, выборы иностранной школы. Это была яркая страница в ее жизни. Она ходила по разным агентствам, с недоверием и показной брезгливостью выслушивала речи специалистов (которые нередко и сами плохо представляли себе, куда предлагают отправить ребенка), со снобистским выражением лица перелистывала яркие рекламные проспекты зарубежных образовательных учреждений. На всем ее облике точно было написано: «Это ниже нашего уровня… А это недостаточно престижно для нас… А это слишком малоизвестная школа…»
    Потом она обсуждала возможные варианты с многочисленными подругами и знакомыми. Это было тоже интересно и захватывающе, примерно в той же степени, что и покупка новой шубы или машины. А главное, камертоном всех этих разговоров звучала мысль: «Нам ничего не жалко для ребенка!»
    — Пусть он получит настоящее образование, — говорила она подругам. — Я так в юности хотела учиться!.. Но раннее замужество, а потом рождение Костика не позволили мне приобрести серьезную профессию. Да и не было в нашей стране стоящих мест, одна профанация. А наш мальчик — он такой способный, пусть у него будет интернациональное образование, которое нам и присниться не могло.
    Если при этих разговорах присутствовал Сергей, он слушал жену с едва заметной усмешкой и неизменно поражался про себя: эта дурища, кажется, и в самом деле верит тому, что говорит! Это она-то — мать-кукушка, никогда всерьез не интересовавшаяся сыном, лоботряска, не сумевшая осилить даже нескольких курсов института, — она теперьрассуждает о необходимости качественного образования для ребенка и не выпавшем на ее долю счастье учиться?… Вот уж воистину неисповедимы пути Господни!
    Да она даже не способна сама определить, в какую страну отправлять Костю и какое образование давать ребенку. Пока к делу не подключился он, Сергей, решение так и не было принято. А у отчима были свои, вполне определенные соображения на этот счет. Ребенок, наследник Антона и Светланы, должен вырасти в такой среде и быть воспитанным в таком направлении, чтобы ему никогда не пришла в голову мысль — даже через пятнадцать, двадцать лет — взять управление фирмой в свои руки. Это была простая и толковая идея: вырастить Костика человеком, который был бы приспособлен только для жизни на Западе, и дать ему диплом, абсолютно неприменимый в России.
    Такое место вскоре нашлось. Костика отправили учиться в Швейцарию, в так называемую бодингскул — школу-интернат, расположенную в Лугано и пользующуюся значительным авторитетом в стране. Выбор этой школы был определен тем, что после ее окончания ребенок мог, перейдя буквально на соседнюю улицу, продолжить образование во Франклин-колледже. И в этом американском колледже обучение заняло бы еще пять лет.
    Пройдя такой путь, парень в итоге получил бы хорошее американское образование, не слишком пригодное для России; это объяснялось некоторыми особенностями построения учебного процесса, особой языковой средой и некоторыми другими нюансами колледжа. Как дипломат, более-менее знакомый с бытом на Западе, Сергей Пономарев знал этуособенность американского образования, знал и колледж, который планировал для пасынка, и отлично умел просчитывать далеко идущие последствия своего шага.
    Школа, в которую с очередного первого сентября отправили Костика, называлась Тайсис. Она располагалась в живописном месте Швейцарии, высоко в горах. Светлана внимательно просмотрела рекламные проспекты и пришла в восторг. Прекрасная вилла; очаровательные, словно сошедшие с рождественских открыток, дети, солидные и внушающие доверие учителя. Но Пономаревы — так же, как и менеджеры отправляющей на учебу фирмы — не учли одного: это не была школа закрытого типа. Многие дети общались с родителями во время выходных и праздников, родители к ним приезжали издалека. Приезжали ко всем, кроме маленького ученика из далекой России Константина Житкевича.
    Для мальчика первый год в этом учебном заведении обещал быть особенно трудным. Чужой язык, чужие нравы, все близкие люди далеко. Но Костик, переживший за свою короткую жизнь уже столько потерь, расставаний и перемен в режиме и правилах поведения, не растерялся. У него был опыт московской пятидневки, жизни с папой, потом с дедушкой, и под конец — в семье матери, и он, если можно так выразиться, был уже вполне закаленным в моральном смысле ребенком. Хотя в швейцарскую школу он попал из дома, но домашним ребенком в полном значении этого слова никогда и не был.
    Режим в школе Тайсис был напряженным. Дети много занимались уроками, языками, спортом, и свободного времени у них почти не оставалось. Костик быстро нашел общий язык со сверстниками, у него появились друзья. Он даже не успел по-настоящему ощутить языкового барьера, быстро и легко влившись в школьную жизнь. Дети полюбили его за бесхитростный характер и подлинную доброту — ведь Костик был настоящим сыном своего отца.
    Ребята принимали его во все свои игры, приглашали к себе в семьи по выходным, и он с удовольствием играл с ними и ездил в гости. Но в те редкие минуты, когда все разъезжались на каникулы, школа затихала и он оставался один, Костик отчаянно хотел, чтобы хоть кто-нибудь из его семьи — дед, мама, Настя или отчим — приехал и забрал его отсюда. Пусть не надолго, даже не навсегда, но хотя бы на время. Или — он готов был и на такую уступку в своих мечтаниях — пусть совсем бы не забирали, но хотя бы навестили!
    Здесь, в Швейцарии, ему ничто не напоминало о том, что его отец умер. Не было фотографий в траурной рамке, не было воспоминаний родных и походов на кладбище. Однако, вспоминая свою московскую жизнь, думая о доме, он всегда мысленно видел в своем воображении отца, дедушку или Настеньку. И очень редко — дом матери, ее нового мужа, к которым он не успел привыкнуть, почему-то считая их квартиру временным жилищем для себя, а отчима — своим временным родственником. Он еще не знал, что семья Пономаревых уже решила за него всю его судьбу, уготовив ему сытое, но одинокое будущее сначала в школе Тайсис, затем — во Франклин-колледже, потом — далеко от Родины, на просторах Американского континента.
    Приученный Антоном к регулярным умственным занятиям, Костик не испытывал трудностей в учении. Он старался как можно быстрее выполнить задания учителей и умчатьсяиграть, тем более что ему все время приходилось учиться чему-то новому, чего он еще не умел, — метко бросать мяч в баскетбольную корзину, играть в большой теннис, стоять в воротах на футбольном поле… Новая жизнь в школе захватила его целиком, и ему нравилось здесь все, кроме отсутствия близких…
    Что же касается Светланы, то после отъезда сына, в очередной раз освободившись от ребенка и любых моральных обязательств по отношению к кому бы то ни было, она ворвалась в настоящий загул. Жажда постоянного праздника всегда оставалась главным свойством ее натуры. А теперь, при наличии неограниченных средств, молодая женщина умудрилась превратиться в ненасытного потребителя развлечений и удовольствий. Пределов ее желаниям не существовало. Светлана могла со случайной компанией завалиться в какое-нибудь безымянное кафе, заказав бутылку водки и апельсиновый сок на всех, и потом со вкусом рассказывать друзьям о своем «экспромте». А могла, напротив, проплясать всю ночь в каком-нибудь фешенебельном закрытом клубе и, спустив целое состояние, наутро уже ничего не помнить о минувшей ночи.
    Компании она водила самые разные. Сергей, играя роль доброго и симпатичного молодого олигарха, ограничивал жену лишь слегка, напоминая ей изредка, что они теперь люди солидные, и она не должна общаться с кем попало. А в сущности, ему не было никакого дела до Светкиного здоровья и репутации — он давно не любил ее, рассматривая ихбрак лишь как неизбежный шаг на пути к собственному благополучию, постоянно находя себе «заместительниц» по любовной части.
    А Светлану ее стезя влекла вопреки всякому здравому смыслу. Поддавшись уговорам мужа, она охотно вернулась в круг женщин, которых она знала когда-то давно, еще только мечтая стать состоятельной и изысканной дамой. Сергей втихомолку посмеивался над ее доверчивостью, зная, что этим тусовкам до изысканности столько же, сколько ему, Сергею Пономареву, до президента США; уж он-то разбирался в элите и специально не желал «засвечивать» жену в кругах действительно высокого полета.
    Модные свои наряды Светлана покупала за границей или шила в маленьком частном ателье. Она прошла несколько сеансов очищения организма. Для этого надо было уезжатьв загородную клинику на несколько недель, и она легко смирилась со своими временными отлучками из дома. Что в это время делал Сергей, ее нимало не интересовало. Он перестал ее притягивать, как прежде. Появилась привычка. Муж рядом, никуда не денется, никто его не отнимет — ни родители, ни карьера… — и черт с ним, с этим некогда любимым мужем!
    Сергей не мог, да и не хотел, сопровождать Светлану всюду, куда влекла ее ненасытная страсть к прожиганию жизни. И он настоял, чтобы жена нанимала эскорт — красивых широкоплечих молодцев, которые были при ней на всех гулянках, в барах, на дискотеках, сначала только в Москве, а потом и в заграничных поездках. Очень удобно и опять же престижно. По сути дела, это были охранники, только вылощенные и умеющие прилично себя вести, — бессловесный фон для молодой богатой дамы. Они благополучно доставляли Светлану домой, когда она надиралась в клубе и не могла вести машину, а в поездках носили ее многочисленные чемоданы и шляпные коробки. Светлана похудела, сталавнешне еще более интересной, научилась носить широкополые шляпы, которые закрывали лицо, с аристократической тщательностью оберегаемое теперь ею от загара.
    Так она и моталась из бара в дискотеку, с дискотеки в ресторан, сопровождаемая охраной, на большой машине. Жизнь превратилась для нее в странный и непонятный, не заслуженный ею, зато праздничный фейерверк. Светлана успела попробовать и экстези, и ЛСД. Нашла это восхитительным. По пьянке или под кайфом у нее случались мимолетные любовные связи с сопровождавшими ее парнями.
    Сергей снова усмехался: он ведь полностью, как ему казалось, контролировал ситуацию. В конце концов, когда-нибудь его жена не выдержит, сорвется… и он не станет оплакивать ее. А она держалась с видом неизъяснимого превосходства, думая, что умело скрывает от мужа свои случайные измены. И все больше и больше распоясывалась, превращаясь в хроническую пьяницу.
    Это и была та райская жизнь, к которой она всегда стремилась. Сергей лучше всех знал, к чему это приведет, но не возражал против такого развития событий.
    Мать Светланы вела хозяйство их загородного дома, фактически сторожила виллу летом и зимой. Молодые чаще всего приезжали на выходные, иногда и по будням; зимой катались на лыжах, в особо жаркие летние дни могли и переночевать. Огородно-садовые радости их не вдохновляли. Вилла служила престижным и надежным вложением капитала, а также занятием для Клавдии Афанасьевны.
    Пономаревых-старших Светлана не жаловала, поскольку они не играли никакой роли в их жизни. Сергей дал им денег на какую-то простенькую дачку, и этим как бы откупился от родителей. Они не вмешивались в жизнь молодых, не были в курсе ни бизнеса, ни семейных отношений своего единственного сына.
    Настя, внучка профессора Лаптева, продолжала учиться на биофаке. Оставшись совсем одна на белом свете, она научилась зарабатывать себе на жизнь, насколько это позволяло время. На конкурсе студенческих работ получила грант на проведение собственных исследований, честно заслужила рекомендации для будущего поступления в аспирантуру. Она носила фамилию дедушки с гордостью и уже начала понемногу разбираться в той проблематике, над которой в конце своей жизни работали дед и Антон Житкевич.
    После гибели Антона она ни разу не вспомнила о своих акциях в фармакологической компании и о договоренности с Антоном. Для нее все это ушло куда-то далеко вместе сославным парнем Антоном, ее старшим другом и почти родственником, вместе со слезами о его гибели и болью от отъезда Костика…
    Красивые бумаги с большими печатями так и остались лежать дома. Она не доставала их из старого серванта, считая, что эти бесполезные документы не принадлежат ей, нои не выбрасывая их только потому, что они казались ей последней памятью об Антоне Житкевиче…
    Глава 2
    После первого прикосновения к глубинам памяти загадочного пациента события в клинике и в семье доктора Сяо начали развиваться стремительно.
    Молодой мужчина, который, по-прежнему называя себя Ло, в то же время осознавал себя российским гражданином Антоном Житкевичем, чудом выжившим в авиакатастрофе, восстанавливал свою память мучительно долго и неуверенно. Каждый отрывок воспоминаний, каждое новое имя, лицо, событие вызывали у него сомнения. Дом, семья, работа… так ли это было, как ему кажется? Совершалось ли все это на самом деле, или его воспоминания — плод больной фантазии, выдумки? Как отличить правду от неосознанного вымысла?… И, мучаясь всеми этими вопросами, Антон продвигался вперед, как слепец, осторожно нащупывая каждую пядь дороги, каждый миг прожитой жизни.
    Эта работа затруднялась еще и тем, что поток его памяти не был непрерывным, в нем оставались пробелы, которые не восполнялись скудными сведениями из официальных документов и газетных материалов. Например, оставался неясным род его занятий, цель, с которой он когда-то летел в Китай. Удалось пока только установить, что в бумагах, оформленных посольством после гибели авиалайнера, Антон Житкевич был назван бизнесменом, одним из совладельцев российско-китайского предприятия. Но что это было за предприятие, чем оно занималось?
    На помощь пришли многочисленные связи Цзяоцин среди ее ровесников — чиновников, дипломатов, экономистов; многие из этих молодых китайцев некогда учились с ней в колледже, путешествовали по тем же странам, проходили те же стажировки… Все вместе они составляли тот довольно узкий круг продвинутой китайской молодежи, которой, всилу положения или состояния их родителей, в числе первых был открыт доступ в страны Запада.
    Дина позвонила в несколько мест, встретилась со старыми знакомыми и выяснила наконец, что российско-китайских СП в Пекине в те дни, когда Антон прилетел в Китай, было всего десять. Навести дальнейшие справки оказалось уже делом техники. Через несколько дней, которые Ло провел в большом нетерпении, девушке удалось выяснить название фирмы — «Фармацевтик инкорпорэйтэд». Это была крупная известная компания, с офисом в центре Пекина. Дина нашла знакомую и на этой фирме и пригласила ее на обед в симпатичный ресторанчик неподалеку от центрального офиса компании. Бывшие подружки долго предавались воспоминаниям о былых временах, болтали о том о сем, и все это время Дина, механически произнося слова, напряженно думала лишь об одном: удастся ли ей выяснить то, за чем она пришла?
    Не раскрывая собеседнице всех карт, она придумала историю про знакомых русских журналистов, которые попросили ее собрать материалы о сотрудничестве России с Китаем. Прежде всего, необходимо было узнать, в какой именно области фармацевтики работает фирма и каково направление ее сотрудничества с Москвой, что за проекты они предполагали осуществить. Однако Цзяоцин не могла не понимать, что такого рода информация, скорее всего, является коммерческой тайной. Вдобавок ее приятельница, работавшая совсем в другом отделе, не связанном с Россией, могла дать ей только самые общие сведения. Но и этого, как выяснилось вскоре, оказалось вполне достаточно.
    — Понимаешь, — болтала подружка, с аппетитом уплетая фирменное мороженое, которым славился этот пекинский ресторанчик, — в целом наша фирма занимается медицинским оборудованием, самым разным. Начинали с торговли лекарствами, потом перешли на приборы… Честно говоря, дела шли не так уж хорошо: мы больше пожинали плоды прежней репутации, чем действительно расширяли дело. Но вот два года назад, — и она интригующе сощурила свои и без того узкие блестящие глаза, — нам привалила настоящая удача. И связана она была, представь себе, как раз с сотрудничеством с Россией, чем ты интересуешься. Мы начали самостоятельные научные разработки, оборудовали лаборатории. И русские специалисты как раз сидят в отделе, где проводятся какие-то уникальные исследования.
    — А ты не можешь сказать, с чем эти исследования связаны? — спросила Цзяоцин, затаив дыхание и усиленно пытаясь при этом скрыть жгучий интерес, который вызывал у нее рассказ подруги.
    Но та с сожалением покачала головой:
    — Это закрытая тематика.
    Разочарованная Цзяоцин попыталась зайти с другой стороны:
    — Но вам ведь наверняка нужна реклама. Понимаешь, те журналисты, которых я представляю, собираются провести широкую акцию, связанную с освещением разностороннегосотрудничества наших стран. Обидно будет, если ваша фирма, о которой и так не слишком много известно, останется в стороне от этой акции. А так, представляешь, и у нас,и в Москве, в широкой печати, масса публикаций, фотографий, положительных отзывов…
    — Да ты с ума сошла! — ужаснулась сотрудница «Фармацевтик инкорпорэйтэд». — Как бы мне еще не досталось за то, что я тут с тобой разоткровенничалась!.. У них же тамповышенная секретность!
    — Ну ты ведь мне ничего толком и не сказала, так что опасаться тебе нечего, — рассмеялась Цзяоцин, и приятельница, несколько успокоенная, кивнула. А верная подругаЛо, искренне вздохнув, еще раз поинтересовалась: — Значит, моим журналистам у вас ничего не светит?
    Собеседница пожала плечами:
    — Ты лучше направь их к моему начальству, самой не советую ввязываться. И потом, я не уверена, что им это будет интересно, если они занимаются именно сотрудничеством двух наших стран: я слышала, что наша фирма теперь разрабатывает нечто новенькое. Не для России и не для Китая, а уже для Америки, Европы, для элитного мирового рынка.
    И, не удержавшись, ощущая собственную значимость, она все-таки поделилась с Диной своим общим наблюдением. «Фармацевтик инкорпорэйтэд» стала процветать после заключения какого-то контракта с Россией, связанного с передовыми технологиями медицины, еще не распространенными в самой стране их изобретения. Обычно русские специалисты работают у них по четыре месяца, потом уезжают, меняются. А исследования продолжаются, дело нельзя считать законченным, хотя оно уже приносит миллионные прибыли. Сейчас в фирме никого из русских нет; последние передали часть ноу-хау своим китайским коллегам, но владелец патента — русский, поэтому сотрудничество все равно будет продолжаться. Для «Фармацевтик инкорпорэйтэд» этот контракт — золотая жила: дела сразу резко пошли в гору, среди клиентов и соинвесторов обозначились фирмы с мировыми именами, и даже зарплата сотрудников увеличилась за последние годы в три раза…
    Потом девушки еще долго болтали о всяких мелочах, а когда попрощались, Цзяоцин от души поблагодарила подружку за то, что та нашла время с ней встретиться. Она искренне надеялась, что работница «Фармацевтик инкорпорэйтэд» не поняла, как много личного вкладывала дочь профессора Сяо в свои «экономические» вопросы; ей было даже немного неловко перед приятельницей за собственные «военные хитрости», тем более что она понимала: обычный малознакомый сотрудник компании никогда не стал бы говорить с посторонними о таких вещах, как научные разработки фирмы и ее международные контракты. Не стал бы даже из обычной корпоративной солидарности. Это неписаный закон деловой этики, и чтобы нарушить его, нужны серьезные основания.
    Размышляя об этом, Дина уселась за руль своей юркой красной «тойоты» и направилась к отцу. Вокруг Ло, похоже, было слишком много тайн, не просто загадочных, но даже опасных для жизни. Она стала думать об этом, как только выяснилось, что он из России. Криминальная страна, криминальная экономика, и даже наука вот, как выясняется, чревата тем, что выжившего в авиакатастрофе ученого просто «не узнают» его же собственные родные. Там все перевернулось: государство, традиции, отношения между людьми… Прежде чем выдавать информацию Ло, ей захотелось обсудить все с отцом.
    Старый профессор работал в своем кабинете. С того дня, как к Ло начала возвращаться память, он старался почаще быть рядом с молодым человеком, чтобы помочь ему. Он видел, что Ло настолько потрясен всем происходящим с ним, что даже перестал заговаривать о том, чтобы уйти из клиники и начать наконец жить отдельно, как и полагается самостоятельному мужчине. Перестал он и проводить много времени с Цзяоцин, которой — Сяо был уверен в этом — тоже наверняка грозила опасность. Доктор видел, что еголюбимая дочь серьезно увлечена, но никак не мог решить для себя: хорошо это или плохо — то, что сбывается таким причудливым образом предсказание старого монаха?… Профессор верил в Судьбу, но верил также и в то, что мы сами вершим ее, и не собирался сдаваться, если выяснится, что Ло — неподходящая пара для его дочери.
    И вот он просматривал последние медицинские журналы, полученные из Европы, делал пометки в своей статье, текст которой высвечивался на мониторе ноутбука. Он готовился выступать на крупной конференции в Париже; работы было очень много, и все-таки отец обрадовался приходу дочери.
    — О, ты, которая вся — как полет бабочки над ивой, — пробормотал он почти неслышно строчку из полузабытого стихотворения и отмахнулся от вопроса дочери, что он шепчет себе под нос. А потом встал, спокойно выключил компьютер и налил себе и Дине зеленого чая.
    Девушка точно рвалась в бой — ей немедленно нужно было поведать отцу все, что она узнала, испросить совета, разработать план дальнейших действий, — но доктор Сяо несколькими скупыми жестами предложил ей успокоиться и немного помолчать. Он хотел, чтобы она взяла паузу в своих поисках истины, хотел, чтобы ее душа обрела хотя бы подобие равновесия и гармонии. Внимательно глядя на возбужденное лицо дочери, он думал о том, что рано или поздно наступает такой момент, когда отец бессилен полностью помочь детям, укрыть их от бед и напастей, спасти от душевной смуты и телесных страданий. Но в силах отца всегда остается одно: дать разумный совет. И, помолчав над чашкой тончайшего голубого фарфора, убедившись с грустью, что Дина ждет лишь возможности произнести вслух имя своего драгоценного Ло, он наконец позволил дочери говорить.
    Но едва она, торопясь и волнуясь, а потому путаясь в своем рассказе, назвала «Фармацевтик инкорпорэйтэд», старый профессор понял, о чем пойдет речь.
    — Это очень известная фирма, — задумчиво продолжая пить зеленый чай, медленно произнес он. — Я знаю, что они продают сейчас одно гениальное изобретение. Называется эта штука «металл с памятью», и сведения о его внедрении самые положительные. Бурный успех, колоссальные деньги. Если наш Ло имеет какое-то отношение к этой сделке, если он занимал ведущие позиции в переговорах со стороны России, то становится понятным, почему он так и остался неопознанным: кто-то, вероятно, весьма обрадовался, когда его самолет потерпел аварию.
    — Значит, мы почти не продвинулись в своих поисках? — разочарованно протянула Дина. — Если здесь замешаны большие деньги, то разобраться во всем наверняка будет непросто.
    — Есть у меня одна идея. Понимаешь, в ожоговом центре по моей просьбе охрана снимала на видеопленку всех посетителей, которые являлись для опознания жертв катастрофы.
    — И?… — затаив дыхание, спросила дочь.
    — И кассета, разумеется, у меня сохранилась. На всякий случай…
    — Но что нам даст, если мы воочию увидим людей, отказавшихся признать Ло, даже если он сам теперь узнает их? Ну, убедимся, что он действительно Антон Житкевич, что онбыл серьезным ученым… И что? Отправим его назад в Россию? — И в голосе Дины прозвучали ревнивые, горестные нотки женщины, обнаружившей себя вдруг на краю разлуки слюбимым.
    Ее отец укоризненно покачал головой.
    — Не торопись, — еле слышно проговорил он. — Никогда не торопись огорчаться или радоваться, дочь. Эта старая пленка может дать нам шанс прикоснуться к истине, а это уже немало…
    Подняв трубку старого телефонного аппарата, доктор Сяо медленно набрал несколько знакомых цифр. Он хотел еще раз проконсультироваться с тем самым психологом, которому доверял: в силах ли Ло перенести сейчас новые потрясения, новые встречи с призраками прошлого? Тот ответил, что пациент достаточно окреп для того, чтобы быть готовым воспринять любую информацию. Его здоровье зависит теперь главным образом от полноты восстановления общей картины минувшей жизни.
    — Вы ручаетесь? — Доктор Сяо еще сомневался. Им владело смутное, неосознанное желание уберечь приемного сына от неминуемой боли.
    — Парень больше всего страдает не от избытка сведений, а, напротив, от их недостатка, — уверенно ответил консультант. — Любая информация, из которой Ло может узнать что-то о своем прошлом, пойдет ему только на пользу.
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:19 am автор Lara!

    Глава 3
    Так и вышло. Видеокассета, два года пролежавшая без дела в сейфе профессора, была вставлена в плеер. Ее первыми зрителями оказались Антон Житкевич, доктор Сяо, Дина и специалист по восстановлению памяти.
    На экране телевизора перед ними проходили люди, которых Антон никогда не видел. Плачущие, стонущие, утирающие слезы, сжимавшие побелевшие губы — каждый из них приходил сюда с надеждой, и почти все покидали ожоговый центр в страшном, смертельном, последнем разочаровании, не найдя среди выживших тех единственных, кого искали. Антон смотрел на эти лица с недоумением и болью; минувшее снова встало перед ним во всей своей муке, в горечи поражения и с вечным вопросом: «Почему именно я? За что мне это?…» Напряжение его было настолько велико, что он то и дело просил остановить ленту, до рези в глазах вглядываясь в незнакомцев и пытаясь определить, знает ли он их.
    И вдруг мелькнуло до боли знакомое лицо. Высокий молодой европеец, отлично владеющий китайским языком, держащийся самоуверенно и спокойно. Его изысканные манеры, казалось, входили в резкий диссонанс со слезами и горем предыдущих персонажей, запечатленных на пленке. Посетитель в дорогом светлом костюме говорил прямо в камеру, он спросил дежурного врача, каковы перспективы того больного, которого им показали последним, каковы его шансы выжить, и если он выживет, то сможет ли когда-нибудь обрести нормальную форму?… Доктор отреагировал уклончиво и попытался ответить вопросом на вопрос:
    — Так вы все же знаете его?
    — О нет, что вы. Простое человеколюбие. Если хотите, праздное любопытство… — И европеец поднес крупную руку к безукоризненной свежей стрижке, поправляя волосы и пытаясь скрыть личный интерес за вежливой улыбкой. Этот человек оказался хорошим дипломатом: ему удалось спрятать волнение; породистое продолговатое лицо с прямымкрупным носом осталось бесстрастным, и он, уходя по больничному коридору, элегантно помахал рукой на прощание персоналу клиники.
    — Этого человека я хорошо знаю. Это Сергей Пономарев, мой давний друг. Мы вместе учились в школе, а в последний год он стал моим партнером по бизнесу, — голос Ло звучал ровно, однако сердце болезненно сжалось и пропустило положенный удар. Он замолчал; шлюзы памяти вновь приоткрылись для него, и горький поток воспоминаний хлынул в них, как мутная вода.
    Лицо старого приятеля напомнило Антону последние месяцы перед отъездом; снова заныло плечо, точно татуировка на нем была совсем свежей; чуть затхлый воздух подвальчика, куда его привел Сергей, вновь защекотал ноздри; и он точно воочию увидел, как листает большой каталог с рисунками и замирает над узором, изображающим морду большого и лукавого кота…
    А в это время там, на экране телевизора, Сергей вновь шел по больничному коридору. Он, видимо, хотел еще раз убедиться в своей догадке. Снова палата… миловидная сестричка чуть приподнимает безжизненное тело больного… камера пляшет, фокусируясь на обнаженной спине юноши и на свежей татуировке с котом… потом крупным планом — лицо Сергея и выражение отчаяния в его глазах, такое подлинное, такое человечное.
    — Нет, это все же не он, — говорит Сергей и отворачивается от камеры. А та вновь находит его предательски дрожащие губы, но все выглядит естественно: нет, доктор, это не он…
    А вот Сергей разговаривает с администратором ожогового центра по-китайски. Теперь-то Антон может оценить уровень его языка. У Сереги — отличное произношение, но с акцентом, что естественно для иностранца. И вдобавок он слегка причмокивает. Так случалось с ним всегда, когда он волновался, Антону хорошо это известно. Тем не менее китайцы его легко понимают. Понимают и волнение русского гостя — такая беда, такое горе…
    — Нет, это не тот русский, которого я ищу, — отчетливо и резко произносит на экране Пономарев, и Антону начинает казаться, что его друг так часто повторяет эти слова для того, чтобы убедить в них себя самого. Это не он, он не выжил, он больше не помешает мне…
    Пленка зашипела, на экране замелькали черные и белые полосы, и изображение оборвалось. Все было кончено. Или, может быть, все еще только начиналось?…
    Все молчали, и молчал давно уже погасший экран, и молчали деревья за окном, и молчало, ничего не хотело говорить сердце Антона Житкевича. Зачем говорить, если все самое главное было уже сказано? Это не он. Он не выжил… Ему казалось, что эти слова теперь будут преследовать его днем и ночью.
    Первым молчание прервал доктор Сяо.
    — Мне кажется, мы уже совсем близко подошли к разгадке твоей тайны, — размеренно, точно и не было в разговоре никакой паузы, проговорил он. — Я помню этого человека. Я как-то случайно однажды встретил его, когда пришел навестить тебя в самом начале нашего заочного знакомства. Ты тогда еще находился в коме и ничего не знал о моих посещениях…
    — Это было, когда он приезжал опознавать меня? — почти равнодушно, точно речь шла о чем-то совсем малозначащем, спросил Антон.
    — Нет, Ло, много позже. Этот посетитель показался мне странным; я не мог понять, почему кто-то навещает человека, никем не опознанного и всем незнакомого. Врачи сказали, что европеец приезжал несколько раз, спрашивал о твоем состоянии, смотрел на тебя и уезжал, ничего не сказав. Наши медики не понимали цели его посещений, поэтомуи запомнили этого иностранца. Когда они начинали расспрашивать его, он отговаривался словами о том, что представляет какой-то гуманитарный фонд по розыску пропавших без вести…
    — Он так хорошо знает наш язык. Откуда? — Это Дина впервые вмешалась в разговор, и надо было знать ее так, как знал отец, чтобы уловить в нарочито спокойном тоне девушки нотки гнева и ненависти.
    — Закончил Институт стран Азии и Африки, долго стажировался в Китае… — ответил Антон. — У нас хорошо учат.
    Горечь и боль прозвучали в его голосе, и профессор предостерегающе поднял руку.
    — Не торопись осуждать друга, — сказал он примиряюще, хотя похоже было, что он и сам не верит тому, что говорит. — Он ведь мог и в самом деле не узнать тебя. Лицо было сильно обожжено. Он мог сомневаться, приезжать снова и снова, верить и не верить своим глазам и молчать из-за нежелания подавать ложную надежду твоим родным.
    — Нет. Он не мог сомневаться, — медленно произнес Ло. — Он знал про татуировку, единственный знал. Это была моя тайна.
    Ло говорил теперь отрывистыми, рублеными фразами, и Дине, которая смотрела ему в лицо не отрываясь, показалось, что на более длинные предложения у него просто не хватает душевных сил. А Антон повторил еще раз, чтобы сказать все, до конца, не оставляя себе никакой надежды и никакого камня на своей душе:
    — Он не мог сомневаться. Он просто солгал. Конечно же он узнал меня.
    — А твоя жена? — вдруг опомнилась девушка. Она впервые заговорила о жене Антона, хотя с самого установления его личности уже знала о том, что он был женат. Дина была бледна, голос дрожал; все эти дни она пыталась держаться более отстраненно, чем раньше, хотя и по-товарищески, но сейчас нервы ее явно сдали. — Как твоя жена могла не знать о татуировке? Ведь это невозможно, немыслимо!..
    Последние слова она почти прокричала, и доктор Сяо, не удержавшись, укоризненно покачал головой. Он знал, что вся эта история принесет дочери много горя. Но пророчество оставалось пророчеством, и все еще можно было спасти…
    — Она и не могла знать о ней. Мы тогда уже не жили вместе. От меня ей в ту пору нужны были только деньги.
    — Вы не жили вместе… — повторила Цзяоцин, точно не веря ему и пробуя эти слова на вкус.
    — Да. Она ушла от нас, бросила семью — не только меня, но и нашего сына. Светлана только по документам считалась моей женой.
    Прошлое опять накрыло Антона волной тревоги. Он вспомнил свое невыносимое одиночество, горечь разочарования в женщине, которую когда-то любил, а пуще всего — острую жалость к сыну, брошенному матерью. И внезапно, отодвинув все прочие воспоминания в дальний и ненужный отсек сознания, на него хлынули мысли о Костике. Он как будто воочию увидел его перед собой, впервые со страшного дня катастрофы: худенький светловолосый малыш, вечно сбитые коленки в зеленке, любопытные глаза, пытливые вопросы обо всем на свете…
    И громко, требовательно, не обращаясь ни к кому конкретному в этой комнате, а только к самому себе, Антон сказал:
    — У меня в Москве остался сын. Ему сейчас, наверное, уже десятый год… Он рос на моих руках. Я очень беспокоился о нем, когда отправлялся в Китай.
    Психолог-консультант, повинуясь молчаливому — одними глазами — приказанию профессора, начал что-то быстро строчить в своих бумагах. Дина застыла, глядя прямо перед собой горестным отсутствующим взглядом. А Антона словно прорвало, и он говорил и говорил, вновь погружаясь в темные глубины своей памяти:
    — Мальчика зовут Константин Житкевич. Он совсем один, наверняка заброшен и никому не нужен. Моя мать умерла, а отец был болен, лежал в клинике, проходил длительный курс лечения. Жена не любила ребенка. Она могла сдать его в детский дом, могла… все что угодно. Мне надо ехать в Россию. Найти сына. Сейчас, немедленно…
    Он говорил так горячо и так сбивчиво, что, кажется, сам уже не понимал, ни где он находится, ни кто перед ним. Он вспомнил, как заглушал тогда тоску и отчаяние работой,как единственным светлым лучиком в его жизни оставался Костик, как много счастья и радости давал ему этот родной и забавный малыш… Он работал сутками… но воспоминания о работе давались труднее всего, и Антон отшвырнул их в сторону, как ненужную тряпку. Главное было сейчас — сын. Найти его, спасти. Ему захотелось остаться в одиночестве, чтобы разобраться во всем, вспомнить как следует, но старый доктор Сяо не дал ему такой возможности: Антона нельзя было сейчас оставлять одного.
    — Подожди, сынок, — проговорил он медленно и затрудненно, точно решая какую-то ему одному ведомую задачу. — Не торопись с отъездом; тебе нельзя ехать одному. Наверное, ты непростой человек, раз у тебя такая судьба. И, может быть, ты приносишь испытания всем, с кем соприкасаешься. Но мы теперь одна семья…
    Антон Житкевич молча поклонился по-китайски человеку, который дал ему новую жизнь, научил его многому, в том числе и кланяться с уважением тем, кто старше и мудрее тебя. Но теперь у него, Антона Житкевича, своя дорога. И он должен идти по ней сам. Только вот Дина…
    Он посмотрел ей прямо в глаза, и девушка встретила его взгляд прямо и отважно. Весь ее облик точно говорил: «Попробуй только отказаться от моей помощи… Ты еще не знаешь, что такое любовь китайской женщины!» И, вопреки всем бедам и горестям прошлого, вопреки всей неопределенности будущего, ему захотелось улыбнуться ей и принятьее помощь.
    — Твой друг отказался от тебя из-за богатства, — тихо продолжал между тем доктор Сяо. — Где-то оно у тебя есть, и тебе нужно вернуть его не ради себя самого, а ради того, чтобы найти сына. У тебя будет трудный путь, Ло, но ты обретешь в пути новые воспоминания, узнаешь, как жили без тебя близкие тебе люди… Будь осторожен. И не забывай, что в Китае есть люди, которые тебя любят.
    Дина молчала, но глаза ее по-прежнему, не отрываясь, смотрели на Антона, и грудь вздымалась от острого волнения и тревоги. Тогда он встал и, подойдя к девушке, взял ееза руку. А когда заговорил, ему самому показалось, что голос его звучит абсолютно искренне — так оно, впрочем, и было — и абсолютно уверенно, — а вот этого в голосе не было ни капельки…
    — Я никогда не смогу забыть об этом. Дина, ты мой самый близкий человек — ближе тебя у меня никого в целом свете нет. Я бы хотел взять тебя с собой в Москву, но это невозможно, опасно…
    Она рассмеялась чистым, как снег на горной вершине, и звенящим, как хрустальный колокольчик, смехом. Напряжение разом отпустило ее, и все страхи и тревоги вмиг показались мелкими, а грядущее счастье — неизбежным и огромным, словно эта минута.
    — Мы поедем вдвоем, Ло. Я буду помогать тебе, стану опорой и помощницей. Дорога не так трудна, когда по ней идут двое…
    Антон изумленно, чуть нехотя, покачал головой, но она не дала ему произнести «нет»:
    — В конце концов, я твоя сестра, не правда ли? Ты сам не раз называл меня так. Окажи доверие младшей сестре, возьми меня с собой!
    Антон неуверенно взглянул на доктора Сяо, и тот, помедлив мгновение, чуть нахмурившись, все же признал:
    — Да, это будет разумно. Если вам суждено вместе пройти по жизни, пусть Цзяоцин сопровождает тебя с самого начала нового пути. Вместе вам будет проще справиться со всем этим.
    Принять решение о поездке в Россию было легко; значительно сложнее было добиться всего задуманного. Антон предвидел, что его ждет на Родине немало сюрпризов, которые до сих пор невостребованно хранились на дне его памяти, или же обстоятельств, о которых он даже не подозревал. Чтобы собраться с мыслями, выстроить в голове план действий, он уже на следующее утро отправился в свое любимое место в Пекине — городской парк. Высокое небо особой, пронзительной голубизны, какое бывает здесь тольковесной, свежая зелень, вишневые и яблоневые деревья в цвету — все это радовало глаз, вдохновляло душу, давало надежду на будущее. И он не раз уже лечился здесь от хандры и печали.
    Медленно идя по дорожкам парка, Антон слушал пение птиц, смотрел на прохожих, вдыхал аромат весеннего города. На открытых лужайках парка жители Пекина имели обыкновение заниматься гимнастикой. Антон наблюдал этих людей круглый год, и поэтому статичность их гимнастики больше не удивляла его. Человек застывал, подняв руку или согнутую в колене ногу, повернув весь корпус или задержав голову в определенной позе… И в этой статике накапливалась сила. Так набирает силу пружина, так тигр готовится к прыжку. Так и человек отдается обманчивому покою перед грядущими, еще неведомыми ему испытаниями.
    Антон смотрел на молодых и старых пекинцев, на мужчин и женщин, и думал, что ему тоже нужно собрать все силы перед прыжком в неизвестность. Он ощущал, что в России его ждет нечто большее, нежели просто предыдущая жизнь, — его ждет новое прочтение старых событий. За время, прожитое в Китае, он как бы начал жизнь заново, с нулевой отметки. Вместе с любовью приемных родителей, с новым языком, усвоением традиций, да просто ежедневным пребыванием здесь, в восточной стране, он впитал в себя китайскую стойкость и выносливость. Он стал по-китайски выдержан и мудр.
    Теперь он состоятельный китайский гражданин по имени Ло из рода Сяо. Все, что ему нужно от России, — это забрать у нее отца и сына. Прочее его больше не интересует. Лишившись памяти, он как будто лишился и состояния заброшенности, неприкаянности, которые так давили его в Москве, и ощущения неуверенности в себе, и страха перед будущим. И любви к бывшей Родине, увы, лишился тоже… Но это сейчас уже не печалило Антона Житкевича.
    Российские визы были получены быстро, уже через несколько недель. Уезжая в Москву, Антон имел на руках заграничный паспорт гражданина Китая, который ему выдали на основании документов, организованных в свое время доктором Сяо.
    Глава 4
    В Москве установилась ранняя и бурная весна. В конце апреля было уже так тепло, что зацвели разом все деревья и кустарники, которые обычно цветут по очереди, — яблоня, черемуха, сирень, жасмин. Молодежь, как ей и положено весной, теряла голову и млела от радости, а старики, обсуждая это явление, с опаской приговаривали: ох, не к добру, не к добру это!.. И уже на майские праздники, в две первые недели мая, в столицу пришло настоящее лето.
    Однако Николай Васильевич Житкевич даже в эти яркие, солнечные дни, данные судьбой всем москвичам как нежданный и незаслуженный подарок, чувствовал себя неважно. После отъезда внука за границу он хандрил и нервничал, ничто не было ему в радость, ничто не приносило ощущений света и праздника. Потеряв сына вслед за женой, а Костика — вслед за Антоном и не находя себе никакого применения в новой жизни, он в конце концов попросил бывшую невестку отправить его в ту же клинику, куда когда-то устраивал его Антон.
    Старый ученый на склоне лет остался совсем один, и грусть его была велика. Удары судьбы превратили его в мизантропа. Теперь он жил только прошлым и, чтобы побороть одиночество, начал писать воспоминания. Работа отвлекала его от злой тоски, занимала все его свободное время. Режим в клинике для тех, кто считался уже выздоравливающим, был свободным, и поэтому все часы, не отданные мемуарам, Николай Васильевич гулял по лесу, любовался расцветающей весной, наблюдал за птицами. А душевная боль все не утихала.
    С потерей сына ему было смириться еще труднее, чем некогда с потерей жены, хотя именно тогда он впервые почувствовал себя выпавшим из потока жизни. Может быть, все дело было в том, что жена болела с молодых лет, и ее состояние, хоть и пугавшее его, все же успело приучить к мысли, что когда-нибудь он останется один. А вот гибель сына во цвете лет явилась для старого ученого жестоким испытанием. И он пытался описать и осмыслить главнейшие события своей долгой жизни в надежде, что когда-нибудь егозаписки прочтет внук и узнает, как они жили, во что вкладывали силы и душу, что они были за люди и как любили друг друга… Тем более что сейчас говорят и пишут столькоглупостей про советские времена! И Костик, оставшийся без отца, должен по крайней мере знать, кем были его дед с бабкой, каким выдающимся ученым обещал стать его отец.
    Увлеченный своим занятием, Николай Васильевич мало с кем общался из прежних знакомых. Изредка его навещали прежние коллеги из Москвы, оставшиеся в живых дальние родственники. Чаще всех приезжала Настенька, внучка профессора Лаптева, — он по-прежнему звал ее таким ласкательным детским именем, хотя она давно превратилась во взрослую, самостоятельную и очень симпатичную девушку. Оно и понятно: ей до сих пор не хватало общества Антона и маленького Костика, с которыми были связаны ее лучшие воспоминания о детстве, ее мысли о любимом деде, ее прекрасное прошлое. И теперь только он, Николай Васильевич, воплощал это прошлое, а его сухонький силуэттаил в себе призраки всех ушедших от нее людей, таких любимых и дорогих, внезапно покинувших ее.
    Николай Васильевич вставал обычно очень рано, чтобы до завтрака успеть набросать на бумаге все, что обдумал с вечера. После завтрака шел гулять, перед обедом начинал обдумывать новый эпизод своих мемуаров, потом отдыхал в отведенной ему комнате или снова бродил по лесу, прикидывая в голове очередную главу работы. Порядок его жизни был вполне устоявшимся, режим — довольно строгим, и иногда он думал, что именно это и нужно людям в старости. Он ценил время, проведенное здесь. Понимая, что бывшая невестка долго оплачивать его дорогостоящее пребывание в клинике не намерена, Николай Васильевич старался взять от дней, проведенных на природе и в комфорте, по максимуму.
    Кроме своего времени он еще очень ценил уединение. Он больше не ждал от судьбы никаких счастливых неожиданностей — им просто не было места в его новой жизни; никогда не ждал и внезапных гостей — они могли появиться только по предварительной договоренности с ним. Другие пациенты клиники видели его разве что в столовой. Он изредка и очень недолго общался с персоналом, перекидывался парой фраз с наиболее симпатичными ему врачами, а потом, ссылаясь на дела, быстро уходил к себе в комнату.
    Когда он вновь появился в стенах этого лечебного заведения, то выглядел очень плохо: так выглядят обычно старые и больные люди, потерявшие в жизни почти все и ничемне дорожащие на этом свете. Конечно, восстановительные процедуры, витамины, прогулки и регулярное питание помогли ему прийти в себя. Однако тоска, спрятанная в глазах, никуда не делась. И люди, знавшие его не первый год, старались лишний раз не трогать старого ученого. Пожалуй, если бы они знали, какое потрясение ему еще предстоит, врачи постарались бы обезопасить от него пожилого человека, подготовить его к очередным переменам в жизни. Но никто не предчувствовал этих перемен, и все, что еще должно было совершиться, до поры до времени оставалось тайной, как остается тайной вся предстоящая человеку дорога…
    Выйдя из самолета в Шереметьево, Антон Житкевич смог поворот за поворотом показать шоферу дорогу к своему старому, еще родительскому дому. Адреса он не помнил, но это было не важно: сам путь накрепко врезался ему в память, и, не помня, как называются те или иные улицы, он превосходно узнавал траекторию движения от аэропорта до московского центра. Квартира стояла пустая, но Антон так и не узнал этого: он не собирался, не был готов пока заходить сюда, просто постоял молча в знакомом дворе. Потомони с Диной доехали на том же такси до гостиницы «Украина», где были забронированы номера для двух граждан Китая. Они решили побродить по Москве и быстро, только приняв душ с дороги, вышли на прохладные, наполненные ароматом сирени столичные бульвары.
    Память возвращалась к Антону медленно, но уверенно — шаг за шагом, улица за улицей. Пожалуй, без такого визуального контакта с городом своей юности он не смог бы двинуться дальше, пойти вперед. Мало-помалу в памяти всплыло название: Новые Черемушки… Там был его дом со Светланой, там была квартира, заботливо приготовленная родителями для семьи любимого сына. Туда они поехали на следующий день; хрущевские пятиэтажки на Профсоюзной ничуть не изменились, и Антон легко нашел дорогу к своему дому.
    Он очень волновался, подходя к своей квартире, но волнение это он как бы наблюдал со стороны, будто продолжая смотреть старый фильм, в котором нежданно-негаданно оказался участником событий. В глубине души ему все еще не верилось, что он и есть тот самый Антон Житкевич, который когда-то жил здесь, работал, любил, горевал и которого бросили в китайской больнице самые близкие ему люди… Вот и второй этаж, кожаная дверь. Тот же простенький электрический звонок. А вот замок новый. Ну и хорошо, ключей все равно нет.
    Дина чувствовала себя чудовищно напряженной; она не понимала спокойствия Ло, пусть даже напускного, и со страхом ждала бурной встречи, объяснений, выяснения отношений, драматических слез и рыданий… Но дверь отворила очень простая на вид и, похоже, совсем незнакомая Антону пожилая женщина. В лабиринтах его памяти ее не было… Он начал спрашивать про семью Житкевичей; вышел муж хозяйки, такой же пожилой и простоватый на вид, и объяснил, что они никого здесь не знают, недавно переехали в Москву с Украины. Эту квартиру они купили у молодого человека, по их сбивчивым описаниям напомнившего Антону Сергея Пономарева.
    Итак, квартира продана, все концы обрублены. Нет, не все: можно обратиться в милицию, в паспортный стол. Там скажут, куда выписались старые жильцы… Но это было уже слишком для Антона; он совсем не хотел начинать поиски с официальных инстанций, чтобы случайно не навредить ни себе, ни некогда близким людям, а потому решил оставить разговор с властями на самый крайний случай.
    Пойти к соседям? Но о чем бы он ни стал их расспрашивать, наверняка начнутся лишние разговоры, пересуды…
    Значит, остается одно: разыскать отца. Антон истово надеялся, что Николай Васильевич жив, хотя и не знал, как у него хватит духу предстать перед ним совсем с иным лицом и с чужой биографией.
    Снова поймали такси, подъехали к старому дому на Арбате. Знакомый двор. Но теперь уже Антон поднялся по известной ему до последней выщербленной ступеньки лестнице и, едва переводя дух, остановился еще перед одной дверью. Но квартира за ней казалась вымершей: никто не отозвался на трель звонка, ничьи шаги не раздались в пустынном холле, ничей старческий голос не окликнул посетителей: «Кто там?…» Антон загрустил, но быстро взял себя в руки, и следующий отрезок пути они с Диной — замершей и точно заледеневшей от напряжения, испуганной тем, что им еще предстояло, и всей этой тяжелой историей, — проделали на электричке до станции с милым подмосковным названием Тучково. Не будучи уверенным, что отец все еще находится там, Антон все же хотел навести справки в том месте, где оставлял Николая Васильевича перед отъездом в Пекин. Если бы и эта ниточка не сработала, пришлось бы идти в институт, где он когда-то работал, обращаться к властям и вообще закручивать тугую спираль официального расследования, которого им с Диной так хотелось избежать…
    Незадолго до ужина Николай Васильевич сидел за своим письменным столом. Бумаги были разбросаны перед ним в нормальном для всякого пишущего человека творческом беспорядке, перьевая ручка — он до сих пор не признавал шариковых — застыла в руке, а сам ученый задумался над посвящением, с которым он хотел обратиться к покойной жене. Работа над мемуарами подходила к концу, ему было жаль расставаться с милыми сердцу именами, и теперь он уже сам искусственно оттягивал ту минуту, когда пришлось бы поставить на листе точку.
    В комнате было еще светло, балконная дверь выходила прямо в лес, и все вокруг напоено было свежим весенним воздухом. Заходящее солнце пробивалось сквозь листву березы, стучавшей в окно; тонкие шторы едва колебались от дыхания лесного ветерка. Николай Васильевич думал о том, что если бы он еще верил в существование счастья, то представлял бы его себе, наверное, именно так: лес, вечер, одиночество и покой…
    В дверь постучали, и он вздрогнул от неожиданности, нехотя оторвавшись от своих дум. Кто бы ни были эти поздние гости, они были для него незваными и нежеланными. Но, верный своему интеллигентному гостеприимству, он натянул на лицо улыбку и отворил дверь. Перед ним в полутемном коридоре клиники стояли незнакомые молодые люди — коренастый, светловолосый молодой человек и изящная девушка восточной наружности.
    Николай Васильевич был удивлен, но мужчина назвал его по имени, сказал, что у них к нему важное дело, и старик, покорно склонив голову, шире распахнул перед ними дверь, приглашая войти.
    Странные гости, повинуясь его сдержанному жесту, уселись в кресла перед его столом и молча переглянулись. Казалось, они не знали, с чего начать, но Николай Васильевич не собирался помогать им. Он терпеливо ждал их первого слова, со скрытым любопытством разглядывая нежданных посетителей. Молодой мужчина показался ему чем-то неуловимо знакомым, но малоподвижное лицо с неестественно стянутыми чертами (точно после операции, мельком подумал старик), светлые глаза с короткими ресницами и темные брови ни о чем не говорили ни его сердцу, ни его памяти.
    Парень был очень серьезен, почти деловит. Николай Васильевич ждал от него объяснений визита, но тот вдруг резко, будто бросаясь в воду, спросил:
    — Скажите, пожалуйста, вам известно, где сейчас находится ваш внук Костя?
    На мгновение старому ученому стало страшно, но потом он понял, что, если бы с мальчиком случилась какая-то беда, о ней, скорее всего, в первую очередь сообщили бы матери, и он узнал бы обо всем от своей невестки, а не от посторонних людей. А потому он чуть приподнял старческие выцветшие брови и, всем своим видом давая мужчине понять неуместность такого праздного любопытства, спокойно ответил:
    — Костик учится за границей. А почему вас это интересует, молодой человек?
    Тот оставил его вопрос без ответа — надо же, а казался вполне хорошо воспитанным! — и задал очередную загадку:
    — В какой стране?
    — В Швейцарии, — уже начиная сердиться и теряя терпение, ответил Николай Васильевич. — А вы, собственно, по какому делу?
    — По семейному, — ответил молодой человек. Потом он сказал девушке несколько фраз на неизвестном Житкевичу языке, та заулыбалась, кивая, мужчина тоже улыбнулся в ответ, и в этой улыбке старому ученому вдруг почудилось что-то столь давнее и родное, столь милое, позабытое прошлое, что сердце его защемило, а на лбу выступили капли пота.
    — Так давно ли уехал Костик?
    Нет, этого просто не может быть. Николай Васильевич отер пот со лба и строго, сурово взглянул на допрашивающего его человека. Костик?… Так называл своего сына Антон. Нет, он не станет сейчас вспоминать, ему вредно думать об этом. Где его сердечные капли?…
    Но он не пошел за каплями, а еще раз внимательно вгляделся в гостя — отчего-то казалось, что разгадка совсем близко, рядом, и что новость — хорошая, замечательная — уже стучится в его дверь. Какой знакомый у этого мужчины голос, и в интонациях проскальзывает что-то очень близкое… Какая чепуха, однако, лезет в голову! Просто этот молодой человек мог бы быть ровесником Антошки, вот и все.
    — Мне не нравится ваше ничем не объяснимое любопытство, — строго сказал он, еще пристальнее всматриваясь в гостя. — Я, конечно, отвечу вам, но предупреждаю, что это будет мой последний ответ, если вы не раскроете причины вашего визита. Так вот, Костик, — он невольно подчеркнул это слово, — уехал в Швейцарию год назад. Теперь, может быть, вы объясните, какое у вас ко мне дело?
    Гости молчали, точно не зная, что сказать, и пожилой человек вновь заволновался. Настороженность взяла над ним верх, и он спросил очень нервно, нашаривая наконец на тумбочке пузырек с каплями:
    — Кто вы? Откуда?
    — Мы из Китая, — быстро ответил молодой человек, перехватив взглядом жест старого профессора и с невольной жалостью, почти со стыдом наблюдая за его манипуляциями с лекарством. — Поверьте, то, о чем мы спрашиваем вас, очень важно для нас… и для вас тоже. Не могли бы вы рассказать нам, что вам известно о вашем сыне?
    Николай Васильевич вздрогнул и насторожился еще больше:
    — Антон погиб в авиакатастрофе в Китае. Но почему?…
    — А кто известил вас об этом? — вопрос был задан быстро, и Николай Васильевич не успел разобраться, остановиться, осмыслить происходящее.
    — Как — кто? Невестка, Светлана. Нет, точнее, не так: сначала я сам услышал о катастрофе по телевизору, но тогда еще оставалась надежда… — Николай Васильевич и сам заговорил быстрее, ему вдруг показалось очень важным припомнить все дело до мельчайших подробностей и сообщить о них этим странным людям, приехавшим как раз из той страны, где он потерял сына. — А потом Светлана вместе с Сергеем, ее нынешним мужем, а тогда партнером Антона по бизнесу, летала в Китай на опознание. Они и подтвердили мне, что все кончено, надежды нет… Антона среди выживших не оказалось…
    Житкевич-старший отвернулся, его губы побелели, а рука, так и не сумевшая справиться с флакончиком лекарства, мелко-мелко задрожала. Антон быстро поднялся с кресла,подошел к отцу и положил руку ему на плечо. У него больше не было сил затягивать эту сцену.
    — Папа, ты не узнаешь меня? Неужели ты так меня и не узнаешь?
    Если бы гром прозвучал среди ясного неба, если бы потолок обрушился сейчас на старика, и тогда Николай Васильевич не был бы так потрясен и растерян. Никто, ни один человек в мире не мог бы сказать ему этих слов, кроме… Кроме того, кто погиб в небе над Китаем. Но он не видел своего сына мертвым, а значит, всегда в душе надеялся, что еще услышит эти слова. И, подчиняясь флюидам, которым нет даже и названия на человеческом языке, повинуясь той странной энергии, тому зову крови, который исходил сейчас от этого незнакомого, но странно близкого человека, старик прижался к его плечу и заплакал.
    Он плохо помнил, что было дальше…
    Окончательно Николай Васильевич пришел в себя, когда уже полулежал на диване, заботливо обложенный подушками, а в воздухе витал аромат успокаивающих средств, и рука его находилась в ладонях странного гостя. Ничему не веря до конца, но при этом доверяя не своим глазам, не узнававшим сына, а какому-то чутью, подсказывавшему истину, отец смотрел в незнакомое ему лицо и слушал, слушал, слушал…
    А Антон, очень тихо, без всякой логики и порядка, рассказывал о том, что успел вспомнить его двойник, китаец Ло, и что ему самому теперь виделось сквозь странную дымку забвения:
    — Хочешь, папа, я расскажу тебе о том, где мы жили, в какой школе я учился, какие гирлянды ты делал на Новый год?… Помнишь, мы рисовали с тобой анатомическое строениечеловека в моих школьных тетрадях и ты рассказывал мне о медицине будущего? А помнишь, какие бусы я подарил маме на первую в жизни студенческую стипендию?… — но тут он запнулся и помрачнел, отступив от края пропасти, в которую еще не готов был заглянуть. — Нет, про маму я рассказывать не буду. Мне очень горько вспоминать о ней до сих пор. Это несправедливо, что она так рано умерла.
    — Нет, — растерянно возразил Николай Васильевич, — все случается так, как должно случиться. Она все равно не пережила бы твоей гибели. Но ты говори, говори… — и он жадно слушал, не замечая, что уже обращается к незнакомому парню, как к сыну.
    И Антон говорил. Он перечислял имена их друзей, вспоминал, как они ездили отдыхать всей семьей, приоткрывал перед ним маленькие священные тайны, которые хранятся в каждом семейном доме. А Николай Васильевич, недоверчиво рассматривая молодого человека, вдруг прерывисто вздохнул, обнял его, провел ладонями по волосам и лицу и, конечно, нащупал швы, бережно спрятанные косметическими хирургами за ушными раковинами.
    — У меня новое лицо, папа. Меня слепили заново из того немногого, что оставалось от твоего Антона после катастрофы. Это сделал отец вот этой самой девушки. Они приняли меня в свою семью, дали мне все возможное и заменили всех тех, кого я был лишен.
    Старик растроганно обернулся к Дине, и та поклонилась ему медлительно и по-восточному изысканно. А Антон тем временем, не давая ему времени опомниться, продолжал:
    — Папа, давай восстановим кое-что. У меня были проблемы с памятью — полная амнезия. И сейчас мне многих сведений не хватает. Ты только не удивляйся: я буду задавать тебе вопросы, самые разные. Хорошо?
    Николай Васильевич кивнул и, подчиняясь хаотичным расспросам сына, рассказал ему про «металл с памятью», про то, что слышал об изобретении Лаптева, и о том немногом, что знал от Светланы и Сергея, от Насти, от немногих коллег Антона, с которыми виделся на поминках…
    avatar

    Сообщение в Ср Июн 26, 2013 10:20 am автор Lara!

    Он подробно поведал историю о том, как Света и Сергей ездили в Китай, как отчаянно он расспрашивал их по возвращении о том молодом выжившем парне с татуировкой, как хотел сам его увидеть, надеясь, что, может быть, это все-таки и есть Антон, которого он, как врач, смог бы выходить. Но Сергей уверял, что это был явно нерусский человек,определенно азиатского типа, да еще и со странной какой-то татуировкой. И было бы большой глупостью делать вид, что они его узнали, лишая тем самым настоящих родственников счастья найти своего собственного сына или внука, живого и невредимого… Николаю Васильевичу ничего не оставалось, как отступиться. Теперь-то он понимает, что сердце его было вещим, но тогда… Ох, если бы вернуть все назад!..
    Антон не стал ничего скрывать и рассказал отцу всю правду о своем бывшем друге. Сергей отлично видел, что лежавший перед ним в коме человек был европеец, более того,он прекрасно знал об этой татуировке — знал единственный среди всех! — и даже сам отвел его к мастеру. А Светка… что ж Светка! Она никогда не любила мужа, внутренний голос, чутье нежности и преданности ничего не могли подсказать ей. Да к тому же татуировка, видимо, сбила ее с толку — вряд ли Сергей поделился с ней этим секретом своего бывшего друга… Нет, Пономарев не стал бы рисковать: он твердо и решительно вычеркнул Антона из списка живых, и так это и должно было оставаться навечно.
    Отец с сыном проговорили почти до утра. Антон, если успевал, переводил для Дины самые важные места их беседы, и она сидела, затаив дыхание и время от времени отирая слезы, бережно прикасаясь то к руке своего Ло, то к старой, покрытой коричневыми пигментными пятнами руке будущего свекра.
    Антону казалось, что в его сознании сложились вместе все недостающие части головоломки. То, что с ним случилось, не просто насмешка судьбы, это еще и человеческий замысел. Произошло предательство. Предатель — лучший друг, укравший у него все — жизнь, имя, жену и сына, любимое дело и даже деньги. Деньги — самое малое из всего этого, но именно ради них, видимо, и затевалась вся эта подлая игра с неузнанным, забытым в китайской больнице человеком…
    Утром они позавтракали в большой столовой. Николай Васильевич оформил у администратора питание своим гостям — им нужны были силы, чтобы определиться, как жить и действовать дальше. Антон не представлял еще пока всего алгоритма дальнейших шагов, но главное было ему уже известно и вселяло в него сдержанный оптимизм: Дина по-прежнему с ним; отец жив; сын здоров и учится в спокойном и безопасном месте.
    Самым темным вопросом оставалась пока судьба фирмы и принадлежавших ему средств. Надо было найти кого-нибудь из старых коллег, восстановить статус-кво. Но легко лиэто будет сделать человеку с измененной внешностью и документами на другое имя? К тому же он совсем не помнил, как делился по первоначальным условиям капитал, как планировалось распределять прибыль, где хранились основные документы…
    Они продолжали разговаривать после завтрака уже в комнате клиники и вновь не заметили, как пролетел за разговорами день. Но когда на сад за окном спустились майские сумерки, в дверь вдруг торопливо стукнули, и она быстро приоткрылась.
    — Николай Васильевич, вы дома? — прозвучал негромкий ласковый голос, и на пороге показалась тонкая девичья фигурка, затянутая в джинсы. Рассыпанные по плечам каштановые волосы, широко распахнутые глаза, спортивный рюкзачок на плече…
    Девушка быстро вошла в комнату и с недоумением оглядела незнакомую компанию. Антон узнал ее сразу же, как только она переступила порог; ее появление оказалось тем недостающим звеном, которое замкнуло всю цепь его воспоминаний. Память высветила и умное бородатое лицо профессора Лаптева, и давний разговор о его изобретении, и переданный ему на определенных условиях патент…
    — Настя! Настюха! — вырвалось у Антона, и он бросился обнимать ее.
    Девушка недоверчиво отстранялась от незнакомца, Дина ревниво хмурила брови — Ло никогда не упоминал при ней ни о какой Насте! — И вся эта сцена, должно быть, затянулась бы надолго, если бы молодым хохотом не разразился вдруг Николай Васильевич и не кинулся спасать девушку от медвежьих объятий сына.
    — Довольно, довольно! — повторял он. — Отпусти ее, раздавишь!
    Настя пристально посмотрела на незнакомца, потом перевела взгляд на старого ученого и, заметив его сияющие глаза, решив, что опасности нет, потребовала:
    — Николай Васильевич, выручайте! Ничего не понимаю, ничего не могу осмыслить. Это кто?
    — Только не падай в обморок, Настена. Это Антон. Наш Антошка! — Голос отца звенел от счастья, а девушка, оцепенев и перестав понимать уже вообще что бы то ни было, затаила дыхание и впилась глазами в незнакомые черты.
    Антон решил, что пора вмешаться.
    — Настенька, милая, твой дедушка просил меня за тобой присматривать, да вот, к сожалению, мне пришлось незапланированно задержаться в Китае, — с мягкой улыбкой сказал он. — Прости, что так надолго. Рассказывай, как ты тут без меня, как твоя учеба, друзья?
    Голос был почти родным, интонации знакомыми — только Антон мог разговаривать с ней с такой нежностью… Настя обняла его и почувствовала под руками знакомые сильные плечи, крепкую шею, особенный, только ему присущий запах русых волос. Уронив голову ему на грудь, она заплакала так, как не плакала с детства. Ее сердце, вопреки здравому смыслу, вопреки чужому лицу, смотревшему сейчас на нее, подсказывало: это и вправду Антон! И все-таки разум отказывался верить в возможность происходящего.
    Впрочем, есть ведь возможность проверить. Слезы ее мгновенно высохли, и, глядя на незнакомого парня в упор, она сказала, против воли своей истово желая, чтобы он с честью прошел это испытание:
    — А я твои бумаги с печатями так и храню. Уверена была, что все это уже никому не нужно, и все же хранила… Так, на всякий случай.
    — С печатями? Консолидированный пакет акций?! И что, они так и валяются у тебя в дедушкином серванте? Ну, Настасья, пороть тебя некому! Такие важные документы — и ты так и не удосужилась отнести их в банк…
    Пауза повисла между ними — и тут же испарилась, разорванная пронзительным криком Насти:
    — Антон!!! Это Антон!!! Николай Васильевич, миленький, это наш Антошка! Про эти бумаги никто, никто не знал, кроме него…
    Эпилог
    У кромки воды на одном из швейцарских озер, на пляже дорогого курорта, сидели трое: коренастый мужчина среднего роста с веселыми голубыми глазами на загорелом лице, изящная девушка азиатского типа и худенький светловолосый мальчик. Мальчишка, явный непоседа, весело переходил с языка на язык; отцу он втолковывал что-то по-русски, девушку убеждал искупаться с ним на хорошем английском. А молодые люди перекидывались фразами на китайском, попутно обучая мальчика азам сложного и красивого древнего языка.
    Они смеялись, обнимались, подшучивали друг над другом, говорили все разом, и этот коктейль из разноплеменных наречий висел в воздухе, насыщая атмосферу искренней радостью, любовью и сердечностью. На них с удивлением и удовольствием посматривали туристы, бродившие вокруг, а один даже наставил на веселую троицу любительскую камеру — такой беззаботной и яркой выглядела вся эта курортная картинка, что ему захотелось непременно увезти ее с собой на память в Нью-Йорк. А семья между тем заспорила, куда поехать кататься. Мальчик настаивал на виндсерфинге, девушке хотелось нанять катер, а отец семейства просто дурачился и поддерживал общее веселое настроение. Ему было хорошо. Когда жара стала уже нестерпимой, он стянул с плеч то немногое, что на них еще оставалось — легкую футболку из качественного белого хлопка, — и подставил спину прямым солнечным лучам. На спине, выше лопатки улыбалась прохожим большая лукавая морда искусно изображенного кота.

    конец

    Сообщение  автор Спонсируемый контент


      Текущее время Пт Окт 20, 2017 12:21 pm